Вот здесь хорошо написано

Андрей Белый обладал не самой лучшей памятью. Рассказав какую-нибудь историю, он мог ту же о ней забыть и снова начать пересказывать. Так, однажды он пять раз за вечер пересказывал Владиславу Ходасевичу одну и ту же историю. После пятого повторения (каждое — минут по сорок) Ходасевичу поплохело, он встал, направился в свою комнату и там упал в обморок. И годы спустя он не мог забыть, как Белый, пока его приводили в чувство, ломился к нему в дверь с криками: «Пустите же, я вам хочу рассказать...»

«Прежде я говорил себе: я сделаю нечто важное и значительное из моей жизни; а теперь говорю, — как бы только не совсем изгадиться и не напортить в то короткое время, которое остаётся» — Лев Толстой, из письма

«Вот и старость пришла. А где же мудрость?» — Давид Дар, из дневника

В музее Сталина в Гори была одна замечательная фотография 1907 года. На ней ещё молодой Сталин — двадцати восьми лет — стоит возле гроба своей первой жены. Она была так молода и обладала ангельской, чистой красотой даже в смерти, и он стоит, наклонив голову, с выражением горя на лице и черные волосы падают в беспорядке на лоб. Я видела эту фотографию не раз, но директор музея сказал, что они «сняли её, так как волосы там не в порядке». О, святая глупость! Им нужно было, чтобы он выглядел уже тогда, как на монументах, — огромным, толстым, тяжёлым, каким он не был даже в старости… (Светлана Аллилуева, дочь Сталина)

Кажется, теперь у нас нет никакого Бога. У нас нет доверия к политике в какой-либо форме. С философской точки зрения мы в открытом море. И мне кажется, что мы не хотим ничего нового. Мы правдами и неправдами пытаемся из тех вещей, которые знаем, соорудить какую-то цивилизацию, которая поможет нам выдержать всё это и дожить до будущего. Нам не нужно новое. Нам хватает нового. Хватит! Думаю, мы будем гораздо более довольны жизнью, когда сможем принять, что жизнь — это хаос. Десять или пятнадцать лет назад это была ужасная мысль. Но, кажется, мы постепенно свыкаемся с мыслью, что жизнь является хаосом, и больше тут ничего не скажешь: это хаос. Нет никакой структуры. Нет никакого замысла. Мы не эволюционируем. Мы должны извлекать лучшее из того, что у нас есть. (Дэвид Боуи, из интервью 2003 года)

Когда мне было девятнадцать, был я забит неудачами. А посему увяз я в пессимизме и решил отравиться. Пошёл на бульвар, сижу и думаю: «Прощай, жизнь!» И вдруг вижу: сидит рядом со мною старуха. Вытаращила глаза и молчит. «Что вам угодно?» — «Дай-ко мне свою левую руку», — так, знаете, повелительно… Долго она смотрела на ладонь мою и наконец говорит: «Осуждён ты жить» – так и сказала: «осуждён!» — «Осуждён ты жить долго и легко, хорошо». Я говорю: «Не верю в эти предсказания…» А она: «Потому, говорит, и уныло живёшь. А ты попробуй, поверь…» Спрашиваю: «Как это — верить?» — «А вот, говорит, остриги себе ногти и брось их в чужой огонь — костёр там на улице, пожар, или печь в гостях…» Потому ли, что умирать мне, в сущности, не хотелось или же потому, что баба эта внушила надежду, но самоубийство я отложил. Не прошло недели, как вспыхнул пожар против дома, где я жил. Привязал я к ногтям моим гвоздь и швырнул в огонь. «Ну, думаю, жертва принесена, — чем ответят боги?» Был у меня знакомый, он бил меня на биллиарде, как слепого. Предлагаю: «Сыграем?» Пренебрежительно спрашивает: «Сколько очков дать вперёд?» — «Ничего, ни нуля». Можете себе представить, что со мной было, когда я обыграл его! Ноги дрожали от радости. «Стой, думаю, совпадение?» Иду к недосягаемой даме, в которую был влюблён, — а вдруг и у неё выиграю? Выиграл, и с такой лёгкостью, что это испугало меня, да — так, что я сна лишился. Ещё одно совпадение? Или, может, когда человек потерял веру в себя, ему необходимо запастись верой в какую-нибудь ерундищу. (Максим горький, “Пожары”)

