现已上线！2025 年 Telegram 研究 — 年度关键洞察 
Конец былины
前往频道在 Telegram
Сборник историко-литературных вещиц и сентиментальных преданий. Для связи – @yan_titoo
显示更多567
订阅者
+124 小时
+37 天
+2030 天
数据加载中...
相似频道
标签云
进出提及
---
---
---
---
---
---
吸引订阅者
六月 '26
六月 '26
+23
在2个频道中
五月 '26
+25
在2个频道中
Get PRO
四月 '26
+13
在4个频道中
Get PRO
三月 '26
+8
在7个频道中
Get PRO
二月 '26
+11
在3个频道中
Get PRO
一月 '26
+24
在1个频道中
Get PRO
十二月 '25
+7
在0个频道中
Get PRO
十一月 '25
+26
在4个频道中
Get PRO
十月 '25
+54
在11个频道中
Get PRO
九月 '25
+51
在0个频道中
Get PRO
八月 '25
+46
在3个频道中
Get PRO
七月 '25
+20
在5个频道中
Get PRO
六月 '25
+64
在4个频道中
Get PRO
五月 '25
+9
在6个频道中
Get PRO
四月 '25
+14
在1个频道中
Get PRO
三月 '25
+17
在1个频道中
Get PRO
二月 '25
+19
在1个频道中
Get PRO
一月 '25
+49
在5个频道中
Get PRO
十二月 '24
+35
在7个频道中
Get PRO
十一月 '24
+13
在5个频道中
Get PRO
十月 '24
+22
在1个频道中
Get PRO
九月 '24
+18
在7个频道中
Get PRO
八月 '24
+9
在6个频道中
Get PRO
七月 '24
+12
在3个频道中
Get PRO
六月 '24
+15
在2个频道中
Get PRO
五月 '24
+14
在2个频道中
Get PRO
四月 '24
+17
在0个频道中
Get PRO
三月 '24
+38
在5个频道中
Get PRO
二月 '24
+3
在1个频道中
Get PRO
一月 '24
+211
在1个频道中
| 日期 | 订阅者增长 | 提及 | 频道 | |
| 18 六月 | 0 | |||
| 17 六月 | +1 | |||
| 16 六月 | +1 | |||
| 15 六月 | +1 | |||
| 14 六月 | 0 | |||
| 13 六月 | +1 | |||
| 12 六月 | +1 | |||
| 11 六月 | +1 | |||
| 10 六月 | 0 | |||
| 09 六月 | +1 | |||
| 08 六月 | 0 | |||
| 07 六月 | +1 | |||
| 06 六月 | +10 | |||
| 05 六月 | 0 | |||
| 04 六月 | 0 | |||
| 03 六月 | +3 | |||
| 02 六月 | +1 | |||
| 01 六月 | +1 |
频道帖子
В 1984 году на студии «Узбекфильм» режиссер Назим Туляходжаев снял мультфильм «Будет ласковый дождь» — по одноименному рассказу Рэя Брэдбери. Сюжет такой: умный дом продолжает выполнять свою механическую работу, готовить еду, мыть полы, будить хозяев, напоминать им о важных датах. Но хозяев нет. У Брэдбери: «Только пять пятен краски – мужчина, женщина, дети, мяч. Все остальное тонкий слой древесного угля». У Туляходжаева: в защитных капсулах для сна — пепел, ещё сохраняющий очертания человека. У Брэдбери в рассказе катастрофа стала неожиданностью, к ней никто не готовился. Советский мультик, наоборот, показал ядерный апокалипсис, к которому хорошо подготовились. Получилось даже страшнее. Оба умных дома — и в рассказе, и в мультфильме — читают стихотворение поэтессы Сары Тисдейл.
Будет ласковый дождь, будет запах земли.
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах.
И цветение слив в белопенных садах;
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну
Пережито-забыто, ворошить ни к чему
И ни птица, ни ива слезы не прольет,
Если сгинет с Земли человеческий род
И весна… и Весна встретит новый рассвет
Не заметив, что нас уже нет.
Я помню его с детства, с того первого раза, как впервые прочла у Брэдбери. Сила первых строк оглушительна: «Будет ласковый дождь». На английском оно звучит не так отчаянно: «There will come soft rains and the smell of the ground». Именно ласковость дождя сильно ухудшает ситуацию. Ласковый — человеческая характеристика. Ласковой природу может сделать лишь взгляд наблюдателя. И ещё: после череды ядерных взрывов, всех пожаров и уничтожений, конечно, дождь — последний, должно быть, подарок Земли землянам, пусть они о нем и не узнают.
У Брэдбери действие происходит в августе 2026 года, у Туляходжаева — в канун Нового года, когда наступает 2027 год. Август, конечно, не случаен и отсылает нас к бомбардировкам Хиросимы. Смотреть и читать всё это из 2026 года — признаться, развлечение особого рода. Немедленно вспоминается строчка из стихотворения Игоря Караулова: «Марш довоенный ещё довоенный стал за последнее время». Или из «Довоенного вальса», к которому она отсылает: «Кружатся чайки над Финским заливом / год сорок первый, начало июня / Все еще живы, все еще живы». У Туляходжаева птица тоже есть: она долго летает по дому, пытается найти выход. Это очень библейский символ, глубоко понятный. Метафорический образ души, заключенной в птицу, птичьей (упустим ещё Христа и его «взгляните на птиц небесных»), достиг некоторой вершины в сцене, когда Святой Дух принимает облик голубя. В мультфильме мне видится подобная же аллюзия: птица выглядит растерянной, непонимающей. Она словно бы спрашивает: куда всё делось? У Брэдбери подобную функцию берет на себя собака: «Пес побежал наверх, истерически лая перед каждой дверью, пока не понял как это уже давно понял дом, – что никого нет, есть только мертвая тишина».
Аллегорической, поэтической прозе Брэдбери характерна некоторая наивность, этому рассказу — тоже. А вот мультфильм по-настоящему страшный. Отстраненный, страшный, пророческий. Не в смысле исхода рода человеческого, хотя здесь нельзя знать наверняка, но умный дом работает именно так, как показали. Почему-то вспомнилось, что когда Лот сказал зятьям: «Господь истребит сей город», им показалось, что он шутит.
Посмотреть можно по ссылке: https://vkvideo.ru/video-29991_456239119
| 2 | – Чего мы ждем, собравшись здесь на площади?
