Вот здесь хорошо написано

Возможно, это народная этимология, но “счастье” — это от слова “сейчас”. Что это значит? Вот рисунок из журнала — три картинки рядом. Человек сидит за компьютером, а думает о гольфе. Человек играет в гольф, а думает о сексе. Человек занимается сексом, а думает о компьютере. Замкнутый круг. Так вот, счастье — это когда ты целиком в сейчас, а не где-то ещё. Если отбросить физическую боль, все наши страдания сфабрикованы умом из мыслей о прошлом и будущем. Но там всегда будет достаточно материала, чтобы сделать нас несчастными, потому что в будущем — смерть, а в прошлом — всё то, что сделало её неизбежной. Несчастье — “не-сейчастье” — это состояние ума, констатирующего, что жизнь не удалась вчера и вряд ли удастся завтра. Если забыть про это, оказаться там, где ты есть, и, как выразился Набоков, “узнать свой сегодняшний миг” — это и есть счастье, которое практически всегда доступно. Это “тайная свобода” Пушкина — у него именно об этом стихи, а не “о природе”. Такое счастье ни от кого не зависит и его никто не может отнять. Но за него надо идти на бой не то что каждый день, а каждую секунду. Это, конечно, парадокс, потому что воевать там не с кем, а бой выигрываешь уже в тот момент, когда вспоминаешь, что на него надо идти. (Виктор Пелевин, из интервью)

Одна женщина описывала, как в Швейцарии отправилась на прогулку в горы с Лениным. Задыхаясь от крутого подъёма, поднялись они тогда на вершину и уселись на камне. Казалось, взгляд Ильича впитывал каждую чёрточку горной альпийской красоты. Молодая женщина с волнением представляла себе, как поэзия по чуть-чуть наполняет душу Ленина. Вдруг он вздохнул и произнёс: «Ох, и гадят нам меньшевики».

«Психоаналитики склонны объяснить случаи, когда человек забывает имена, путает лица и тому подобное, тем, что в подсознании они ассоциируются у него с чем-то неприятным. Если так, я, должно быть, чувствую неприязнь к огромному числу людей» — Герберт Уэллс, американский писатель

Тяга к приключениям может быть способом избежать главного приключения в твоей жизни. Настоящее приключение происходит само по себе. И это не то, чем возможно управлять. Вы так много не знаете о себе: кто вы, как случилось, что вы родились, чем и почему вы сейчас занимаетесь, куда направляетесь, каковы смысл и цель вашей жизни, вашей смерти, вашего будущего? Есть ли у вас прошлое, есть ли у вас будущее? Как случилось, что вы живете в смятении и печали, хотя все ваше существо стремится к счастью и покою? Сама жизнь — встреча с неизвестным, сама наша жизнь — приключение. А приключение — как раз и означает: встреча с неизвестным. (Ошо, индийский духовный лидер)

В главе “Эмпатия: взгляд из окна вашего пациента” я рассказывал свою любимую клиническую историю. У моей пациентки на протяжении всего её подросткового возраста были тяжёлые, изматывающие отношения с отцом, который во всём видел лишь плохое. В надежде на примирение и перемены, она с нетерпением ждала, когда отец повезет её в колледж и они смогут побыть вдвоём несколько часов. Но предвкушаемая поездка обернулась катастрофой: отец остался верен себе и долго ворчал об уродливом, загаженном мусором ручье, бегущем вдоль дороги. Она же не видела никакого мусора, ей казалось, что ручей прекрасен и чист. В результате девушка отказалась от мысли наладить отношения и погрузилась в молчание, и они провели остаток поездки (и жизни), отвернувшись друг от друга. Много лет спустя она снова там ехала, и была поражена, увидев, что там два ручья — по одному с каждой стороны. «На этот раз я была за рулём, — сказала она. — И ручей, который я видела, был именно таким, каким описывал его мой отец». Но к тому времени, как она посмотрела из отцовского окна, было уже поздно: её отец умер... (Ирвин Ялом , “Как я стал собой. Воспоминания”)

