Вот здесь хорошо написано

«Ужасно положение нашего общества, живущего без религиозно-нравственного руководства. Если бы у Моисея была бы только одна заповедь: не убий, можно бы было надеяться на исполнение, но когда их десять...» — Лев Толстой, из дневника

Как мошенники стали жертвами Лили Брик В Москву как-то из Питера прикатил очень грамотный торговец живописью. Явился он по зову одного поэта, ибо работали на пару. И купили они так удачно несколько картин, что им ещё одну работу за почти бесплатно уступили. Глядя (уже дома у поэта) на эту почти абстрактную картину, торговец вдруг озарённо сказал: «А ведь это может быть вполне портретом молодого Маяковского работы Жегина!» Молча они друг на друга глянули и поняли с полувзгляда. Поэт взял трубку, чтобы позвонить Лиле Брик. Он у неё в гостях бывал и числился вполне приличным человеком, но такие нравственные мелочи немного стоили перед возможностью отменно заработать. Конечно, они сразу же были приглашены показать ценную находку. Лиля Брик не слышала от Маяковского о том, что был такой портрет, но сходство было, и старушка разволновалась. Узнав о цене, поахала, а чтоб ей подумать не спеша, этих гурманов живописи пригласила посмотреть на то, что у неё уже давно имелось. Среди прочего похвасталась она работой Пиросмани – хоть и небольшим холстом, однако же отменным примитивом. И застенчиво сказала, что картину эту обожает, что большие деньги на неё потратила и ценит более всего в своей коллекции. Потом они вернулись в комнату, откуда начали весь разговор, и Лиля Брик спросила, разливая кофе, до какой цены возможно снизить плату. Но торговец холодно сказал, что о деньгах уже не может быть и речи: так ему понравилась работа Пиросмани, что возможен только лишь обмен. Через час два этих жулика ушли с работой Пиросмани. Торговец тут же кинулся к ближайшей будке телефона-автомата, чтобы позвонить знакомому коллекционеру. Сумма обещала быть значительной. Разумеется, их пригласили приезжать немедленно. Фанатик-коллекционер, бумагу развернув, сказал восторженно: «Какое счастье!» И немедля пояснил: «Ну, наконец-то Лиля Юрьевна отделалась от своего фальшака». (Игорь Губерман, из воспоминаний)

Вступать в партию композитор Евгений Глебов не хотел. Он долго сопротивлялся, но его вынудили подать заявление. Затем — утверждение парткомиссией. Обычно к этой важной процедуре будущие коммунисты обстоятельно готовились, штудировали историю партии. Глебов не готовился, поэтому на все вопросы, которые ему задавали, отвечал: «Не знаю». Тогда самый въедливый из членов комиссии спросил у Глебова: «Ну, а в каком году произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, вы знаете?» Глебов, глядя ему в глаза, сказал: «Нет, не знаю!» Его ответ вызвал возмущение в зале, и Глебов подумал: ну, может, теперь отлипнут? Однако не отлипли — приняли. (белорусский писатель Василь Быков, мемуары "Долгая дорога домой")

«Что же касается до того, какой я человек, то я бы так о себе выразился: “Je suis un homme heureux qui n'a pas l'air content”, то есть по-русски: “Я человек счастливый, но — кое-чем недовольный”» — Фёдор Достоевский

«Нет у меня наклонностей к литературе, я просто из литературы состою, я не что иное, как литература, и ничем иным быть не в состоянии» — Франц Кафка, из письма

В 1927 году, когда Маяковский написал свою поэму “Хорошо!”, молодой критик Иосиф Юзовский жил в Ростове. Культа Маяковского тогда ещё не было, так что критик без особых сложностей опубликовал свою резкую статью об этой поэме. Достаточно сказать, что называлась она — “Картонная поэма”. Во время космополитической кампании эту статью Юзовскому, разумеется, припомнили. Она стала едва ли не главным пунктом вменявших ему в вину преступлений: пигмей поднял руку на гиганта! Гигант, однако, не счёл для себя унизительным, приехав в Ростов, встретиться с «пигмеем». Более того, он сам разыскал его, зазвал в шалман, что-то там заказал и сурово потребовал объяснений. Юзовский хоть и был тогда очень молод и, естественно, глядел на Маяковского снизу вверх (не только метафорически, но и буквально: он и в самом деле был очень маленького роста), отрекаться от своей статьи не стал. Сбивчиво, но очень взволнованно он заговорил о том, какая страшная жизнь вокруг и как она непохожа на ту, какую изобразил Маяковский в своей поэме. Вчера, говорил он, стреляли в секретаря крайкома. В округе, по лесам бродят вооружённые банды. На улицах города валяются трупы. А у вас? «Сыры не засижены… Цены снижены…» Какие сыры? Где вы их видели, эти сыры? «Землю попашет, попишет стихи…» Где это, интересно знать, вы увидели этих ваших опереточных крестьян?! Маяковский слушал, не перебивая. Долго и мрачно молчал. А потом сказал: «Значит, так. Через десять лет в этой стране будет социализм. И тогда это будет хорошая поэма… Ну, а если нет… Если нет, чего стоит тогда весь этот наш спор, и эта поэма, и я, и вы, и вся наша жизнь…» (Бенедикт Сарнов, “Маяковский. Самоубийство”)