– Сегодня в город прибывают варвары.
– Почто бездействует Сенат? Почто сенаторы
сидят, не заняты законодательством?
– Сегодня в город прибывают варвары.
К чему теперь Сенат с его законами?
Вот варвары придут и издадут законы.
– Зачем так рано Император поднялся?
Зачем уселся он у городских ворот на троне
при всех регалиях и в золотой короне?
– Сегодня в город прибывают варвары,
и Император ждет их предводителя,
чтоб свиток поднести ему пергаментный,
в котором загодя начертаны
торжественные звания и титулы.
– Почто с ним оба консула и преторы
с утра в расшитых серебром багряных тогах?
Зачем на них браслеты с аметистами,
сверкающие перстни с изумрудами?
Зачем в руках их жезлы, что украшены
серебряной и золотой чеканкой?
– Затем, что варвары сегодня ожидаются,
а драгоценности пленяют варваров.
– Почто нигде не видно наших риторов,
обычного не слышно красноречия?
– Затем, что варвары должны прибыть сегодня,
а красноречье утомляет варваров.
– Чем объяснить внезапное смятение
и лиц растерянность? И то, что улицы
и площади внезапно обезлюдели,
что населенье по домам попряталось?
– Тем, что смеркается уже, а варвары
не прибыли. И что с границы вестники
сообщают: больше нет на свете варваров.
– Но как нам быть, как жить теперь без варваров?
Они казались нам подобьем выхода.
Константинос Кавафис | 155 |
| 3 | Я так много думал о нем, что даже устал.
Осип Мандельштам — о Борисе Пастернаке. Из воспоминаний Анны Ахматовой. | 258 |
| 4 | Пастернак говорил, что глядя на вмерзшие баржи на Каме, он всё время думает о Цветаевой. 13 лет между ними длился странный и болезненный эпистолярный роман — без встреч. 8 сентября 1941 года Пастернак пришел проводить Цветаеву и ее сына Мура (Георгия, хотя Цветаева сначала хотела назвать его Борисом) в Елабугу. Через месяц ему в Москву пришли новости о самоубийстве Ц.: «...Вчера ночью Федин сказал мне, будто с собой покончила Марина. Я не хочу верить этому. <…> Если это правда, то какой же это ужас! <…> Какая вина на мне, если это так! Это никогда не простится мне». Через год он задумал о Цветаевой стихотворение и всем твердил, что хочет, надеется о ней писать – и в стихах, и в прозе.
Мне так же трудно до сих пор
Вообразить тебя умершей,
Как скопидомкой мильонершей
Средь голодающих сестер.
Что делать мне тебе в угоду?
Дай как-нибудь об этом весть.
В молчанье твоего ухода
Упрек невысказанный есть.
Борис Пастернак — Марине Цветаевой:
Марина, золотой мой друг, изумительное, сверхъестественно родное предназначенье, утренняя дымящаяся моя душа, Марина, моя мученица, моя жалость, Марина. <…> Любить Вас так, как надо, мне не дадут, и всех прежде, конечно, — Вы. О как я Вас люблю, Марина! Так вольно, так прирожденно, так обогащающе ясно. Так с руки это душе, ничего нет легче! <…> Как хочется жизни с Вами. И прежде всего той его <так!> части, которая называется работой, ростом, вдохновеньем, познаньем.
Я люблю тебя так сильно, так вполне, что становлюсь вещью в этом чувстве, как купающийся в бурю, и мне надо, чтобы оно подмывало меня, клало на бок, подвешивало за ноги вниз головой, я им спеленут, я становлюсь ребенком, первым и единственным, мира, явленного тобой и мной.
Я люблю и не смогу не любить тебя долго, постоянно, всем небом, всем нашим вооруженьем, я не говорю, что целую тебя только оттого, что они падут сами, лягут помимо моей воли, и оттого что этих поцелуев я никогда не видал.
Я боготворю тебя.
Что Вы такое, Марина? Вы в ряду тех величайших вещей, которых можно не замечать, без угрозы обидеть их и их лишиться. Вы сердечный мой воздух, которым день и ночь дышу я, того не зная, с тем чтобы когда-нибудь и как-то (и кто скажет, как?) отправиться только и дышать им, как отправляются в горы или на море или зимой в деревню. Только раз пять или шесть, не больше, слышал я в жизни другую такую незаметность, водопад существованья, грохот невымышленного мира, частый, как несущаяся конница, град отвесного, во весь рост, чутья, предполаганья, испуга, восторга, поклоненья и утаиванья, — такие звуки знакомы окнам весенней ночью.
Марина Цветаева — Борису Пастернаку
Борис, я два года, я больше двух лет тебя люблю, — ты ведь не скажешь, что это воображение. Люблю, мне это иногда кажется пустым словом, заменим: хочу, жалею, восхищаюсь и т.д., замени, т.е. не существенно. Мне всегда хочется сказать: я тебя больше, лучше, чем люблю. Ты мне насквозь родной, такой же жутко, страшно родной, как я сама, без всякого уюта, как горы. (Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе.)
Ни одна моя строка, ни одна моя тоска, ни один мой помысел не минут тебя.
Наше царство — где и когда?
Когда я думаю о жизни с Вами, Борис, я всегда спрашиваю себя: как бы это было?
Борис, Борис, как бы мы с тобой были счастливы — и в Москве, и в Веймаре, и в Праге, и на этом свете и особенно на том, который уже весь в нас.
Я хочу говорить Вам просто и спокойно, — ведь 8 месяцев, под<умайте>, день за днем! Всякая лихорадка отпустит. Когда мне плохо, я думаю: Б.П., когда мне хорошо, я думаю Б.П., когда Музыка — Б.П., когда лист слетает на дорогу — Б.П., Вы мой спутник, моя цель и мой оплот, я не выхожу из Вас.
Пастернак, у меня к Вам просьба. «Так начинаются цыгане», посвятите это стихотворение мне. (Мысленно.) Подарите. Чтоб я знала, что они мои. Чтоб никто не смел думать, что они его.
Странная вещь: что ты меня не любишь — мне всё равно, а вот — только вспомню твои К<олхо>зы — и слёзы. (И сейчас плачу.)
