Записки доктора Кирсановой

Ответ: у пациента лихорадка. А теперь — объяснение. На голове больного не лечебный «чепец», а обычный льняной ночной колпак — плотно облегающий домашний головной убор, распространённый в начале XVI века. Такие колпаки носили и здоровые люди: ночью, во время отдыха, а особенно — во время болезни. Дома тогда отапливались плохо и неравномерно, кровать могла стоять в прохладной комнате, поэтому голову старались держать в тепле. Эта мягкая льняная шапочка, закрывавшая уши и затылок, выполняла сразу несколько функций: сохраняла тепло, впитывала пот при лихорадке, удерживала повязку или лечебный компресс, а заодно могла скрывать коротко остриженные или выбритые волосы. Мужчина раздет до пояса и выглядит слабым, но при этом у него нет заметных ран, сыпи или опухолей. Вероятно, художник изобразил человека с каким-то лихорадочным заболеванием. В начале XVI века за таким состоянием мог скрываться самый широкий круг недугов: тяжёлая респираторная или кишечная инфекция, воспаление лёгких, малярия, тифоподобная болезнь либо период восстановления после другого заболевания. Выбрать из этого перечня что-то одно по картине, конечно, невозможно — средневековый художник всё-таки не оставил нам медицинскую карту пациента

Ну и в продолжение средневековой медицины. Диагноз по картине) Какой ведущий клинический синдром можно предположить у изображённого пациента, учитывая его пребывание в постели, слабый вид, обнажённую грудь и плотно закрытую колпаком голову?

Средневековый индекс Хирша)) Вы никогда не задумывались, как выглядел бы выпуск журнала по средневековой медицине? Представьте: вместо терапевтов, кардиологов, ревматологов и нефрологов — мочевые пророки, вместо хирургов — цирюльники, вместо лабораторных анализов — внимательное разглядывание склянки на свет, а вместо рецензентов — трое монахов, один из которых видел почку только на рисунке. Итак, свежий выпуск «Вестника уроскопии, кровопускания и прикладного пиявковедения»: 🧵👇 Acta Uroscopica et Chirurgia Tonsorum Клинические случаи «Моча цвета мясных помоев»: необычный случай почечной немощи М.Й. Нефроренальный, Г.В. Водосмотрец, О.К. Кривой Ланцет и соавт. Обнародовано на дверях лечебницы: XII день марта, лета Господня 1326 Свиток 100002 Полный текст · ссылка на пергамент · Истолчённый рог единорога: неожиданная находка при лечении избытка чёрной желчи при водянке А.М. Авиценный, Б.А. Аптекарский, Т.П. Подагрический и соавт. Обнародовано: XIII день марта, 1326 Свиток 100006 Полный текст · ссылка на пергамент · Наследственная водянка зрелого возраста, ошибочно принятая за порчу, наведённую соседкой Г.У. Уриновед, А.П. Повитухин, Г.Л. де Урина, и соавт. Обнародовано: XXVII день марта, 1326 Свиток 100014 Полный текст · ссылка на пергамент · Внезапное следствие приёма отвара мухоморов, проявившееся яростью, высоким пульсом и отказом почек П.К. Кровопускатель, М.П. фон Пиявка, Я.Б. Бритвенный и соавт. Обнародовано: XXV день марта, 1326 Свиток 100016 Полный текст · ссылка на пергамент · Поединок осадков в моче: одновременное присутствие белёсых нитей и зернистой скверны в моче рыцаря после крестового похода И.О. Осадковед, Х.П. из Писсуаров, Р.Г. де Горшок и соавт. Обнародовано: XVI день апреля, 1326 Свиток 100020 Полный текст · ссылка на пергамент · Терапия пиявками при почернении пальцев у больного с зернистой болезнью почек: сообщение об одном весьма несчастном случае А.К. Кровопускательница, Б.П. де Пиявькер, Р.А. Аптекарский и соавт. Обнародовано: IV день мая, 1326 Свиток 100029 Полный текст · ссылка на пергамент · Продолжаем))?

Смотрите, перед вами сюжет Рождества Богородицы кисти Яна де Бера. Ничего не смущает? Присмотритесь к младенцу на коленях служанки. Это новорождённая Мария, но ведёт она себя совсем не как ребёнок, появившийся на свет несколько часов назад: самостоятельно держит голову, сидит почти вертикально и внимательно смотрит по сторонам. Неужели художник просто не знал, как выглядят новорождённые? Скорее всего, дело не в ошибке. В средневековом и раннеренессансном искусстве младенцев нередко изображали как «маленьких взрослых»: с вполне сформировавшимися чертами лица, осмысленным взглядом и удивительно уверенной позой. Художникам было важно не столько точно передать физиологию ребёнка, сколько раскрыть значение происходящего. Мария здесь ведь не просто младенец, а будущая Богоматерь. Поэтому уже в сцене рождения она выглядит необыкновенной: бодрой, самостоятельной и словно осознающей происходящее. Подобная зрелость могла восприниматься как знак её избранности и будущей духовной роли. У такого решения была и практическая причина. Если бы художник показал Марию как настоящего новорождённого, лежащей, с почти неразличимым лицом,, зрителю было бы сложнее сразу найти главную героиню среди многочисленных фигур и деталей интерьера. Вертикальная поза выделяет ребёнка, открывает его лицо и делает смысловым центром всей сцены. Да и сама обстановка не претендует на историческую точность. Событие из священной истории перенесено в богатый североевропейский дом времени художника: с камином, высокой кроватью, дорогими тканями, мебелью и городским видом из окна. Для современников Яна де Бера такая обстановка делала далёкое событие понятным и близким.