В моём представлении риск — не более чем условность. Возьмём, например, такого человека, как скалолаз Алекс Хоннолд. В 2017 г. он совершил своё первое одиночное восхождение на пик Эль-Капитан в Йосемитском национальном парке. Многие решили, что этот парень — псих. Что ему надоело жить. Однако через год вышел и получил «Оскара» документальный фильм об этом восхождении. Алекс прославился, начал сниматься в рекламе, и внезапно люди перестали рассуждать о том, чокнутый ли он. Без славы и богатства он был безбашенным экстремалом. С ними стал опытным и рассудительным спортсменом, трудягой и профи, который путешествует по миру и получает деньги за то, что выбирается на природу. Он перестал быть дурным примером, а стал источником вдохновения! Разумеется, сам Хоннолд никогда не оценивал себя так: это видели в нём другие. Посмотрев фильм и почитав интервью, люди совершенно иначе стали оценивать шансы на успех его восхождения, а чужие мнения о последствиях неудачи (тяжёлые травмы или смерть) поблекли на фоне того, как для Хоннолда выглядел триумф. А Хоннолд… остался тем же самым человеком, каким был задолго до того, как мы услышали его имя. Изменился только объём наших знаний о нём. (Арнольд Шварценеггер, “Будь нужным: Семь правил жизни”)

Известна шутка Бернарда Шоу: «Белый американец, по сути, вынуждает негра чистить сапоги, а потом делает из этого вывод, что тот ни на что не годится, кроме как чистить сапоги». Тот же порочный круг мы обнаруживаем во всех аналогичных обстоятельствах: когда индивида (или группу индивидов) держат за низшего, значит он и есть низший. Но нужно условиться о значении глагола “быть”. Подмена в том, что ему придают субстанциальное значение, тогда как он имеет гегелевский динамический смысл: быть — это стать, это быть сделанным таким, каким мы являем себя. Да, сегодня женщины в целом суть низшие существа по сравнению с мужчинами, то есть их положение открывает перед ними меньше возможностей. Вопрос в том, суждено ли такому положению вещей длиться вечно. (Симона Дэ Бовуар, “Второй пол”)

Чтобы написать о штурме Перекопа, последнем крупном сражении Гражданской войны, Марина Цветаева начала искать в эмиграции его участников. Спустя долгое время, поэтессе наконец удалось найти одного белогвардейца, принимавшего участие в обороне позиций против Красной армии. Однако диалога между ними не вышло. Мужчина, который теперь работал на заводе, в ответ на просьбу Цветаевой о встрече, с извинениями написал: «По субботам мы пьём, в иные же дни некогда. А так как при вас пить неловко, то значит, потеряем мы свой единственный день отдыха...»

«Что может быть более мерзким, чем половое общение. Стоит только описать в точности этот акт, чтобы вызвать ужаснейшее отвращение. Какое же извращение человеческой природы возвеличивание и восхваление этого акта и частей тела, нужных для него!» — Лев Толстой, отец 13 детей

«Опыт — это не то, что происходит с человеком, а то, что делает человек с тем, что с ним происходит» — Олдос Хаксли