Борис, моей любви к тебе хв<атит> на гораздо больше, чем жизнь. Вывод — бессмертие. | 287 |
| 5 | Журнал Пролиткульт опубликовал мой рассказ, написанный прошлым летом после поездки на Оредеж, когда мне на руку села вдруг бабочка, а таксиста звали Владимир Дмитриевич Н. Давно не видела Унтер-ден-Линден, а Конногвардейский бульвар – почти каждый день. Жить по-настоящему больно, в этом ты мне помогаешь. | 253 |
| 6 | Вчера смотрели в театре «Евгения Онегина». После спектакля мне рассказали историю. Женщина пришла на ту же постановку со своими детьми. В финале, когда Евгений переживал отказ Татьяны, мать сказала: «Мне его даже жаль». А дети ответили: «А нам — нет. Потому что в ту первую встречу он тоже полюбил ее. Полюбил и испугался». Как же удивительно тонко дети всё чувствуют. Они еще не знают, что любовь — это либо выбор, либо невозможность, для них всё ясно и просто.
Не очень помню, как именно нам в школе этот роман преподносили, но помню, что и у меня в детстве было такое ощущение: что Евгений любит ее с первой встречи. Эта мысль озвучена в моем любимом фрагменте из Онегина, в единственном месте, где этот герой вызывает симпатию — когда он говорит Ленскому: «Неужто ты влюблен в меньшую?» («А что?»), «Я выбрал бы другую». Он, конечно, дальше оправдывается, мол, если б я был поэт (я б имел трех жен), но, думаю, можно пропустить. И какая же глубокая пропасть — тоски, хандры и одиночества, прежде всего, одиночества — лежит между его «привыкнув, разлюблю тотчас» и «чтобы продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я».
Великий текст. Сила этого текста невозможна, неоспорима, я не знаю, какое ещё произведение может вызвать у русскоязычного читателя такое волнение, такое ощущение могущества языка, такую радость, такую опору. В очередной раз вспомнился Водолазкин: «Ему иногда казалось, что Пушкин вообще не жил. Был плодом русской фантазии, прекрасной мечтой народа о самом себе».
Думаю, если бы мне вдруг объявили, что завтра апокалипсис, но можно взять с полки одну книгу и провести за ней вечер, выбран был бы «Евгений Онегин». Режиссер в спектакле сделал такой финал: Онегин после отказа Татьяны лежит в кресле, плачет, а вокруг него вальсирует высший свет, продолжает жить. Сцену назад Татьяна рассказывала ему о возможном счастье — в тех местах, где она впервые встретила Евгения. Как же он там скучал, бедняга. Как же горько, должно быть, представлять себе именно неслучившееся.
Осозналось, кроме того, что мой второй любимый текст русской литературы — двойник-перевертыш этого, его как бы продолжение, в котором женщина все же позволяет мужчине столкнуть себя во всю эту грязь.
Вронский: Я еду для того, чтобы быть там, где вы.
Онегин: Нет, поминутно видеть вас, повсюду следовать за вами.
Наверняка об этом кто-нибудь уже писал, и точно гораздо обстоятельнее меня, паттерн поведения для того времени известный, но прелесть литературы, по-моему, в том, что она что-нибудь открывает (и что-нибудь закрывает) для каждого в нужный час. | 2 634 |
| 7 | Сегодня день рождения у Санкт-Петербурга. Многое можно сказать о петербургском тексте, о Пушкине, о Достоевском. Но хочется — о двух поэтах, двух больших друзьях, один из которых родился в самом сердце Петербурга, в доме на Университетской набережной, а другой впервые приехал в Петербург 9 января 1905 года, в Кровавое воскресенье.
Только два стихотворения у Александра Блока посвящены непосредственно описанию Петербурга — «Петр» и «Снежная дама».
И город мой железно-серый,
Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла,
С какой-то непонятной верой
Она, как царство, приняла.
Ей стали нравиться громады,
Уснувшие в ночной глуши,
И в окнах тихие лампады,
Слились с мечтой ее души.
Она узнала зыбь и дымы,
Огни, и мраки, и дома —
Весь город мой непостижимый -
Непостижимая сама.
Снежная дама приходит из Египта («всё снится ей родной Египет»), не потому ли, что там, в египетской пустыне, Соловьеву явилась София? Оттуда же прибыли сфинксы Университетской набережной, расположенные напротив Медного всадника, чуть по диагонали. Голубой, серый и синий для Блока — основные цвета Петербурга. В этом фрагменте он дважды, кроме того, называет его «мой город». Рыцарь Снежной дамы — Медный всадник из «Петра».
Сойдут глухие вечера,
Змей расклубится над домами.
В руке протянутой Петра
Запляшет факельное знамя.
<…>
Он будет город свой беречь,
И, заалев перед денницей,
В руке простертой вспыхнет меч
Над затихающей столицей.
Как-то повелось на Земле, что прозаики, как правило, проигрывали поэтам, и поэтому любопытно, конечно, что Андрей Белый, сам поэт, пишет о Петербурге лучшее прозаическое произведение — и обыгрывает всех поэтов. Лучше, чем Андрей Белый, по рождению не петербуржец, о Петербурге никто не написал.
Если же Петербург не столица, то — нет Петербурга. Это только кажется, что он существует.
Весь Петербург — бесконечность проспекта, возведенного в энную степень. За Петербургом же — ничего нет.
С той чреватой поры, как примчался к невскому берегу металлический Всадник, с той чреватой днями поры, как он бросил коня на финляндский серый гранит — надвое разделилась Россия; надвое разделились и самые судьбы отечества; надвое разделилась, страдая и плача, до последнего часа — Россия.
И как трогательно, как правильно, что в примечаниях к этому роману множество раз мелькает фамилия Блока. Что Белый оставался у него и видел Петербург как бы через Блока в том числе. Блок — Белому: «Милый Боря! <…> Право, я Тебя люблю. Иногда совсем нежно и сиротливо. Тебя никто не знает, но, как ты думаешь, знаю ли я Тебя?» / Белый — Блоку: «Милый Саша! Тихо летаю в беспредметной ясности, подобной снегу. <…> О, если бы мне быть всегда снегом! <…> Люблю Тебя, Саша; хочу послать Тебе снежного забвения, которое тихо разливается вокруг меня».
Блок: Какие ж сны тебе, Россия, какие бури суждены?
Белый: Петербург — это сон.