Химеры, часть 14 (часть 13 тут) Ксенотрансплантация, часть 4 Ксенотрансплантация: органов станет больше, но какой ценой? Вчера в нефросообществе мы снова обсуждали ксенотрансплантацию: счастье это или ящик Пандоры? Я немного истощилась в этой теме и так и не довела её в блоге до конца, хотя для себя, кажется, уже всё решила. Но продолжу, потому что это важно. Если коротко, ксенотрансплантация — это пересадка человеку живых клеток, тканей или органов животного. Главные кандидаты в доноры — свиньи. Их органы сопоставимы с человеческими по размеру, а геном можно редактировать. Учёные отключают гены, из-за которых человеческий иммунитет мгновенно атакует трансплантат, и добавляют человеческие гены, помогающие контролировать воспаление, свёртывание крови и систему комплемента. Звучит как решение дефицита донорских органов: не нужно годами ждать подходящего донора, орган можно подготовить заранее. Но ксенотрансплантация — не одна технология, а целый клубок биологических, инфекционных и этических проблем. И этот ящик Пандоры мы уже открываем. Свиной орган не становится человеческим Даже десятки генетических изменений не превращают свиное сердце или почку в человеческий орган. У двух видов по-разному работают сосуды, системы свёртывания крови, гормональная регуляция, воспалительные реакции, рост и восстановление тканей. Почка не только фильтрует кровь, но и регулирует давление, обмен кальция и образование эритроцитов. Сердце — не просто насос, а часть сложной нервной, сосудистой и гормональной системы. Недостаточно, чтобы орган пережил операцию. Он должен годами жить в организме другого вида и правильно реагировать на его биохимические сигналы. Иммунитет может атаковать не сразу Первый барьер — сверхострое отторжение: человеческие антитела распознают клетки свиньи, активируют комплемент и повреждают сосуды органа. Часть молекулярных мишеней уже научились убирать с помощью CRISPR. Но отсутствие немедленной реакции не означает совместимости. Позже могут развиться антителоопосредованное, клеточное или хроническое отторжение. Орган некоторое время работает, но постепенно страдает от воспаления, микротромбов и повреждения сосудов. Человеческая кровь и свиные сосуды могут конфликтовать Через сосуды пересаженного органа течёт человеческая кровь, но белки двух видов не всегда правильно взаимодействуют. Свёртывание может активироваться там, где не должно, а механизмы, ограничивающие образование тромбов, — работать недостаточно эффективно. В результате орган способен избежать немедленного отторжения, но его капилляры могут постепенно закупориваться микротромбами. Добавление человеческих генов снижает этот риск, однако не гарантирует нормальной работы всей системы. Орган может расти по свиному сценарию Свиное сердце не обязательно «знает», какого размера ему следует достичь в организме человека. Чтобы ограничить его рост, у некоторых донорских свиней отключают рецептор гормона роста. Но это вмешательство может повлиять не только на размер, но и на развитие, обмен веществ и функциональный резерв органа. Редактирование генома — не замена отдельных деталей, а перенастройка сложной живой системы, где одно изменение может иметь несколько последствий. Вместе с органом можно пересадить инфекцию Донорских свиней выращивают в условиях строгой биобезопасности, но обнаружить абсолютно все микроорганизмы невозможно. Особую тревогу вызывают свиные эндогенные ретровирусы — PERV. Их нельзя устранить карантином: древние вирусные последовательности встроены в геном свиньи и наследуются вместе с обычными генами. Это лишь часть вопросов, которые возникают вокруг технологии. Впереди — иммунитет, инфекции, генетическое редактирование, настоящие межвидовые химеры и этика использования животных. С чего хотите начать?

Королева операционной Эта картина привлекла меня прежде всего тем, что на первом плане, рядом с операционным столом, изображена женщина. Она стоит среди врачей и медицинских сестёр спокойно и уверенно, словно является полноправной участницей происходящего. Особенно интересно, что это не обычная сотрудница госпиталя, а королева Бельгии Елизавета. На картине бельгийского художника Фернана Аллара л’Оливье изображена операция в военном госпитале «Океан» (Ambulance de l’Océan) в Де-Панне. В центре композиции находится королева Бельгии Елизавета, помогающая знаменитому хирургу Антуану Депажу. В годы Первой мировой войны королева активно поддерживала медицинские учреждения, посещала госпитали и участвовала в помощи раненым. Художник показывает её не как почётную гостью, а как спокойную и внимательную участницу работы хирургической команды. Госпиталь «Океан» был создан в конце 1914 года в здании приморской гостиницы и стал одним из важнейших бельгийских центров военной хирургии. Здесь лечили солдат с тяжёлыми огнестрельными и осколочными ранениями, открытыми переломами и инфекциями. Во главе госпиталя стоял Антуан Депаж — выдающийся хирург и организатор медицинской помощи. Он стремился объединить сортировку раненых, рентгеновское обследование, операцию и послеоперационный уход в единую систему. Картина позволяет увидеть особенности хирургии начала XX века. Пациент лежит на узком операционном столе, вокруг которого собрались хирург, его помощники, медицинские сёстры и специалист, отвечающий за наркоз. Белые халаты, маски и головные уборы говорят о распространении принципов асептики. На столах находятся металлические инструменты, стеклянные сосуды и цветные растворы, вероятно предназначенные для обеззараживания. Точно определить характер операции невозможно, однако она могла быть связана с обработкой огнестрельной или осколочной раны. В то время хирургия уже располагала общим наркозом, стерилизацией инструментов и рентгеновской диагностикой, но возможности врачей оставались ограниченными. Антибиотиков ещё не существовало, а переливание крови и интенсивная терапия только начинали развиваться. Поэтому даже успешно проведённая операция не гарантировала выздоровления: главными опасностями оставались кровопотеря, шок и послеоперационная инфекция. Спасение пациента зависело от опыта хирурга, скорости вмешательства, соблюдения чистоты и слаженности всей медицинской команды. Произведение не следует воспринимать как точную документальную фиксацию конкретной операции. Художник выстраивает сцену торжественно, почти как церемонию. Ярко-белые одежды врачей и сестёр выделяются на тёмном фоне, а цветные растворы на переднем плане оживляют сдержанную палитру. Особое место в композиции занимает королева Елизавета. Её присутствие имеет не только биографическое, но и символическое значение. Художник представляет королеву как воплощение милосердия и служения людям. Она изображена рядом с врачами и медсёстрами, разделяя их ответственность и повседневный труд. При этом у королевы Елизаветы не было полноценного медицинского образования, но она выросла в семье, тесно связанной с медициной. Её отец, герцог Карл Теодор Баварский, был практикующим врачом-офтальмологом и проводил операции на глазах. В его клинике работала и мать Елизаветы, Мария Жозе, помогавшая в качестве медицинской сестры. Поэтому будущая королева с детства наблюдала за медицинской работой и получила необычные для женщины своего положения практические представления об уходе за больными.