Я весь прошлый год жил в Берлине и каждый день рано утром ездил кататься на велосипеде в Грюнвальдский лес. В это время мало движения, улица пустая, но немецкие пешеходы всё равно стоят на тротуаре и ждут, пока переключится светофор. Я, естественно, проезжал на красный. И тогда, переглянувшись и пожав плечами, немцы с виноватыми улыбками шли за мной — каждый раз! Нет ничего слаще, чем дарить людям свободу. (Виктор Пелевин, из интервью)

«То, что мы с вами не имеем на совести ни одного убийства — о чём это говорит? Лишь о том, что нам для этого недостало двух-трёх благоприятных обстоятельств» — Фридрих Ницше

У Марка Твена есть один рассказ. Там некий капитан Стромфилд – враль такой, что мог и правду наболтать, – попал по недосмотру в рай. И оказалось, что в этом загадочном пространстве уважением пользуются не только те, кто что-то совершил, но ещё более – кто обладал талантом нераскрывшимся. А потому и Ганнибал, и Александр Македонский, и Наполеон там почтительно смотрели на простого безвестного каменщика Джонса. Потому что каменщик Джонс был истинно военным гением, великим полководцем всех времён, вот только в армии не прослужил и дня, поскольку не хватало на руках двух пальцев. Но в раю судили по несбывшейся судьбе и по способностям, не обнаруженным при жизни.

Мама всегда говорила, что стала фотографом от безысходности. Она работала учительницей русского языка и литературы в простой школе, даже не помышляя о карьере журналиста. А дома её постоянно окружали друзья и знакомые, которые всё время что-то фотографировали, считая себя крупными специалистами в этом деле. Но вот парадокс: всё, что они снимали, на взгляд мамы, получалось просто ужасно. Для человека, который видел, как необыкновенно красиво всё выглядело в жизни, это было невыносимо. Наконец, учительница не выдержала. Последней каплей стала прогулка по городу со своим другом. Она увидела очень красивую девушку со светящимися от счастья глазами. «Сними её скорее!» — попросила она. Но когда фотографии были напечатаны, её ждало жесточайшее разочарование. Всё было не так: блекло и тускло, глаза погасли, момент был явно упущен. Терпение кончилось. Как работает фотоаппарат, она не представляла, но отважно попросила зарядить плёнку, дать ей в руки и показать, на что надо нажимать. Реакцией на такое оптимистическое требование был смех: «Ты что же думаешь, что у тебя получится?! Да я занимаюсь фотографией 10 лет! 15 лет» Дальше следовали рассказы о том, что это жутко сложное дело, освоить которое женщине будет не под силу. Но техническая стороны вопросы её волновала мало. Как это всё работает, было абсолютно не важно. Главным была возможность выхватить из жизни то, что видела только она. Плёнка была снята и проявлена. Разговоры быстро умолкли, а Нина Свиридова поняла, что пришла пора менять профессию. Превращение учительницы в профессора фотографии началось. (Д.Д. Воздвиженский, сын фотографов Нины Свиридовой и Дмитрия Воздвиженского)

Объясняя, почему он постоянно носит солнцезащитные очки, Джек Николсон сказал: «С ними я — Джек Николсон, без них — старый толстяк».

«Думал, что если не можешь работать ни умственно, ни телесно, то все силы употребляй на то, чтобы думать о людях с любовью» — Лев Толстой, из дневника

Наполеон был величайшим из людей новой истории. Он совершил, добился и имел всё, что полагают для себя венцом желаний и пределом счастья миллионы людей. Однако незадолго до смерти у него вырвался стон: «Боже мой, да был ли я счастлив хоть два часа в своей жизни!»