«Петербург» — это сон Андрея Белого, страшный и прекрасный сон. С днём рождения, любимый город! Красуйся, как водится. | 340 |
| 8 | Дочитала «Облачный полк» Веркина – повесть о партизанском отряде, действующем в лесах Псковской и Новгородской областей в период Великой Отечественной войны. Написана от лица городского мальчика Димы, у которого до войны был балкон и даже фотоаппарат. Дима – довольно отстраненный рассказчик, причем в каждом из своих возрастов, и эта отстраненность поначалу мешала мне. А потом добила, естественно. Редко плачу над книгами, но над Веркиным — часто.
В первую очередь эта книга – о Лёне Голикове. Герой Советского Союза, в шестнадцать лет погиб в бою, прикрывая отход товарищей. Эдуард Веркин: «Будучи преподавателем истории, да и вообще наблюдая, я слишком часто слышал: «пришли немцы, накормили голодных детей (подобных случаев, кстати, немало)», «пришли немцы, провели электричество», вплоть до классического «как хорошо, чтобы немцы тогда остались – пили бы классное пиво и ездили бы на мерседесах» <…> черно-белый «Полк» вполне сейчас ко времени. Ты говоришь, что «Полк» не вносит ничего нового в понимание войны. Согласен. И в этом его достоинство. Что кардинально нового можно внести в историю Лёни Голикова?».
«Облачный полк», в сущности, никакой новой идеи действительно не содержит. Эта повесть сфокусирована на заурядном образе некого небесного воинства. Важно — другое. Лёня и Дима возвращаются в отряд и видят гору смерзшихся трупов своих, пытаются их растащить, но никак не могут, тела отрываются по кускам. Лёня сидит с умирающей девочкой, которая ему нравится, до рассвета, уйти бы на час раньше, чтобы не наткнуться на немцев, но не уходят, потому что она ещё жива – ждут, когда умрет. Лёня читает вслух письма: о мальчике, чью кожу всю срезали для пересадки немцам, о поджогах, пытках. Письма написали школьники, которым велел директор – он сказал, это важно, это нужно, чтобы запомнили. Лёня и Дима идут на рыбалку. Рыбалка, пишет Веркин, это как в космос слетать, ни о чем не думаешь. Лёня и Дима едят пироги. Лёня и Дима взрывают поезд, на котором едут фашисты. Вокруг – бесконечная зима. Мечтают – о Волге, хотя не видели Волгу, о Ташкенте, кататься там на верблюдах, пироги есть после войны, фотографировать, ходить на рыбалку. У Димы всё это будет, у Лёни – нет.
Отстраненность книги объясняется в конце и хорошо отыграется (типичный веркинский прием), присутствует писатель Виктор, налимы, Топтун, которому приносят жертвы жители одной из деревень. И очень хорошо по этому Топтуну, который в «снарк снарке», конечно, носит имя Шушун, видно, как пугает мистическое, но как оно нежизнеспособно перед лицом человеческой жестокости. Единственное чувство, которое у безразличного главного героя имеется, единственное, которое он упоминает – ненависть. Он чувствует ее, когда они взрывают состав и потом добивают убегающих немцев. Он ненавидит их. Думаю, Веркин в первую очередь стремился объяснить, что есть эта ненависть, тем, кто ее давно уже не испытывает.
— Я считаю, что все еще не закончено, — сказал я. — У нас с немцами. И никогда не будет закончено. Каждый немец, пусть он через сто лет родится даже, каждый немец нам должен.
— Ну да, за то, что они у нас тут сделали...
— Совсем нет. Они нам должны не за то, что они у нас сделали. Они должны за то, что мы у них не сделали.
Больше всего удивило вот что: стала гуглить рецензии и отзывы, чтобы почитать. Большинство написано подростками. Маша, 13 лет, Юра, 14 лет, Степа, 16 лет. Этим детям может быть столько же, сколько главному герою, сколько Лене Голикову. И пишут все очень хорошо – и поняли всё правильно. Мне нравятся книги-загадки, книги, к которым страшно приблизиться, в которых ничего не понять. «Облачный полк» – совсем не такая. Она, в общем, ясна с самого начала, как сегодняшний майский день. Вот это – наши, вот это – враги. Войну мы выиграем. На рыбалку сходим. Захотим, съездим и в Ташкент. Забудем всё, крышу облицуем немецкой плиткой, купим немецкие автомобили, а потом правнукам расскажем об армии победителей на облаках – и всё о той весне увижу я во сне. | 557 |
| 9 | В третьем номере журнала «Прочитано», посвященном лиминальным пространствам, опубликуют мой рассказ, краткое содержание таково: мужчина и женщина следят за кем-то в апокалиптическом Стамбуле и обмениваются любовными записками. Журнал промит выпуск в том числе вот такими картинками:
https://t.me/v_stile_prochitano/2640 | 324 |
| 10 | Вчера умерла писательница Зоя Богуславская, вдова Андрея Вознесенского. Ей говорили: он тебя разлюбит через неделю, он же поэт. Когда через 46 лет брака Вознесенский умирал у Зои на руках, то пытался подбодрить ее: «Не огорчайся. Всё нормально. Я – Гойя!»
Зое Богуславской Вознесенский в 1964 году посвятил поэму «Оза». Оза — почти анаграмма ее имени — Зоя. «Оза» — про любовь как вечный взрыв, про взрыв ядерный, про эксперименты и исследования, про Дубну, про движение времени и движение русской истории, поэма со множеством отсылок, шифровок, аллюзий, сложная и мучительная даже. Но, раз уж такой повод, хорошо бы процитировать самые главные отсылки из Вознесенского — о ней.
Оробело, как вступают в озеро,
разве знал я, циник и паяц,
что любовь — великая боязнь?
Аве, Оза...
Страшно — как сейчас тебе одной?
Но страшнее — если кто-то возле.
Черт тебя сподобил красотой!
Аве, Оза!
Вы, микробы, люди, паровозы,
умоляю — бережнее с нею.
Дай тебе не ведать потрясений.
Аве, Оза...
***
Дай мне, господи, крыльев
не для славы красивой —
чтобы только прикрыть ее
от прицела трясины.
***
Когда мы вместе — я чувствую, как из тебя в меня переходит будущее, а в тебя — прошлое, будто мы песочные часы.
***
Помнишь, Зоя, — в снега застеленную,
помнишь Дубну, и ты играешь.
Оборачиваешься от клавиш.
И лицо твое опустело.
Что-то в нем приостановилось
И с тех пор невосстановимо.
