Валаамский монастырь

У нас в монастыре всегда хорошо, и летом и зимой. Да, лучше нашего монастыря нигде нет. Я живу вот 22-й год. Враг один раз стал меня искушать, внушая: «Уйди, да уйди. Чего ты здесь живёшь?» И вот раз забылся я минут на семь и вижу покойного нашего игумена Пафнутия, который посмотрел на меня строго, да и говорит: «Ты, смотри Евграфушка, отсюда никуда не уходи». А мне очень уж радостно стало, что я его увидел, и спрашиваю: «Хорошо ли тебе, батюшка?» А он и отвечает: «Очень хорошо. Вот вы в церкви нас не видите, а мы так всех вас видим». Сказал это и скрылся. И я проснулся. С тех пор я из головы выбросил всякую думу, чтобы отсюда уйти».

Не роптал, не жаловался. Распоряжений не давал. Ушёл от нас утром без четверти семь. Подышал немного напряжённо, потом вздохнул два раза и ещё едва заметно – и всё...

Когда владыка сильно заболел, уже к смерти, он сказал своей племяннице: «Дадут ли мне спеть Святый Боже?» Наступил день похорон, мы видели, как алтарь наполнился посторонними людьми, они о чём-то говорили со священниками, что-то приказывали, чего-то требовали. Мы чувствовали душой, что-то готовится. И вот настал час выноса тела из церкви. При пении «Святый Боже» мы все пошли к воротам. Около них слева стоял большой пустой автобус. И когда мы вышли из ворот и катафалк остановился, этот автобус тронулся с места и поехал, пересекая наш путь. Он хотел отрезать нас от катафалка таким образом, чтобы тот поехал, а люди остались позади, для того чтобы не было торжественных проводов архиепископа Луки. И я тогда крикнула: «Люди, не бойтесь!» Женщины закричали от страха, ведь автобус же идёт на них. Я кричу: «Не бойтесь, не задавит, они не пойдут на это – хватайтесь за борта!» И тогда ухватились, кто мог облепили весь катафалк и пошли за ним. Прошли, может быть, метров сто, надо было поворачивать на центральную улицу, но власти не хотели, чтобы мы шли так, хотели от нас снова оторваться и везти вокруг города... Тут женщины – никто никакой команды не давал – сами ринулись на землю перед колёсами машины: «Только по нашим головам проедете туда, куда вы хотите». Тогда они нам пообещали, что поедут так, как мы этого хотим. И мы пошли по центральной улице города. Это было такое шествие! Людей было везде полно, улицы забиты, прекратилось абсолютно всё движение. По этой улице можно пройти за двадцать минут, но мы шли три с половиной часа. И на деревьях люди были, на балконах, на крышах домов. Всю дорогу до храма Всех святых – до места захоронения святителя Луки – звучало пение Трисвятого, все женщины были в белых платочках и всю дорогу люди посыпали лепестками роз. Это было что-то такое, чего никогда в Симферополе и до того не было, и после уже, вероятно, никогда не будет...

Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдёт в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие. Матфея 7:21-23

Что говорит для меня писаное слово, то же говорит и изображение: одно и то же повествование возвещают письмо и живопись. — святитель Василий Великий

Церковь признаёт бытие духовного начала, коммунизм его отрицает. Церковь верит в Живого Бога, Творца мира, Руководителя его жизни и судеб, коммунизм не допускает Его существования, признаёт самопроизвольность бытия мира и отсутствие разумных конечных причин в его истории. Церковь полагает цель человеческой жизни в небесном призвании духа и не перестаёт напоминать верующим об их небесном Отечестве, хотя бы жила в условиях наивысшего развития материальной культуры и всеобщего благосостояния, коммунизм не желает знать для человека никаких других целей, кроме земного благоденствия. С высот философского миросозерцания идеологическое расхождение между Церковью и государством нисходит в область непосредственного практического значения, в сферу нравственности, справедливости и права, коммунизм считает их условным результатом классовой борьбы и оценивает явления нравственного порядка исключительно с точки зрения целесообразности. Церковь проповедует любовь и милосердие, коммунизм – товарищество и беспощадность борьбы. Церковь внушает верующим возвышающее человека смирение, коммунизм унижает его гордостью. Церковь охраняет плотскую чистоту и святость плодоношения, коммунизм не видит в брачных отношениях ничего, кроме удовлетворения инстинктов. Церковь видит в религии животворящую силу, не только обеспечивающую человеку постижение его вечного предназначения, но и служащую источником всего великого в человеческом творчестве, основу земного благополучия, счастья и здоровья народов. Коммунизм смотрит на религию как на опиум, опьяняющий народы и расслабляющий их энергию, как на источник их бедствий и нищеты. Церковь хочет процветания религии, коммунизм – её уничтожения. При таком глубоком расхождении в самых основах миросозерцания между Церковью и государством не может быть никакого сближения или примирения, как невозможно примирение между положением и отрицанием, между да и нет, потому что душою Церкви, условием Её бытия и смыслом Её существования является то самое, что категорически отрицает коммунизм.