Какой возраст самый лучший? Чаще всего говорят: детство. Или юность. Меня эта ностальгия по ранней поре жизни всегда удивляла. Детство у меня было нормальное, даже благополучное. Но постоянное ощущение того, что все вокруг большие, а ты маленький? Что им всё можно, а тебе ничего нельзя? И неуверенность? И ни черта не понятно? И ощущение своей слабости? А школьные годы чудесные, чтоб им провалиться, с дружбою, с книгою, с песнею? На зарядку, на зарядку, назарядку-назарядку СТАНОВИСЬ! Бр-р-р. Юность — ту я вообще вспоминаю со стыдом и отвращением. Свою глупость. Гормоны. Комплексы. Булькающую агрессию вперемежку с парализующей пугливостью. А вечные вселенские катастрофы вроде прыща на середине лба? Имею мечту. Хочу, чтобы самым счастливым возрастом для меня стала старость. (Борис Акунин, "Самая таинственная тайна и другие сюжеты")

Ирвин Ялом продолжал вести лекции по психотерапии даже в 85 лет. Начинал он их обычно с того, что, окидывая взглядом переполненную аудиторию, говорил: «Я сознаю, что по мере того как я старею, количество моих слушателей становится всё больше. Разумеется, это приятно греет самолюбие. Но, надевая свои экзистенциальные очки, я вижу тёмную сторону этого явления – и гадаю: с чего это люди так торопятся со мной встретиться?».

«Я вообще совсем не учитель. У меня много равнодушия и нет склонности к насилию» — Николай Бердяев

Говорить на политтехнологической фене стало в наше время так же модно, как в девяностых годах было модно намекать на знакомство с “понятиями”. Это потому, что в современном обществе “эксперты” играют ту же роль, которую тогда играли бандиты. Если помните, бандиты стреляли во все стороны, милиции было велено их не трогать, и все испуганно сидели по домам. А за углом в это время пилили бабло. Сегодня “эксперты” создают своим блекотанием белый шум, в котором не слышно, как это бабло допиливают и перепиливают. Функция та же, только без стрельбы. (Виктор Пелевин, из интервью 2005 года)

Это китоглав, он же Королевская цапля. В миру больше известен как крайне глупая птица. Мало того, что и вид у него крайне нелепый, он ещё и обладатель отрицательного IQ. Любимое времяпровождение китоглава — в рандомный момент времени внезапно уходить в себя. С этого в общем-то часто и начинается его день. Едва проснувшись, он выпадает из реальности. Иногда склонённым прямо над миской с едой. Не случайно в немецком птичьем парке Вальсроде, где представлен китоглав, написано: «Иногда он всё-таки двигается». Ещё китоглав крайне ленив. Он предпочтёт получить солнечный удар, чем пошевелить своей королевской задницей и уйти в тень. Но китоглав также и охотник. Его метод — ожидание. Он может часами стоять на одном месте, не шелохнувшись. Добыча должна потерять бдительность и приблизиться. И тогда китоглав быстро хватает жертву своим клювом. Иногда это рыба, иногда детёныш крокодила, но чаще всего обычная палка. Птенцы китоглава обладают грузным верхом, из-за чего им сложно ходить прямо. Поэтому они ожидают, пока мать подойдёт к ним, чтобы накормить. Она подходит и тогда они смотрят друг на друга. Похоже, никто сегодня не захватил еды. Максимум, который им обычно даёт мать, — это зачерпнутая клювом вода. Она приносит её к потомству, а затем выливает вниз. Птенцы обычно просто смотрят на этот процесс... Полагаю, теперь вам понятно, почему во всём мире насчитывается менее 10 000 представителей этого вида. С другой стороны, как многие глупые существа, живущие в неведении о злом умысле, китоглав крайне добр. Даже по отношению к людям. Он не только вежливо вам поклонится (как гиппогриф), но ещё и выдернет из себя перо, чтобы протянуть его вам в своём клюве в качестве подарка.

Однажды Терри Пратчетт опоздал на собственную автограф-сессию. Когда он начал пробиваться через толпу к своему столу, его остановил охранник. «Прости, приятель, очередь начинается там». Писатель развернулся и ушёл в самый конец очереди. «Повезло вам сегодня», — сказал он и начал подписывать книги.

Первоначально роман про Анну Каренину её автор назвал просто — “Молодец-баба”. Но потом Лев Николаевич, видимо, решил, что его могут неправильно понять — то ли молодец, что пошла наперекор обществу навстречу своей любви, то ли молодец, что пошла навстречу поезду — и переназвал сперва в “Два брака” и, наконец, в “Анну Каренину”.