Всяко было — и дождь и радуги,
горизонт мне являл немилость.
Изменяли друзья злорадно.
Сам себе надоел, зараза.
Только ты не переменилась.
А концерт мой прощальный помнишь?
Ты сквозь рев их мне шла на помощь.
Если жив я назло всем слухам,
в том вина твоя иль заслуга.
Когда беды меня окуривали,
я, как в воду, нырял под Ригу,
сквозь соломинку белокурую
ты дыхание мне дарила.
Если боли людей сближают,
то на черта мне жизнь без боли?
Или, может, беда блуждает
не за мной, а вдруг за тобою?
Нас спасающие — неспасаемы.
Что б ни выпало претерпеть,
для меня важнейшее самое —
как тебя уберечь теперь!
***
И может быть, нескладный и щемящий,
придет хозяин на твой зов щенячий.
Я ничего в тебе не изменил,
лишь только имя Зоей заменил.
***
Противоположности свело.
Дай возьму всю боль твою и горечь.
У магнита я — печальный полюс,
ты же — светлый. Пусть тебе светло.
Дай тебе не ведать, как грущу.
Я тебя не огорчу собою.
Даже смертью не обеспокою.
даже жизнью не отягощу. | 377 |
| 11 | 22 июня 1941 года композитор Дмитрий Шостакович принимал экзамен в консерватории — на стол комиссии положили записку с надписью «Война».
Первое заявление о приеме добровольцем в Красную армию Ш. подал тогда же, 22 июня. Вспоминал: «Мне сказали, чтобы я подождал. Второй раз я подал заявление сразу же после речи товарища Сталина, в которой он говорил о народном ополчении».
Шостакович строил доты на окраине Ленинграда, в составе пожарной команды дежурил на крышах. В костюме пожарного его сфотографировали и напечатали. Богатые американцы писали: если в России не хватает людей для тушения зажигательных бомб, давайте пошлем им за свой счет пожарные бригады в обмен на Шостаковича. К тому моменту, как считают исследователи, у композитора уже было написано много музыкального материала, ставшего впоследствии основой Седьмой симфонии. Он сочинял новое произведение везде – на дежурствах, в редкие свободные минуты; провожал жену и детей в бомбоубежище, возвращался — и сочинял. Признавался, что работал с невероятным интеллектуальным напряжением, в эйфории, быстро. Ему хотелось поскорее внести свой вклад в победу над фашизмом. Третью часть симфонии Шостакович написал за 12 дней. Писал порой по 30 страниц партитуры в день. Вечером 25 сентября решил сделать перерыв: у него был день рождения — исполнилось 35 лет. Отмечали сухарями с солью, джином и картошкой.
1 октября Шостаковича с семьей эвакуировали в Куйбышев. Ему было страшно – в Ленинграде остались мать и сестра. Из родного города семья писала композитору, что съели кошек и собак. Финал симфонии не удавался. Шостакович знал, чем должен закончить – победой сил добра над силами зла. Но он этой победы не чувствовал.
Утром 27 декабря 1941 года Шостакович закончил симфонию. На титульном листе вывел: «Посвящается городу Ленинграду». Расписал инструменты. В полдень вышел к жене и сказал: «Готово». Первую премьеру сыграли в Куйбышеве. На репетиции симфонию послушал Алексей Толстой. Написал для «Правды»: «Седьмая симфония возникла из совести русского народа, принявшего без колебания смертный бой с черными силами. Написанная в Ленинграде, она выросла до размеров большого мирового искусства, понятного на всех широтах и меридианах, потому что она рассказывает правду о человеке». Перед премьерой Шостакович составил небольшое пояснение. В том числе: «Первая часть — это борьба, четвертая часть — грядущая победа». Сыграли и в Москве. Когда закончили играть, служба театра оповестила: «Тревога!», зрители ответили: «Знаем» — и зал взорвался аплодисментами.
Ольга Берггольц вспоминала Шостаковича на той премьере: «….и я глядела на него, мальчика, хрупкого человека в больших очках <…> и думала: «Этот человек сильнее Гитлера».
Шостакович мечтал, чтобы симфонию услышал Ленинград. Задача была сверхъестественно сложной: в городе остался один оркестр — Большой симфонический оркестр Ленинградского радиокомитета. И один симфонический дирижер — Карл Ильич Элиасберг. От голода музыканты едва могли играть.
2 июля военный самолет вылетел в Куйбышев за медикаментами и партитурой Седьмой симфонии. Четыре нотные тетради были доставлены по назначению. Через газеты город оповестили, что репетиции начались. Карл Ильич вспоминал, как однажды к нему на улице подошел незнакомец и протянул кулек: «Возьмите, для вас и оркестра». Там лежали 300 грамм муки.
9 августа 1942 года симфонию сыграли в Большом зале Ленинградской филармонии. Командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Говоров приказал батареям 42-й армии не дать вражескому обстрелу прервать исполнение. Шел 355-ый день блокады. Зрители надели довоенные платья и костюмы. Когда музыка стихла, девушка в первом ряду протянула Элиасбергу букетик. Букетик был собран с полоски земли за домом, которую засадили овощами и ягодами. Дирижер всю жизнь хранил вложенную в букет записку: «Карлу Ильичу Элиасбергу. С признательностью за сохранение и исполнение музыки в осажденном Ленинграде».
Наша важнейшая в жизни задача — рассказать детям о той войне всё, что мы знаем, и значит сначала узнать всё это самим. «Детям детей расскажите о них, чтобы тоже запомнили». | 582 |
| 12 | Пауль Целан покончил с собой 20 апреля 1970 года, бросившись в Сену с моста Мирабо (Под мостом Мирабо исчезает Сена / А с нею любовь / Что же грусть неизменна). Он был отличным пловцом, говорят. На рабочем столе Целана осталась лежать открытой книга Гёльдерлина с подчеркнутой фразой: «Sometimes this genius becomes dark and sinks into the bitter well of the heart». Ее продолжение Целан не подчеркнул, но оно есть: «...but mostly his apocalyptic star glitters wondrously».