Это «Портрет врача Таболина» 1973г Ильи Глазунова. Художник показывает не только конкретного специалиста, но и образ советского детского врача — человека науки, ответственности и постоянного наблюдения за жизнью ребёнка. Картина написана в позднесоветский период, когда медицина воспринималась как важная государственная и социальная сфера. Врач был не только специалистом, но и представителем системы, отвечавшей за здоровье будущего поколения. Нас с вами) В 1970-е годы активно развивались педиатрия, профилактика заболеваний, наблюдение за новорождёнными, выхаживание недоношенных детей и специализированные медицинские отделения. Однако техника того времени была значительно проще современной: ещё не существовало привычных цифровых экранов, компактных электронных мониторов, автоматических систем контроля и большого количества датчиков. Важно и то, что картина написана почти за десять лет до рождения первого ребёнка после успешного ЭКО. Кювезы того времени напоминали большие прозрачные «банки»: это были камеры округлой или прямоугольной формы, установленные на металлическом основании или колёсной стойке. Внутри поддерживались необходимая температура и влажность, а доступ к ребёнку осуществлялся через небольшие отверстия или откидные панели. Электронных экранов и множества встроенных датчиков, привычных сегодня, не было. Состояние младенца оценивали по его внешнему виду, дыханию, температуре и показаниям отдельных приборов, которые педантично отмечены на графике на стене. При этом по изображению видно, что ребёнок достаточно крупный, его конечности хорошо сформированы, а телосложение выглядит относительно развитым. Возможно, младенец был доношенным или родился лишь немного раньше срока, но нуждался в дополнительном согревании, наблюдении или медицинской помощи. Как думаете, какой в 1970 ые был медицинский порог жизнеспособности по весу ребенка?

Пропедевтика внутренних болезней была у меня более 25 лет назад. Будучи студенткой МПФ Первого меда им И. М. Сеченова, я проходила её в клинике имени Е. М. Тареева. Клиника впечатлила меня настолько, что даже переведясь на лечебный факультет, я позже вернулась туда — сначала в ординатуру, а затем и в аспирантуру. Она стала моей путеводной звездой в мире редких диагнозов, необычных клинических случаев и тех самых медицинских жемчужин, которые порой удаётся найти среди множества симптомов и результатов анализов. Но не буду забегать вперёд. На пропедевтике внутренних болезней мы осваивали базовые врачебные навыки: учились проводить аускультацию, перкуссию и пальпацию. Учились слышать то, что наше ухо пока ещё не умело различать, и находить признаки, значение которых нам только предстояло понять. В те годы всё это казалось очень сложным. И вот однажды во время занятия по аускультации при пороках сердца нас привели к пациентке с тяжёлым заболеванием. Мы по очереди прикладывали фонендоскоп, старательно слушали сердце и, конечно, ещё почти ничего не понимали. Пытались уловить какие-то шумы, запомнить их звучание и сопоставить услышанное с тем, о чём читали в учебниках. И тут преподаватель сказала: — Представляете, теперь такие пациентки даже могут рожать. Собственно, где третий курс — и где осознание почти нереального чуда? Рожают? А, ну здорово. Круто, конечно. Помню, тогда эта фраза не произвела на меня особенного впечатления. Но позже я не раз вспоминала её и мысленно к ней возвращалась. В тот момент я не задумывалась ни о тяжести заболевания как такового, ни о том, какой огромной нагрузкой может стать беременность для женщины с серьёзной патологией. Да и о беременности в принципе на третьем курсе я вообще не думала. Для меня всё это было чем-то далёким, почти абстрактным — обстоятельствами чужой взрослой жизни. Лишь спустя некоторое время, уже глубже погрузившись в медицину, я поняла, о чём в действительности говорил преподаватель. Возможность женщины с тяжёлым хроническим заболеванием выносить и родить ребёнка — это не просто отдельный удачный клинический случай. За ней стоят и новые методы диагностики и лечения, умение контролировать активность болезни, грамотное планирование беременности и слаженная работа врачей разных специальностей. И, наверное, именно в этом заключается одно из важнейших достижений современной медицины. Недостаточно просто увеличить продолжительность жизни. Важно дать человеку возможность жить полноценно: строить планы, работать, создавать семью, рожать детей и не сводить всю свою жизнь к диагнозу. Вчера вышел подкаст, на который меня пригласили коллеги-акушеры. Мы говорили о беременности у женщин с заболеваниями почек — о том, что ещё совсем недавно казалось практически невозможным, а сегодня становится реальностью благодаря совместной работе врачей разных специальностей. А ещё ко мне вчера приходили дети, само появление которых — уже большое чудо. Потому что ещё каких-то двадцать лет назад их рождение казалось бы совершенно невозможным. И, пожалуй, именно в такие моменты особенно ясно понимаешь, какой путь прошла медицина за какие то вшивые по меркам истории человечества 20-50 лет. Все новые подписчики, рада вам! Врачи, настоящие и будущие, кому интересна терапия в акушерстве, пишите, скину ссылку на закрытый канал "нефроакушерство". И да, на третьей картинке скан журнала 50 летней давности. Тогда беременность людям с почти любыми болезнями еще очень агрессивно и категорически запрещали во всем мире.