Жизнь Сталина, казалось, была бесконечна, она — почти как вселенная — не имела ни начала, ни конца. О, этот март пятьдесят третьего! Первого марта в нашу лагерную зону протянули радиотрансляционную линию. Помните ли вы эту паузу в радиопередачах третьего марта?! Эту неимоверно, невероятно затянувшуюся паузу, после которой не было ещё сказано ни одного слова-только музыка… Только эта чудесная, эта изумительная, эта необыкновенная музыка!!! Без единого слова, сменяя друг друга, Бах и Чайковский, Моцарт и Бетховен изливали на нас всю похоронную грусть, на какую только были способны. Для меня эта траурная музыка звучала как ода “К радости”. Один из них! Кто? Неужели? Господи, неужели он?!! И чем длиннее была эта невероятная музыкальная пауза, эта длинная увертюра к неизвестному, тем больше я укреплялся в уверенности: Он! Наверняка Он! И наконец-то знакомый, скорбный и торжествующий голос Левитана: «Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза…» Передавался первый бюллетень о состоянии здоровья Сталина. А после следующего бюллетеня, в котором было сказано: «дыхание Чейн-Стокса» – мы кинулись в санчасть, где потребовали от главврача собрать консилиум и – на основании переданных в бюллетене сведений – сообщить, на что мы можем надеяться… Они совещались в кабинете нестерпимо долго – минут сорок. Мы сидели в коридоре и молчали. Меня била дрожь, и я не мог унять этот идиотский, не зависящий от меня стук зубов. Потом дверь, с которой мы не сводили глаз, раскрылась, оттуда вышел главврач. Он весь сиял, и нам стало все понятно ещё до того, как он сказал: «Ребята! Никакой надежды!!» (Лев Разгон, мемуары “Плен в своём отечестве”)

Самое печальное — это человек, глубоко чувствующий, но не имеющий дарования, чтобы выразить то, что чувствует. Поэт может испытывать невыносимые страдания, но у поэта по крайней мере есть возможность перенести это в стихи. А есть умные и тонкие люди, понимающие какие-то важные вещи касательно собственного существования, касательно религии, любви и другого, но лишённые подобного таланта. И они сами понимают, что таланта у них нет, что они обречены держать все страдания в себе, понимают, что выразить их они не способны... По-моему, это самое страшное. (Вуди Аллен, “Вуди Аллен: Интервью. Беседы со Стигом Бьоркманом”)

На равнине в земле Сеннаар люди всем миром строили башню. Всё человечество — в едином порыве к единой цели, в своей благородной мечте, которую они воплощали в реальность все вместе, в те времена, когда не было армий, оружия и битв. И Господь опустил на них взгляд с небес и увидел растущую башню, воплощение единой мечты человечества, угрожающий вызов божественному началу. И сказал Господь: «Вот, один народ… и вот что начали они делать… и это только начало того, что смогут вершить они по своему разумению. И отныне и впредь не будет им ничего неподвластного». Его собственные слова, в Его Библии. Книга Бытия, глава одиннадцатая. И наш Господь так испугался, что рассеял единый народ по всей земле, и смешал языки, чтобы отныне и впредь чада Его стали друг другу чужими. Что же, наш всемогущий Господь так не уверен в своём всемогуществе? Господь, который настроил сынов своих друг против друга, чтобы сделать их слабыми. И этого Бога нам полагается чтить? (Чак Паланик, “Призраки”)

Когда известного американского проповедника Джимми Сваггерта застукали в машине с проституткой, он не стал оправдываться, а просто заявил: «Господь сказал мне, что это не ваше дело».

Если вы не можете понять, почему у вас сегодня так радостно на душе, то вот вам ответ: сегодня день рождения у Франца Кафки! Родился он в Праге 1883-го года. Тогда для Франса всё только начиналось и всё ещё было возможно. До смерти оставался 41 год.

«Найдите хотя бы один памятник счастливому человеку. Вот, мол, памятник человеку, который смог красиво и счастливо прожить свою жизнь. Глядите на него, потомки! Нет такого...» — Александр Довженко, из дневника