Я думаю, что брак есть не христианское учреждение. Христос никогда не женился, не женились и его ученики, и он никогда не учреждал брака. Обращаясь к людям, из которых одни были женаты, а другие нет, говорил: женатым, чтобы они не переменяли своих жен (разводясь), как это можно было по закону Моисея (Мф., V, 32), а не женатым, чтобы они, если могут, то лучше не женились бы (Мф., XIX, 10—12). Чем целомудреннее, тем ближе к учению Христа. И это всякий знает и чувствует всем существом. (Лев Толстой, из письма)

«Вы говорите — у вас вера. Какая это вера? А вот у меня есть дядька, так тот так верит, что когда в засуху идёт в поле дождя просить, то берет с собой зонтик и пальто, чтобы его на обратном пути дождик не промочил. Вот это вера!» — Антон Чехов, “Дуэль”

«“Сначала он перестал смеяться, потом улыбаться”. Это на первый взгляд наивное наблюдение одного из биографов Александра Блока как нельзя лучше демонстрирует схему любого жизненного крушения» — Эмиль Чоран, румынский философ

Бывает, что привычные декорации рушатся. Подъём, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, всё в том же ритме — вот путь, по которому легко идти день за днём. Но однажды встаёт вопрос “зачем?“. Всё начинается с этой окрашенной недоумением скуки. “Начинается“ — вот что важно. Скука является результатом машинальной жизни, но она же приводит в движение сознание. Скука пробуждает его и провоцирует дальнейшее: либо бессознательное возвращение в привычную колею, либо окончательное пробуждение... (Альбер Камю, “Миф о Сизифе”)

Георгий Иванов поражал всех своей способностью долго спать. Даже свою жену, которая писала: «Я проводила с Адамовичем не меньше времени, чем с ним. Мы с Адамовичем вставали рано, тогда как Георгий по скверной привычке спал до двенадцати». В эмиграции “сонливость” Иванова выросла кратно. Можно назвать это психологической реакцией на распад мира, бегством от ужаса. Она нашла своё отражение и в стихах: «Закроешь глаза на мгновенье [...] И нет ни России, ни мира, И нет ни любви, ни обид, По синему царству эфира Свободное сердце летит». Много лет спустя, Иванов рассказывал разным лицам о замысле автобиографической книги, придумав для неё неслучайное название — “Жизнь, которая мне снилась”… (Михаил Хлебников, “Иванова бегство”)

Я читала лекцию о женской жестокости по отношению к мужчинам. Всегда занимая сторону обиженных, я презирала привычку представительниц моего пола обвинять во всех бедах мужчин. Я отметила, что, если мужчина действительно такой злодей, каким его рисуют дамы, женщина также несёт за это ответственность. Мать — первый человек, который оказывает влияние на его жизнь, именно она взращивает в нём тщеславие и самомнение. Я утверждала, что женщина по природе непоследовательна: с самого рождения сына и до тех пор, пока он не достигнет зрелости, мать делает всё, чтобы привязать его к себе. Она боготворит в нём те самые черты, которые помогают его поработить — его силу, самолюбие и раздутое тщеславие. Но при этом ей не нравится видеть его слабым, она жаждет вырастить мужественного человека. Непоследовательность моего пола заставляет бедного мужчину метаться между кумиром и деспотом, любимцем и скотом, беспомощным ребёнком и покорителем миров. По факту именно женская жестокость делает мужчину тем, кто он есть. Когда она научится быть такой же самостоятельной и решительной, как он, когда она наберётся смелости исследовать жизнь, как это делает он, и заплатить за это положенную цену, она получит освобождение и поможет стать свободным ему. После этого мои слушательницы вскочили с мест и закричали: «Ты защитница мужчин, а не одна из нас!» (Эмма Гольдман, американская анархистка)

Познакомившись с Михаилом Зощенко, Шостакович начал проводить с ним много времени. Замкнутый характер писателя ему при этом не мешал. Когда, вскоре после свадьбы, у Шостаковича начались первые недоразумения с супругой, он, бывало, звонил Зощенко по телефону и просил о срочной встрече, не терпящей отлагательств. В таких случаях писатель, не прерывая работы, занимался своим делом, а взволнованный гость молча мерил шагами его кабинет. Через какое-то время он внезапно произносил: «Михаил Михайлович, спасибо за разговор, спасибо за разговор…». И исчезал так же неожиданно, как и появлялся.

