Конец былины

Я стою в месте, которое называется Рюриково городище, сюда в 862 году (по преданию) прибыл Рюрик, здесь же располагалась резиденция новгородских князей, есть что-то сакральное и верное в том, что первый царь, которого мы сами себе выбрали, был призван из неведомых загадочных земель, не имел над нами никакой власти, но мы эту власть сами ему дали, попросили княжить и владеть, и он ничем не прославился, но дал свое имя династии, и имя держалось долго, и если так не было в действительности, хорошо, что именно так сложилось в мифе; с Рюрикова городища вид — на Юрьевский монастырь, если пройти чуть дальше на корабле по Волхову, то можно выйти в Ильмень, огромное озеро, которое называли Словенским морем, здесь проходил путь из варяг в греки, надпись о нем висит на старых опорах недостроенного железнодорожного моста, чье строительство Российская империя отложила из-за Первой Мировой войны. На памятнике «Тысячелетие России» — избрание Романовых на царство, мы присматриваемся: это Александр? Это Николай? В Софийском соборе — царское место, созданное для Ивана Грозного. И я представляю отчего-то, как повелел государь разделить земли русские на земщину и опричнину, как построил Арбатский замок и выставил стражу, и опричники пошли грабить и громить Новгород, а царь велел всем отвечать, если спросят, что нет у нас никакой опричнины. Новгородские церкви стоят вплотную друг к другу, словно бы вылепленные вручную, кажется, что приглядишься — увидишь следы ладоней, они всегда там будут, «нам бы к Феофану Греку успеть, он до 17», даже в Рюрика мне поверить проще, чем в Феофана Грека, на улице Ильина когда-то зажгли первые в Великом Новгороде уличные фонари, говорят, Феофан Грек писал, никуда не глядя, ни с чем не сверяясь. Какая у нас большая и страшная история, «ты знаешь, как должно быть в конце / отпои меня нежностью / своей подвенечной земли», как мне хочется, чтобы она была благополучной чуть подольше, в такие моменты я хорошо чувствую страшные набоковские строчки: отвяжись, я тебя умоляю, вечер страшен, гул жизни затих, я беспомощен, я умираю от слепых наплываний твоих. Иногда (довольно часто) слова — единственная возможность как-то справиться с болью, поэтому я сейчас довольно много пишу. Я говорю другу: давай играть в послов из Старой Ладоги. Он отвечает: а послы из Старой Ладоги могут чапман шоколадный покурить? И мы смеемся, и выбираем тенек под памятником Ленину. Владимир Ильич, как всегда, смотрит куда-то вперед, но направление его взгляда я не могу разгадать.