Вспомним великого диктора Второй мировой войны Юрия Левитана. На протяжении четырёх лет войны люди с замиранием сердца слушали его фронтовые сводки. Жизнь его превратилась в круглосуточный радиоэфир. Был даже такой анекдот. У Сталина спрашивают: «Когда закончится война?» Тот ответил: «Когда Левитан скажет!» Всё, о чем мечтал министр пропаганды Геббельс, — это взять Москву, поймать Левитана и заставить его прочитать, что Москва пала. За голову диктора объявили огромное вознаграждение, немецкие бомбардировщики прицельно бомбили здание Радиокомитета, поторопившись, объявили о гибели главного диктора. А через полчаса — опять: «ГОВОРИТ МОСКВА! Работают все радиостанции Советского Союза!» Левитана прятали, охраняли, шифровали, он читал фронтовые сводки из секретного бункера в Свердловске. Никогда больше диктор не играл такой огромной роли в жизни народов и каждого отдельного человека, его называли «стратегический голос Советского Союза», говорили, что голос Левитана равносилен целой дивизии, хотя он никогда не держал в руках оружия. Но вот что удивительно: после войны его карьера пошла на спад. Ему давали текст, он начинал читать, и у людей мороз по коже — что, опять война? Слишком много металла в голосе для мирной жизни, слишком чеканные фразы. «Живей! Живей!» — говорили ему, а он уже не смог перестроиться на мирный лад. Жизнь его продолжалась дальше, а голос так и остался на войне. (Марина Москвина, “Учись слушать”)

Раз пришёл ко мне пожилой человек, в плаще поношенном, в шляпе измятой, борода нечесаная, палка огромная. Ночлега и приюта он от меня потребовал, потому что я писатель, а он поэт. Я сам открыл ему калитку, и мне было неудобно закрыть её у него под носом, пришлось впустить. Началась у него эта бродячая жизнь будто бы с того, что он собрался лишить себя жизни, повеситься, но в последний момент вдруг передумал и так решил жить, как уже как бы после себя, считая, что с собой он покончил, а жить просто свидетелем. Не возвращаясь домой, он отломил сук, на котором хотел повеситься, сделал его своей палкой, взял с собой вот эту палку и пошёл прочь, в пространство. И вот уже скоро будет 20 лет, как он идёт, ночуя летом под кустом, зимой у добрых людей, читая им за хлеб и соль свои стихи... Мне он тоже много читал. Три дня я слушал его рассказы из своей жизни и стихи. Первый день пребывания поэта я негодовал, второй раздумывал, в третий пришёл к заключению: «Не стоило! — думал я, — он ошибся, что отломил сук, надо было повеситься». (Михаил Пришвин, из записной книжки)

Ландсберг больше напоминал военный клуб, чем тюрьму. Каждый заключённый имел в своём распоряжении одну или две комнаты. Они принимали гостей, собирались вместе, беседовали, курили, играли в карты и получали от тюремщиков любые деликатесы. Так что обитатели первого этажа тюрьмы были бы совершенно счастливы, если бы не надоедливая привычка «человека со второго этажа» беспрерывно выступать с речами. «Человек со второго этажа» — это, конечно, Адольф Гитлер, попавший в Ландсберг за свой неудавшийся путч. И вот однажды заговорщики, проживающие внизу, провели «военный совет», обсуждая методы защиты от его красноречия. Грегору Штрассеру пришла в голову замечательная идея — убедить Гитлера написать книгу. Адольфу стали мягко и тактично намекать, что он просто обязан оставить после себя мемуары. И довольно скоро тот клюнул на эту приманку, засев за свой “Майн Кампф”. С этого момента Штрассер и другие «джентльмены с первого этажа» могли спокойно пить и играть в карты. (Отто Штрассер, из воспоминаний)

Стивен посещал лекции двух знаменитых физиков, Ричарда Фейнмана и Марри Гелл-Мана. За их джентльменским поведением по отношению друг к другу скрывалась кровная вражда. Стивен присутствовал в тот момент, когда Фейнман объявился на первой из курса лекций Гелл-Мана. Заметив, что Фейнман вошел в аудиторию, Гелл-Ман сообщил, что посвятит этот цикл лекций обзору современного состояния физики элементарных частиц, и стал монотонно читать по бумажке. Через десять минут Фейнман поднялся и вышел из аудитории. Тогда Гелл-Ман издал глубокий вздох облегчения и заявил: «Замечательно, а теперь мы можем заняться делом!». И начал рассказ о собственных последних исследованиях. (Джейн Хокинг, жена физика Стивена Хокинга)