Минутка занимательной физиологии А вы знали, что эстрогены, десятилетиями применявшиеся против приливов и других симптомов менопаузы, получали не из коров или свиней, а из мочи беременных кобыл? В 1930-х годах ученые из Берлинского зоопарка провели исследование мочи практически всех доступных млекопитающих. Оказалось, что концентрация эстрогенов у беременных кобыл (и их ближайших родственников, например, зебр) во много раз превышает показатели коров, свиней или коз. Беременная кобыла оказалась настоящим природным «биореактором»: она давала много мочи, богатой эстрогенами. Там, где от коровы или свиньи требовались бы сотни литров мочи для получения значимой дозы, от лошади достаточно было литра. Значительная часть гормонов присутствовала в форме водорастворимых сульфатов, поэтому мочу можно было фильтровать, концентрировать, очищать и стандартизировать сравнительно доступными для того времени методами. В ней также содержались эквилин и эквиленин — характерные для лошадиных эстрогены, сохраняющие активность при приёме внутрь. Так в 1940-е годы возникли специализированные конные фермы, а в 1942 году появился Premarin ( PREgnant MAres’ uRINe, то есть «моча беременных кобыл»). И нет: слова «кобыла» и «лошадь» применительно к женщине появились в русском языке задолго до гормональных препаратов. Обычно это были грубые метафоры, основанные на представлении о крупной, рослой, физически сильной или тяжело работающей женщине. «Кобыла» могло также подразумевать нескладность или грубость, но не избыток эстрогенов. И да. Лошадь — не только верный друг человека, но и настоящая фармацевтическая фабрика. Я сама не знала, какое количество всего она дала медицине: тималин, различные сыворотки, в том числе противодифтерийную и противостолбнячную, а также хорионический гонадотропин кобыл.

«Кабинет отравителя»: аптечка или шкатулка ассасина? Увидела в жж у tanjand (она же в тг), которая регулярно постит красоту, интересную вещицу и решила поискать про нее подробнее. На вид — книга XVII века. Открываешь — а там 11 ящичков с серебряными ручками, стеклянный флакон и всё лучшее, что могла предложить токсичная ботаника: белладонна, белена, дурман, аконит, цикута, опийный мак, клещевина, безвременник и другие растения, после знакомства с которыми гербарий рискует стать последним. На внутренней стороне крышки — скелет. На бутылочке — латинское Statutum est hominibus semel mori: «Человекам положено однажды умереть». Дизайн тонкий, ненавязчивый. Почти как надпись «приятного аппетита» на флаконе с мышьяком. Предмет продали в 2008 году на аукционе Hermann Historica за €5200. Там его описали как тайный шкафчик для ядов. Интернет быстро повысил его до «шкатулки ассасина», хотя доказательств заказных убийств, тайных обществ и хотя бы одного отравленного герцога нет. Но кого волнует отсутствие доказательств, когда внутри цикута? С датировкой тоже не всё гладко. Переплёт может быть старинным, а вот внутренняя конструкция, вероятно, появилась значительно позже. Число 1682 относится к вклеенной анатомической гравюре и не обязательно датирует весь предмет. Более того, ботанические названия на ящиках выглядят скорее послелиннеевскими — то есть ближе к XVIII–XIX векам. Возможно, перед нами старая книга, которую позднее превратили в эффектный коллекционный объект «под XVII век». Для убийцы набор подозрительно разговорчив: все яды подписаны, внутри скелет, снаружи книга. Не хватает только визитки владельца и расписания приёма. Зато аптекарская или коллекционная версия вполне убедительна. Многие из этих растений применялись в медицине — как обезболивающие, снотворные, успокоительные и другие средства. В старой фармакологии лекарство от яда отличали доза, опыт врача и оптимизм пациента. Иногда шкатулку связывают с Гвидо да Монтефельтро — кондотьером и знаменитым мастером хитроумных советов. Есть лишь небольшая хронологическая неловкость: Гвидо умер в 1298 году, примерно за четыре столетия до предполагаемой даты предмета. Документальных свидетельств их знакомства история также не сохранила. Кстати, латинское Papaver somniferum неожиданно знакомо каждому, кто встречал папаверин. Препарат назван в честь мака: папаверин впервые выделили из опия. Правда, ведёт он себя не как морфин, а как спазмолитик. Позднее на его фармакологическом генеалогическом древе появился дротаверин — известный под именем «Но-шпа». Так что связь с маком есть; просто семейная история оказалась приличнее семейной репутации.

Немного размышлений Я читаю телеграм-канал жены человека, который недавно умер после тяжёлой болезни. Молодого, популярного, остроумного. У меня пока не поворачивается язык назвать её вдовой. Так вот, она складывает в маленький чуланчик канала всё, что от него осталось: тексты, интонации, шутки, воспоминания. Как будто переносит вещи из комнаты, которую нельзя сохранить целиком. В одном из своих текстов он пишет, что после вакцинации «Спутником» потерял возможность ходить. У него был тяжёлый рассеянный склероз, он получал новое лечение и именно сочетание препарата и вакцины привело к резкому ухудшению. На этом месте очень легко начать кричать. Можно поднять знамя и сказать: вот же доказательства, какие к чёрту вакцины. Можно, наоборот, немедленно отмахнуться: единичная история ничего не доказывает, очень многие состояния имеют многофакторные триггерные воздействия, их запускающие, не эта вакцина, так что-то другое. Но я не про это. Меня занимает то, как быстро любая система — даже созданная ради спасения людей — учится защищать прежде всего собственную непротиворечивость и непоколебимость. Я точно знаю, что системы здравоохранения несовершенны. Все. (Не, ну понятно, на чужом газоне трава зеленее). Как несовершенны фармкомпании, регуляторы, научные журналы, университеты и профессиональные сообщества. Это не обязательно означает заговор. Чаще всё устроено одновременно проще и страшнее: большие системы инертны, зависят от денег, репутации, иерархий, критериев и протоколов. Они умеют исправлять ошибки, но делают это медленно. И умеют быстро выплёвывать тех, кто слишком резко пытается пошатнуть их основания. Плавали, знаем. Доказательная медицина — один из лучших инструментов, которые у нас есть. Но именно инструмент, а не религия и не машина для производства абсолютной истины. У неё есть ограничения: качество исследований, выбранные конечные точки, критерии включения, публикационные и финансовые искажения, средние показатели, которые не всегда объясняют судьбу конкретного человека. Она отвечает на вопрос, что с наибольшей вероятностью поможет большинству сопоставимых пациентов. Но врачу почти всегда приходится иметь дело не с большинством. Перед ним один человек. История одного человека не может отменить результаты больших исследований. Но и большое исследование не имеет права отменять историю одного человека. Если редкое осложнение случается с одним из ста тысяч, для системы это малая вероятность. Для того, с кем оно случилось, это 100% его реальности. Признать это — не значит отвергнуть медицину. Это значит не путать масштаб данных с масштабом человеческой боли. Мне кажется, человеку вообще необходимо сомнение. Не то сомнение, которое позволяет бесконечно мять сиськи и ничего не делать. Не удобное «всё неоднозначно», за которым прячутся трусость и безответственность. А деятельное сомнение: принять решение, потому что решение необходимо, но оставить внутри место для возможности собственной ошибки. Профессиональная честность заключается не в том, чтобы выбрать сторону, а в способности одновременно удерживать две мысли: система знаний спасает огромное количество людей, и система знаний способна ошибаться в отношении отдельного человека.Сомнение не должно быть противоположно знанию, оно в должно быть в него встроено. И это пишу я, которая для многих со стороны кажется безапелляционной и излишне самоуверенной) Вот. Как-то так.