Пауль Ансель родился в 1920 году в немецкоязычной еврейской семье в Черновцах, столице Буковины, провинции Австро-Венгерской империи, которая после Первой мировой войны оказалась частью Румынии. Целан (Celan, анаграммированное Ancel) свободно говорил, читал и писал на многих языках, но языком его поэзии был немецкий. В конце концов, Целан попросту был немецкоязычным поэтом — вероятно, самая большая трагедия его жизни. Он говорил друзьям: «Нет ничего в мире, ради чего поэт откажется писать, даже если он еврей, а язык его стихов — немецкий». Он называл немецкий Muttersprache und Mördersprache — родным языком и языком убийц. Его родители погибли в концлагере: отец — от тифа, мать — застрелили. Всю жизнь Целан испытывал сильное отчуждение от немецкого языка и пытался его пересобрать, сломать. На лекциях он говорил, что немецкий его стихотворений должен пройти «через собственную безответственность, через ужасное замалчивание, через тысячу тьм смертоносной речи».
И в Австрии, и тем более в Германии он всюду — даже когда война уже кончилась — искал признаки антисемитизма и нацизма. Он требовал ото всех, начиная Хайдеггером (хотя Х. в день приезда Целана прошелся по книжным и попросил выставить сборники Целана на витрины) и заканчивая самим языком, ответа по поводу той боли, свидетелем которой Пауль стал. Целан боялся, что его поэзия, слишком таинственная, слишком герметическая, слишком магическая освободит читателя от ответственности. Самое известное стихотворение Целана — «Фуга смерти». Это одно из самых известных стихотворений о Холокосте в целом. Иногда говорят, что после него Адорно как раз и заметил, что «писать стихи после Освенцима — варварство». Но когда Адорно писал эти строки, «Фуга» уже была опубликована. Парадоксально, что стихотворение, написанное евреем после Освенцима и об Освенциме, вопреки желанию Адорно, стало самым цитируемым высказыванием самого значительного немецкоязычного поэта XX века, немца по рождению, гражданина Франции, называвшего себя порой русским поэтом, о катастрофе своего времени – сейчас его массово и постоянно читают вслух в Германии, от которой Целан так долго ждал раскаяния. Привожу фрагмент в переводе Ольги Седаковой:
Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя утром и в полдень мы пьем вечерами
пьем и пьем
В том доме живет господин он играет со змеями пишет
он пишет когда стемнеет в Германию о золотые косы твои
Маргарита
пепельные твои Суламифь мы роем могилу в воздушном
пространстве там тесно не будет
Он требует глубже врезайте лопату в земные угодья эй
там одному а другому играйте и пойте
он шарит железо на поясе он им машет глаза у него голубые
глубже врезайте лопату эй там одному а другому играй
не кончай мы танцуем
Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя в полдень смерть это немецкий учитель
мы пьем тебя вечерами и утром пьем и пьем
Смерть это немецкий учитель глаза у него голубые
он целит свинцовая пуля тебя не упустит он целит отлично
в том доме живет человек о золотые косы твои Маргарита
он на нас выпускает своих волкодавов он нам дарит могилу
в воздушном пространстве
он играет со змеями и размышляет Смерть
это немецкий учитель
золотые косы твои Маргарита
пепельные твои Суламифь. | 0 |
| 13 | Прочитала подростковую повесть Веркина «Через сто лет». Ну, к.б. прочитала. Сюжет такой: на Земле произошел некий апокалипсис, в излюбленных веркинских традициях самый разнообразный — и ядерная война, и вирус мобильного бешенства (где же он это взял и когда положит на место), и мутация человеческого вида. Большинство людей стали вупами (вампирами, вурдалаками). Вупы принялись активно убивать всё живое, а затем остались одни в жутких ужасных городах, и тогда заметили, что им плохо. Вупы начали окукливаться — превращаться к.б. в куколки бабочек, впадать в некую кому. И решили они просить прощения у горстки выживших людей. Собрались у вулкана Этна и стали по очереди прыгать в кипящую лаву, чтобы заслужить прощение. И люди их простили. С тех пор для вупов люди — самая большая ценность. Мечта любого вупа — стать человеком. А пока вупы всё делают как бы, как будто — к.б. смеются, воспроизводят звук человеческого смеха, к.б. пугаются, к.б. плачут. У них не целая душа, а к.б. четвертинка. Они ходят на курсы соулбилдинга, строительства души, где смотрят старые фильмы (со специальными пометками, где смеяться или плакать), читают книги (все вупы должны читать, потому что без чтения совсем погаснут искры души), собирают цветы, играют на музыкальных инструментах, ходят в дельфинарий. Иногда у вупов получается развить свое чувство примерно на долю от человеческого. Любое чувство. Кроме любви.
Мне очень нравится, что Веркин не стесняется крупных любовных историй. Что, как и «Остров Сахалин», этот текст проще всего и понятнее всего будет охарактеризовать фразой «история любви». Что Веркин не боится переписывать, заимствовать истории. Главные герои говорят об «Аэлите» уже внутри текста, и весь этот романчик можно было бы закончить финальными строчками «Аэлиты»: «Голос Аэлиты, любви, вечности, голос тоски, летит по всей Вселенной, зовя, призывая, клича, — где ты, где ты, любовь?»
«Через сто лет» — история поисков любви. Но Веркин пишет, что любовь есть недостижимость. Он сравнивает любовь с хрустальной стеной, за которой мы видим того, кого любим, но если вдруг стену убрать и коснуться второго напрямую, то получится счастье, а не любовь. Мне нравится эта мысль. Я думаю, любовь — это прежде всего невозможность. И эта мысль — пересказ сюжета романа. Главный герой сто лет вглядывается в ночное небо, потому что там, на ближней к Солнцу орбите, вращается корабль, на котором спит законсервированным сном девушка, которую он полюбил. Я бы сказала, что, может быть, вупы, всегда пародировавшие человечество из книг и фильмов, всего лишь именно так представляли себе любовь — как трагедию, как катастрофу. Но даже если так: главный герой уже был после человеком, он точно знает, что и как они испытывают, и он выбрал вновь стать вупом, потому что вупы живут вечно и потому что она там — на списанном лайнере «Черный принц», за слоем толстого хрусталя, холодней дождя, «А вы ее ждете, до сих пор ждете?»
У каждого вупа душа все-таки есть, просто ее так мало, что иногда даже незаметно. И что самое страшное – даже эта самая малость стремится к распаду. И чтобы этот распад остановить и даже обернуть вспять, надо использовать определенные упражнения. Поливать цветы, смотреть мелодрамы и драмы, стараться испугаться, натирать луком глаза, улыбаться.