«Здесь, в Гаграх, есть трактир “Не заходи, пожалуйста!”. Хозяин объясняет это название очень просто: пьяный увидит, рассердится, обязательно зайдёт...» — Константин Паустовский, из письма

«А вы знаете, что такое повесить себе крестик по-настоящему? Это значит — обречь себя загодя на крестное страдание, так, чтобы не было нежданно, если распнут. И в этом свобода состоит: если насильно поведут меня, то я как животное пропадаю, а ежели я приготовился и всякую минуту жду этого, то событие мне уже больше не страшно, я свободен...» — Михаил Пришвин, из записей

Человеку свойственно и естественно желать свободы. Бытовой, духовной, политической — “свободы от страха”. Свободы веры и мысли и уверенности в том, что его не могут в любой день ни за что ни про что посадить в тюрьму или расстрелять. Я не очень люблю политику, ещё меньше — политические термины, но глупое, случайно создавшееся в мозгу Муссолини слово “фашизм” кратко обозначает то, что я ненавижу. Каким бы другим словом это ни называлось и под каким бы соусом ни подавалось. Желаю человеку человеческой жизни. (Марк Алданов (1886 - 1957), писатель-эмигрант)

Некоторые думают: «Ну и что я могу купить тебе в подарок? У тебя всё есть». Я считаю, это просто отмазка. В мире до черта вещей, которые я хотел бы иметь. Приведу вам хороший пример. Как-то Мэри сделала мне замечательный подарок. Нечто такое, о чём никто другой и не подумал бы. Не знаю уж, каким образом ей удалось достать эту маленькую безделицу. Эта была газета, вышедшая в тот день, когда я появился на свет — так что можно было прочитать о том, что происходило в мире именно в тот день. Это был номер The Times от 5 сентября 1946 года. Она сказала при этом: «Это тебя займёт, дорогой. Можешь читать это, сидя на троне». Я подумал: какой милый подарок — просто безделица. Всего лишь ворох бумаги, а так чудесно! И да, я люблю читать на горшке! (Фредди Меркьюри, из интервью)

После чтения русских писателей, я невольно спрашиваю, почему у них так много ненормальных героев? Откуда этот неповторимый мрачный бредовый колорит их книг?.. Эта тоска, эта ярость, и наконец, стон наполненных водой сапог, которые никогда не бывают сухими, отчего этот стон приобретает вселенский масштаб… Это чудо воздействия литературы, источник её магической силы становятся более понятными всего после нескольких дней, проведённых в России. В сущности, никакой колорит создавать и не надо... нет нужды ничего утрировать, сгущать краски. Всё так и есть! Перед глазами на каждом шагу... Как будто бы ты провёл рукой по затравленной, паршивой, изнывающей от голода и холода собаки. Более того, сегодня атмосфера вокруг всех этих людей, всех этих домов, вещей, всего этого нагромождения неотвратимых страданий и жестокости в тысячи раз более гнетущая и инфернальная, чем у всех «благополучных и преуспевающих» (всё познается в сравнении) Достоевских, вместе взятых. Раскольников? Да у русских каждый второй такой!.. Они просто рождаются такими... (Луи-Фердинанд Селин, “Безделицы для погрома”, 1937)

Каждый рассказ стоил мне большего труда, чем какое бы ни было место из всех моих писаний. Всякий с чутьём и вкусом, прочетший эти книжечки, скажет: «Да, ничего, просто, ясно». Но пусть попробует кто-нибудь написать такие же рассказы, тот увидит, как трудно даются эти достоинства, состоящие только в том, чтобы было просто, ясно. Жозеф же Местр пишет своему королю в 12-м году длинное письмо о войне и Петербурге и кончает письмо так: «Прошу ваше величество простить меня за длинное письмо, у меня не было времени написать короче». И когда вы станете употреблять время на то, чтобы делать вещи как можно короче, вы увидите, как это трудно. (Лев Толстой, из письма к Е. В. Львову)

«Я понимаю, что жить с семьёй — счастье. Но путешествовать с семьёю!!...» — Мария Башкирцева, из дневника