С 21 августа у сайта teletype.in, который я использую для публикации текстов объёмом более 3000 знаков, какие-то проблемы. Делить публикации в TГ на основную часть и «продолжение в комментариях» мне, мягко говоря, не нравится: при пересылке попасть в эти комментарии очень проблематично. А телетайп просто висит, и опубликовать там что-либо невозможно. Поэтому у меня образовалась вынужденная пауза. Я не очень умею писать кратко, а в процессе осмысления того или иного факта, которым хочется поделиться , у меня нередко посещают светлые мысли и метафоры — и их непременно хочется включить в текст. Только сегодня я начала активно искать, куда же «съехал» Teletype, и нашла временное, вполне рабочее зеркало — teletype.media. Этот текст — для бегунов, триатлетов, любителей длительных тренировок и вообще всех, кто занимается спортом. Я давно спрашиваю своего тренера в зале, зачем люди после каждого подхода выпивают по полбутылки воды, а затем тут же снова её доливают. Они делают это, потому что думают, что так полезнее для здоровья. Поэтому написала о том, почему универсальный совет «пить как можно больше» может оказаться не только бесполезным, но и опасным, а во время нагрузки важно ориентироваться прежде всего на чувство жажды. Заодно картинку ИИ (гроком) нарисовала. https://teletype.media/@pheonae/FYqasunLLow

Перед вами портрет Жерара де Лересса— один из самых известных образов, вокруг которого давно ведутся медицинские споры. Уже долгое время его внешность считают признаком врожденного сифилиса, однако я решила предложить еще одну версию с гранулематозным поражением перегородки носа. Вот моя статья с разбором в новом номере Парадигмы https://imfd.ru/2026/03/17/fizicheskaya-uyazvimost-i-sila-lichnosti/

Пять червяков и две полоски Я уже много раз писала про историю тестов на беременность: Но эта тема, как выяснилось, бездонная. Потому что когда кажется, что после зерна, кроликов и лягушек тебя уже ничем не удивить, на сцену выходят они. Дождевые черви. Но начнём с привычного. Тест с двумя полосками появился только в 1970-е. Представьте, всего полвека назад. А до этого беременность определяли не дома, не за пару минут и не в ванной, а через лаборатории, животных, микроскопы и веру в научный прогресс. Хотя сама идея «пописать и подождать реакции» вообще древняя. В египетском папирусе примерно 1500–1300 годов до нашей эры женщинам советовали мочиться на мешочки с ячменём и пшеницей. То есть три с половиной тысячи лет назад схема уже была примерно такая же: моча, ожидание, тревожное всматривание в результат. Только вместо пластиковой кассеты — аграрный стартап. Затем была средневековая уроскопия, породившая кучу шарлатанов. Эра почти современной медицины началась всего-то около ста лет назад. В XX веке врачи решили: колба с мочой — это красиво, но давайте как-нибудь посерьёзнее. Один из самых известных ранних тестов придумали Бернхард Зондек и Сельмар Ашхайм — гинеколог и эндокринолог. Метод назвали A–Z test Суть была такая: мочу беременной женщины вводили самкам лабораторных животных и смотрели, что происходит с яичниками. Всё это потом оценивали под микроскопом. Если яичники реагировали бурно — тест положительный. Если не впечатлились — отрицательный. Позже стало понятно, что дело в ХГЧ — том самом гормоне, который сегодня ловит обычный домашний тест. Кстати, во время этих исследований обнаружили ещё одну важную вещь: некоторые опухоли яичек тоже могут вырабатывать ХГЧ. Так что тесты на беременность внезапно оказались полезны не только для беременных. Про кроликов и лягушек многие слышали. Кстати, лягушки начинали откладывать икру. А потом появился... Тест на беременность с червями, Карл. В 1951 году доктор Хазенбайн из Кильского университета предложил использовать дождевых червей. Их держали в контейнерах с землёй и листьями, следили, чтобы почва была не слишком сухой и не слишком влажной. В общем, лаборатория, но с вайбом дачного компоста. Потом червям вводили мочу женщины. Через два часа их душили исследовали под микроскопом. Если после инъекции в семенных пузырьках появлялись сперматозоиды или их предшественники, результат считали положительным. Для надёжности использовали сразу пять червей на один тест. Видимо, чтобы никто не сказал: «ну это просто червь сегодня в настроении». Автор заявлял точность около 90%. И на бумаге всё выглядело заманчиво: черви дешёвые, неприхотливые, места много не занимают, кормить сложно не надо. Казалось бы, бери и внедряй. Но метод не взлетел. Потому что слишком многое зависело от самих червей: температуры, влажности, сезона, возраста, условий содержания и человека, который потом всё это рассматривал в микроскоп. А когда твой тест на беременность зависит от настроения червя и влажности почвы, появляются вопросы. Потом появились иммунологические методы. Учёные научились определять ХГЧ напрямую — без мышей, кроликов, лягушек и червей. В 1970-е пришли первые домашние тесты, а дальше уже те самые полоски, которые можно купить в любом супермаркете на кассе и использовать без участия амфибий и беспозвоночных. Ну и немного цен, чтобы прочувствовать масштаб. В середине XX века тест на кролике в США мог стоить примерно $130–330 в современных деньгах. Лягушачий тест был дешевле: около $40–130 сегодня. Так что современная тест-полоска — это не просто две линии на пластике. Это роскошь цивилизации. И да, объясню картинку. Фраза «let’s hook up later» обычно значит «давай потом встретимся» или «пересечёмся», но слово hook — это ещё и «крючок». А для червяка это уже не планы на вечер, а начало криминальной драмы с рыбалкой. Но после истории с тестами на беременность шутка становится ещё мрачнее: для них «let’s hook up later» звучит не как приглашение встретиться, а как «давай поучаствуем в тесте, где пятерых из нас спишут в расход».