Нам трудно читать бумажные книги, мы не способны к любви и к мелкой работе. Поэтому у нас нет механических часов, вязаных носков, мы не клеим елочные игрушки и не подписываем открытки.
Они стояли друг напротив друга, мертвые угри, прелые листья, черный песок, прах. И я тоже такой.
Я вдруг подумал: вот если взять всех нас и как-то выделить из нас ошметки наших душ. Посадить нас в какую-нибудь душедистилляционную машину и выпарить, совершить возгонку. Интересно, всего этого хватит, чтобы составить одну настоящую полноценную душу? | 0 |
| 14 | В мае 1917 года кавалерийский офицер царской армии Николай Гумилёв получил назначение на Салоникский фронт и перебрался в Русский экспедиционный корпус в Париже. Неопределенность дальнейшего участия России в войне затормозила его в Европе. Некоторое время Гумилев жил там: большей частью в Париже, иногда – в Лондоне. В европейских столицах он, естественно, завел некоторые знакомства.
В письме от 14 июня 1917 года, например, встречу с ним описывал Олдос Хаксли: «Я встречался с Гумилёвым, знаменитым русским поэтом (о котором я, правда, ничего раньше не слышал, — но все же!), и редактором газеты "Аполлон". С большим трудом мы беседовали по-французски: он говорит на этом языке с запинками, а я всегда начинаю заикаться и делаю чудовищные ошибки. Тем не менее Гумилёв показался мне весьма интересным и приятным человеком».
Но лучшее описание (и самое известное) Гумилеву, конечно, дал Честертон, назвавший Г. «каким-то русским»: «В его речах было качество, присущее его нации, — качество, которое многие пытались определить и которое, попросту говоря, состоит в том, что русские обладают всеми возможными человеческими талантами, кроме здравого смысла. Он был аристократом, землевладельцем, офицером одного из блестящих полков царской армии — человеком, принадлежавшим во всех отношениях к старому режиму. Но было в нем и нечто такое, без чего нельзя стать большевиком, — нечто, что я замечал во всех русских, каких мне приходилось встречать. Скажу только, что, когда он вышел в дверь, мне показалось, что он вполне мог бы удалиться и через окно. Он не коммунист, но утопист, причем утопия его намного безумнее любого коммунизма. Его практическое предложение состояло в том, что только поэтов следует допускать к управлению миром. Он торжественно объявил нам, что и сам он поэт. Я был польщен его любезностью, когда он назначил меня, как собрата-поэта, абсолютным и самодержавным правителем Англии. Подобным образом Д'Аннунцио был возведен на итальянский, а Анатоль Франс — на французский престол. <…> он уверен в том, что, если политикой будут заниматься поэты или, по крайней мере, писатели, они никогда не допустят ошибок и всегда смогут найти между собой общий язык. <…> Великий план создания всемирного правительства продолжал разворачиваться. В подобные минуты человека всегда посещает мысль возможной смерти, и многое уже написано о том, в каких именно обстоятельствах — идеальных или, наоборот, иронических — нас может настигнуть смерть. Однако мне трудно вообразить более удивительные обстоятельства собственной смерти, чем эту сцену в большом доме в Мейфэре, когда я слушал безумного русского, предлагавшего мне английскую корону».
Гумилев был последовательным сторонником идеи власти поэтов и слова вообще. Он писал в «Оде Д'Аннунцио»: «Судьба Италии — в судьбе ее торжественных поэтов». На филфаке мы учили наизусть: «Солнце останавливали словом, / Словом разрушали города». Маленький Коля Гумилев выходил во двор и велел грозе перестать — и гроза переставала.
Завтра у Николая Степановича день рождения. Когда-то он был моим любимым поэтом. Из написанного о нем больше всего я люблю, пожалуй, коротенькие строчки Георгия Иванова, пересказанные Ириной Одоевцевой в посвященном Жоржу стихотворении: «Он с улыбкой сказал: – Гумилёва Вы бы вряд ли заставили ждать». Бывая в Летнем саду, где у Иванова и Одоевцевой и состоялось то первое свидание, когда он прождал ее четыре часа, я всегда об этом стихотворении думаю. Видя вдалеке Исаакий: «Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить». В Зимнем дворце: «Я бельгийский ему подарил пистолет и портрет моего государя».
Но, уверена, любимой историей самого Гумилева о себе была бы следующая. Иванов и Адамович постоянно бывали у Гумилева в гостях — и изрядно раздражали Ахматову. Маленький Лев Гумилев радостно встречал их: «Как живете, дураки?» | 0 |
| 15 |  HUMANICA — это платформа, созданная командой увлечённых людей, где каждый материал представляет собой тщательно проработанный текст. Мы исследуем важнейшие события, культурные явления и их влияние на современность, позволяя вам взглянуть на мир под совершенно новым углом.
💡 Присоединяйтесь к нашему сообществу, чтобы обмениваться идеями и находить новые грани исторической науки.
📋 В нашей ленте вы найдете актуальные новости, увлекательные статьи и оригинальные исследования по широкому спектру тем — от этнографии до политической истории и искусства. Мы ценим ваше время, поэтому делаем информацию доступной и интересной для самой широкой аудитории, от специалистов до энтузиастов.
✅ Подписывайтесь на HUMANICA и оставайтесь в курсе самых интересных фактов и исследований!
📝 Бонус: В ЭТОЙ ПАПКЕ собраны каналы — активные участники сообщества. | 0 |
| 16 | День космонавтики, парадоксальным и самым естественным образом выпавший на Пасху («так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо») – время перечитать поразительный рассказ Андрея Платонова «Лунная бомба». В нем инженер Крейцкопф конструирует лунную бомбу, на которой сможет облететь спутник Земли (поразительный же параллелизм нашей текущей космической ситуации).