Перед нами картина Геррита Доу «Доктор», датируемая примерно 1650-ми годами. Все, кто знает моё увлечение изобразительным искусством, знают: малые голландцы — это моё guilty pleasure. Рассматривая их vanitas, жанровые сцены, завтраки и даже самые, казалось бы, спокойные натюрморты, ты на время становишься детективом. Потому что ни одна деталь здесь не случайна: бокал, лимонная кожура, письмо, музыкальный инструмент, открытая клетка с птицей, потухшая свеча, открытая книга, собака у ног, взгляд служанки — всё может оказаться уликой. И только нанизывание контекстов и смыслов постепенно даёт всю картину. Сразу оговорюсь: после прослушанного подкаста Arzamas про фламандскую живопись я поняла, что вопрос «что хотел сказать художник?» не всегда корректен. Многие детали добавлялись как раз для многослойности трактовки, а не для одного-единственного правильного ответа. Но всё же сюжетная линия, чуть более ясная, чем кажется на первый взгляд, здесь очевиднее. Все предметы я знала давно, но подумала, а что там в бутылке? Вот мое небольшое расследование. Зато теперь я знаю, что такое эмменагог. Теперь и вы знаете Итак, перед вами тест на беременность. https://teletype.in/@pheonae/mz0OlMmY51x

Чтение комментариев в Facebook в защиту мошенника шарлатана (вы сами знаете, о ком я), который поил детей верблюжьей мочой и продавал за бешеные деньги надежду на выздоровление отчаявшимся родителям, вызвало во мне почти физическое желание покопаться в том, как вообще люди относились к «лечебным» диетам и чудодейственным методикам хотя бы 150 лет назад. Наверное, это была попытка ответить себе на вопрос: как так получается, что в XXI веке, при доступе к информации, исследованиям, клиническим рекомендациям и профессиональным сообществам, люди всё равно готовы защищать откровенное шарлатанство? Причём защищать не осторожно, не с сомнением, а яростно — через привычную формулу про «заговор бигфармы». В этом случае она звучит особенно абсурдно: «бигфарма» как раз не умеет лечить аутизм. Современная медицина не обещает «снять диагноз за три месяца», не предлагает универсальную таблетку, не продаёт чудесное восстановление. Она, наоборот, говорит неприятную правду: РАС нельзя «вылечить» диетой, БАДами, клизмами, хелатированием или авторским протоколом. Можно помогать. Можно развивать коммуникацию. Можно работать с поведением. Можно лечить сопутствующие состояния. Можно поддерживать ребёнка и семью. Но нельзя купить чудо. Недавно я вспоминала, как в 2019 написала статью о том, почему попытки «лечить аутизм» диетами, протоколами, БАДами, клизмами, хелатированием и прочими чудо-методами — это не медицина, а опасная эксплуатация родительского отчаяния. А вчера решила посмотреть назад — не на пять и не на десять лет, а дальше. И оказалось, что всё это очень старый сюжет. Сохранившиеся источники позволяют предположить, что вера в абсурдные методики с простым объяснением была присуща человечеству всегда. Люди и сто пятьдесят лет назад точно так же искали в еде, очищении, отказе от «вредного» продукта или следовании особому режиму ключ к спасению. Менялись только слова. Раньше говорили о «шлаках», «порче крови», «трупных ядах», «гниении мяса в кишечнике», «неестественной пище» и нравственном очищении через диету. Сегодня говорят о токсинах, митохондриях, воспалении, микробиоме, паразитах, детоксе, индивидуальных протоколах и восстановлении организма на клеточном уровне. Но механизм остаётся тем же: берётся реальная человеческая боль — болезнь, страх, вина, растерянность, бессилие — и к ней прикрепляется простая объяснительная схема. Всё из-за еды. Всё из-за токсинов. Всё из-за паразитов. Всё из-за вакцин, сахара, глютена, казеина, тяжёлых металлов, плохого кишечника, плохой матери, плохих врачей, плохой цивилизации. И если причина якобы найдена, значит, где-то рядом должен продаваться и способ спасения. В этом месте я всё время вспоминаю рассказ Шукшина «Срезал». Он коротенький, почитайте. Там, конечно, другая ситуация, но удивительно точно схвачен сам жест: желание «срезать» сложное знание, унизить его, поставить на место, доказать, что все эти образованные люди только делают вид, что понимают, а на самом деле простой человек сейчас одним вопросом разоблачит их пустоту. В комментариях под историями о чудо-лечениях очень часто происходит то же самое. Наука объявляется высокомерной, холодной и продажной. Врач, который говорит: «Мы не можем это вылечить, но можем помогать», выглядит слабым. А шарлатан, который уверенно обещает невозможное, — сильным, смелым и почти народным героем. Он якобы «говорит правду, которую от нас скрывают». Так, я, кажется, немного не о том хотела написать. Два века назад о пищеварении часто рассуждали не языком биохимии и микробиологии, а через образы разложения, чистоты, загрязнения и самоотравления. Это хорошо видно по сохранившимся гигиеническим и диетическим трактатам XIX века, а позже — по медицинским работам об аутоинтоксикации. И вот о ней по ссылке в телетайп. И да, вспомним постулаты Геббельса, в которых есть фраза: «Лучшая ложь — это замешанная на истине полуправда».  https://teletype.in/@pheonae/XI9jQ63B0w7

Чтение комментариев в Facebook в защиту мошенника шарлатана (вы сами знаете, о ком я), который поил детей верблюжьей мочой и продавал за бешеные деньги надежду на выздоровление отчаявшимся родителям, вызвало во мне почти физическое желание покопаться в том, как вообще люди относились к «лечебным» диетам и чудодейственным методикам хотя бы 150 лет назад. Наверное, это была попытка ответить себе на вопрос: как так получается, что в XXI веке, при доступе к информации, исследованиям, клиническим рекомендациям и профессиональным сообществам, люди всё равно готовы защищать откровенное шарлатанство? Причём защищать не осторожно, не с сомнением, а яростно — через привычную формулу про «заговор бигфармы». В этом случае она звучит особенно абсурдно: «бигфарма» как раз не умеет лечить аутизм. Современная медицина не обещает «снять диагноз за три месяца», не предлагает универсальную таблетку, не продаёт чудесное восстановление. Она, наоборот, говорит неприятную правду: РАС нельзя «вылечить» диетой, БАДами, клизмами, хелатированием или авторским протоколом. Можно помогать. Можно развивать коммуникацию. Можно работать с поведением. Можно лечить сопутствующие состояния. Можно поддерживать ребёнка и семью. Но нельзя купить чудо. Недавно я вспоминала, как в 2019 написала статью о том, почему попытки «лечить аутизм» диетами, протоколами, БАДами, клизмами, хелатированием и прочими чудо-методами — это не медицина, а опасная эксплуатация родительского отчаяния.https://t.me/pheonae/5516 А вчера решила посмотреть назад — не на пять и не на десять лет, а дальше. И оказалось, что всё это очень старый сюжет. Сохранившиеся источники позволяют предположить, что вера в абсурдные методики с простым объяснением была присуща человечеству всегда. Люди и сто пятьдесят лет назад точно так же искали в еде, очищении, отказе от «вредного» продукта или следовании особому режиму ключ к спасению. Менялись только слова. Раньше говорили о «шлаках», «порче крови», «трупных ядах», «гниении мяса в кишечнике», «неестественной пище» и нравственном очищении через диету. Сегодня говорят о токсинах, митохондриях, воспалении, микробиоме, паразитах, детоксе, индивидуальных протоколах и восстановлении организма на клеточном уровне. Но механизм остаётся тем же: берётся реальная человеческая боль — болезнь, страх, вина, растерянность, бессилие — и к ней прикрепляется простая объяснительная схема. Всё из-за еды. Всё из-за токсинов. Всё из-за паразитов. Всё из-за вакцин, сахара, глютена, казеина, тяжёлых металлов, плохого кишечника, плохой матери, плохих врачей, плохой цивилизации. И если причина якобы найдена, значит, где-то рядом должен продаваться и способ спасения. В этом месте я всё время вспоминаю рассказ Шукшина «Срезал». Он коротенький, почитайте. https://nukadeti.ru/rasskazy/shukshin-srezal?ysclid=mt09yse5rj727939127 Там, конечно, другая ситуация, но удивительно точно схвачен сам жест: желание «срезать» сложное знание, унизить его, поставить на место, доказать, что все эти образованные люди только делают вид, что понимают, а на самом деле простой человек сейчас одним вопросом разоблачит их пустоту. В комментариях под историями о чудо-лечениях очень часто происходит то же самое. Наука объявляется высокомерной, холодной и продажной. Врач, который говорит: «Мы не можем это вылечить, но можем помогать», выглядит слабым. А шарлатан, который уверенно обещает невозможное, — сильным, смелым и почти народным героем. Он якобы «говорит правду, которую от нас скрывают». Так, я немного не о том хотела написать. Два века назад о пищеварении часто рассуждали не языком биохимии и микробиологии, а через образы разложения, чистоты, загрязнения и самоотравления. Это хорошо видно по сохранившимся гигиеническим и диетическим трактатам XIX века, а позже — по медицинским работам об аутоинтоксикации. И вот о ней по ссылке в телетайп. И да, вспомним постулаты Геббельса, в которых есть фраза: «Лучшая ложь — это замешанная на истине полуправда».  https://teletype.in/@pheonae/XI9jQ63B0w7

https://teletype.in/@pheonae/WwNxIJbGMm9 Я обновила старый пост про риски на спортивных соревнованиях: Добавила данные не только про триатлон и SIPE, но и про беговые старты: марафоны, ультрамарафоны, тепловые осложнения, гипонатриемию, рабдомиолиз и острое повреждение почек. Посыл остался тем же: спорт полезен, но соревнования — это не обычная тренировка и не зона нулевого риска. Справка, чек-ап и хорошая форма могут снизить часть рисков, но не делают человека бессмертным. Особенно когда речь идёт о массовых стартах, жаре, открытой воде, длинной дистанции и попытке «дотерпеть до финиша любой ценой». Запрещенный фармаколог учит меня генерировать изображения с помощью ИИ для иллюстрации текста. Выложу их в комментарии, хотя пока ни одно не нравится мне так, как «Кросс» Дейнеки.

«Все потребности человека настолько пресыщаются преходящими вещами в случае их избытка, что последние вызывают в нём отвращение, исключая одну только жажду знаний, которая никому не досаждает. Желание многое знать и через это постигнуть истинную сущность всех вещей заложено в нас от природы». Эти слова Альбрехта Дюрера звучат почти как автопортрет его ума. Дослушала курс искусствоведа Светланы Мурашкиной «Альбрехт Дюрер: универсальный гений» на Arzamas, и отчетливо поняла, что Дюрер мне очень близок: этот человек действительно никогда не «пресыщался» миром и пытался его каким то образом вместить в доступные к тому моменту системы координат. Его жажда знаний распространялась на всё: от математических законов перспективы и идеальных пропорций человеческого тела до устройства крыла сизоворонки или фактуры заячьей шерсти. Но, пожалуй, самой интригующей и пронзительной гранью этой жажды знаний становится то, как Дюрер обращал свой исследовательский взор на самого себя — не только как на творца, но и как на биологический объект, подверженный старению и страданиям. В истории искусства и медицины есть артефакт, который объединяет эти ипостаси — небольшой рисунок пером и акварелью, известный как «Больной Дюрер» (ок. 1512–1521). На нем художник изображает себя обнаженным до пояса, указывая пальцем на область левого подреберья. Подпись гласит: «Там, где жёлтое пятно и куда я указываю пальцем, там у меня болит». В современной медицине, благодаря статье Г. Д. Шотта в British Medical Journal, эта работа получила признание как один из первых в истории «прототипов карты боли». Этот рисунок неизбежно отсылает нас к одному из самых драматичных эпизодов его биографии — длительному путешествию в Нидерланды в 1520–1521 годах. В своем дневнике Дюрер подробно фиксировал не только восторги от встречи с работами нидерландских мастеров, но и симптомы настигшего его недуга. В апреле 1521 года он пишет о внезапной лихорадке, резкой слабости, приступах тошноты и изнуряющей головной боли. Болезнь настигла его в Зеландии — прибрежной, болотистой области, изрезанной каналами и эстуариями. Сам Дюрер называл это состояние «странной болезнью», с которой он никогда прежде не сталкивался и которая, по его словам, «осталась с ним навсегда». Современные исследователи часто выдвигают гипотезу о малярии. В XVI веке Нидерланды, с их стоячей водой, были идеальной средой для размножения комаров рода Anopheles, переносящих так называемую «болотную лихорадку». Периодичность приступов характерна для умеренных форм малярии (например, вызванной Plasmodium vivax). В пользу этой версии говорит и локализация боли на рисунке: малярия часто сопровождается спленомегалией — патологическим увеличением селезенки, капсула которой при растяжении дает ощущение тяжести или тупой боли в левом подреберье. Однако, подходя к этому с «медицинской честностью», мы должны признать, что сама ткань селезенки лишена болевых рецепторов, поэтому художник указывал скорее на зону дискомфорта, а не на конкретный орган в его анатомическом понимании. Та же область могла болеть из-за сухого плеврита или перикардита, которые также могут давать отраженные боли под ребрами и сопровождаться лихорадкой. Мы не можем исключить и заболевания желудочно-кишечного тракта, и даже межреберную невралгию. Отсутствие данных о кашле, одышке или специфических изменениях пульса оставляет нам лишь поле для догадок, превращая рисунок в своего рода медицинское уравнение с множеством неизвестных. Дюрер ушел из жизни 6 апреля 1528 года в родном Нюрнберге в возрасте 56 лет. Традиционно считается, что его организм был окончательно подточен той самой «нидерландской болезнью», хронические последствия которой преследовали его последние годы. Но мне близко еще и то, что он документирует свое страдание с тем же исследовательским азартом, с каким он описывал законы красоты.

Сегодня, в День левшей, мне хочется написать про одного замечательного доктора, про которого я уже писала трижды. Но о том, что он, возможно, был левшой, я, честно говоря, узнала только сегодня. Часть1 Часть2 Часть3 Доктор Джозеф Эдвард Мюррей — человек, без которого история трансплантологии выглядела бы совсем иначе. Именно он 23 декабря 1954 года в Бостоне выполнил первую успешную пересадку почки человеку. Пациентом был Ричард Херрик, а донором — его однояйцевый брат-близнец Рональд. Благодаря генетической идентичности близнецов удалось избежать проблемы, которая тогда казалась почти непреодолимой: иммунного отторжения. Эта операция стала не просто хирургическим успехом. Она показала, что пересадка органа человеку может быть реальным методом лечения, а не только смелым экспериментом. Для нефрологии это был один из тех моментов, после которых медицина уже не могла быть прежней. Позже Мюррей продолжил работать над проблемами трансплантации и иммунного ответа. А в 1990 году получил Нобелевскую премию вместе с Эдвардом Донналлом Томасом — за вклад в пересадку органов и клеток при лечении заболеваний человека. Но сегодня мне хочется написать не только о Нобелевской премии и первой успешной пересадке почки. Интересно, что до того, как стать выдающимся хирургом, Мюррей был отличным бейсболистом. В одном семейном воспоминании о нем говорится, что он был игроком первой базы и отбивал мяч левой рукой. Там же упоминается, что он был одним из немногих игроков в истории Милфорда, кому удалось выбить мяч за пределы городского парка. Мне даже пришлось немного почитать про бейсбол, потому что у нас про него знают мало. Оказалось, что в бейсболе леворукость — не просто деталь биографии, а вполне реальное преимущество. Леворукий отбивающий после удара оказывается чуть ближе к первой базе и может стартовать к ней быстрее. Разница измеряется долями секунды, но в бейсболе именно доли секунды часто решают исход эпизода. Кроме того, первая база — одна из тех позиций, где левше особенно удобно. Леворукий игрок первой базы часто оказывается в более естественном положении для приема мяча и последующего броска. Ему меньше нужно разворачивать корпус, чтобы сделать передачу на вторую или третью базу. Конечно, если быть совсем строгими, удар левой рукой в бейсболе не всегда означает, что человек был левшой во всем: в письме, в быту или в хирургии. Он мог быть леворуким отбивающим, мог быть левшой, а мог быть и амбидекстром. Последнее, кстати, кажется мне вполне возможным, если смотреть на фотографии, где он принимает Нобелевскую премию, пожимает руку Папе Римскому или держит предметы правой рукой. Да и в целом это очень хорошо ложится на образ хирурга — человека, которому нужны обе руки, точность, координация и постоянная работа в очень маленьком поле. Есть еще одна история, за которую я особенно люблю Мюррея. После первой успешной пересадки почки между братьями-близнецами он продолжил развивать трансплантацию почки. Одной из важных пациенток в этой истории стала Эдит Хелм, которая получила почку от своей однояйцевой сестры-близнеца Ванды Фостер. Позже Эдит родила ребенка — и это стало одним из первых примеров успешной беременности после пересадки почки. Для того времени это было совершенно особенным событием: пересадка почки переставала быть только способом продлить жизнь. Она начинала возвращать человеку возможность жить дальше — с планами, семьей, беременностью, будущим. И сегодня, в День левшей, мне просто приятно вспомнить о нем и узнать о нем еще одну маленькую человеческую деталь. Возможно, человек, с которого началась новая эпоха пересадки почки, действительно смотрел на мир немного «с другой стороны».