Крейцкопф живет в неизведанном мире будущего, стремительном и яростном, как всегда у Платонова. Жена уходит от Крейцкопфа к людям своего круга, он с восторгом смотрит на железные дороги и на заводы, убивает ребенка в кепке с надписью «Океан», пытается умереть сам, убивает вновь, жертвует, всюду соседствует со смертью. Думаю, Платонов хотел сказать, что в стремлении к космическому мы должны будем пожертвовать нашими мечтами: как известно, над тоннелями Транссибирской магистрали, Великого Сибирского пути, писали «К великому океану». Уничтожение земных океанов — рождение океанов внеземных. И нашими жизнями – у Крейцкопфа гибнут рабочие, хотя он знает, что его расчеты теоретически не должны были привести к трагедии. Он сам оказывается в тюрьме, а при попытке самоубийства вновь случайно убивает. Мотив жертвы: ребенок-жертва, массовое жертвоприношение, случайная жертва, «лунная бомба – мертвая мечта», и даже при запуске ракеты люди получают травмы, глохнут. А Крейцкопф оказывается навечно одинок в космосе, передает оттуда сигналы и ему кажется, что они идут годы, хотя на Земле проходят лишь часы.
Идеологи русского космизма считали, что человечество создано для того, чтобы преобразить наш смертный мир в бессмертный космос. Платонов, кажется, мыслил, что бессмертный космос должен в обратную сторону преобразить наш смертный мир. И никто из них не ошибался.
Немного цитат; так, как писал Платонов, не удавалось писать никому ни до, ни после, конечно; он пытался «случайную нечаянную жизнь человека превратить в вечное господство над чудом вселенной». И — превращал.
Передайте, что я у источников земной поэзии: кое-кто догадывался на Земле о звездных симфониях, и, волнуясь, писал стихи. Скажите, что звездная песня существует физически.
Скажите же, скажите всем, что люди очень ошибаются. Мир не совпадает с их знанием. Видите или нет вы катастрофу на Млечном Пути: там шумит поперечный синий поток. Это не туманность и не звездное скопление…
В стране Крейцкопфа уже собирали урожай. Горела солома в топках локомобилей в полях и молотила хлеб. Падал лист с деревьев, и его жевали козы. Глотали ягоды змеи, и на деревьях от них трепетали птицы. Множество детей народилось от урожая, и появились хорошие писатели.
Пышное лето плыло в вечном сиянии солнца.
Время стало мутным и неистощимым: шли дни, как годы, шли недели, медленно, как поколения.
Поднимите возможно больше людей на межпланетных бомбах на небо, – здесь страшно, тревожно и все понятно. Изобретите приемники для этого звездного звона. | 0 |
| 17 | В 1844 году публицист Алексей Хомяков взялся переводить на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса. Он, как сейчас бы сказали, произвел языковую локализацию – перенес место действия в Россию, дал героям русские имена, окружил их русскими декорациями. Но главное – заменил Рождество Пасхой. Так английский рождественский рассказ «A Christmas carol in prose» стал русской пасхальной повестью «Светлое Христово Воскресенье», а Хомяков – зачинателем жанра пасхального рассказа. Хомяков полагал, что Пасха лучше подойдет произведению о преображении души, а ещё — что она важнее православному человеку, чем Рождество. Эта хомяковская мысль – не нова. Николай Гоголь в «Выбранных местах из переписок с друзьями» писал о Пасхе: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться».
После Хомякова журналы стали прицельно заказывать авторам пасхальные повести или рассказы. Такие писали и Леонид Андреев, и Антон Чехов, и Николай Лесков, и Лев Толстой, и Федор Достоевский. На рубеже веков финляндское братство Германа и Сергия Валаамских даже издавало ежегодный «Пасхальный листок». Пасхальные главы стали хорошим тоном в крупной прозе. Закончилось всё тем, что Иван Шмелев написал «Лето Господне» – единственный в своем роде пасхальный роман. Весь он — о пасхальном преображении, даже быт этого романа подчеркивает христианскую вечность:«веселое всё, пасхальное», «мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями – и ничего, потому что со мной Христос».
Два обязательных компонента пасхального рассказа – время пасхального цикла и пасхальное же содержание. История должна быть о перерождении, о спасении души. Мой любимый пасхальный рассказ — «Студент» Чехова. И, кроме того, это любимый рассказ, по признанию домочадцев, самого Чехова. Однажды мы читали его на школьном книжном клубе с девятиклассниками, и дети после занятия признались, что хотят пойти в церковь. Был Страстной четверг, служба 12 Евангелий, о которой идет речь в рассказе. И вчера был такой четверг.
«Студент» – небольшая история о студенте духовной академии, идущем через огороды домой. Рассказ начинается — в духе литературной традиции — с мрачного предчувствия: «…пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой». Иван Великопольский, главный герой, в самом имени которого содержится антитеза, в Страстной четверг (!) думает о том, что голоден, ему «мучительно» хочется есть, он устал, он не верит, что наступит в скором времени какое-то добро.
Иван встречает вдов у костра и начинает рассказывать им (это всё же его профессиональное): «Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр». Чехов переносит место действия в Гефсиманский сад. Петр говорит Христу: «С тобою я готов и в темницу, и на смерть». Христос отвечает, что не пропоет сегодня петух, как Пётр трижды отречется от него. И действительно, как мы знаем, всё будет так. Великопольский в своем рассказе ищет оправдания Петру: «…а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся». Это ужасно по-человечески, в рассказе поражают именно эти бытовые жалобы: Пётр не выспался, Иван хочет есть. Затем — оглушительное: «Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как его били».
Женщины плачут, и студент вдруг постигает смысл евангельской проповеди: «…то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям». Вдруг оказывается, что «правда и красота <…> продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни». Конфликт Великопольского разрешается. Он видит багровую зарю. Красный — цвет пасхального рассказа. | 0 |
| 18 | Написала для Forbes Woman о Софье Паниной:
https://www.forbes.ru/forbes-woman/558156-krasnaa-grafina-kak-sof-a-panina-v-1917-godu-stala-pervoj-zensinoj-zamministra | 0 |
| 19 | В среду в церкви читали покаянный канон Андрея Критского. Стараюсь во время Великого Поста всегда его слушать. Каждый раз он по-новому открывается, удивительно поэтичный и красивый текст, даже более поэтичный, чем Песнь Песней, пожалуй, хотя сколько раз своим любимым религиозным текстом при мне Песнь Песней называли, не сосчитать. Об одном месте в каноне я думаю все эти дни:
Христос был искушаем,— диавол искушал, показуя Ему камни, да будут хлéбами; на гору возвёл Его видеть все царства мира во мгновении; бойся, о душа, обольщения, бодрствуй и молись всякий час Богу.
Сцена известная, но я не думала о ней прежде глубоко. Меня поражает и ужасает эта картина: с хлебами всё понятно, но то, как тут написано — все царства мира во мгновении — один из тех библейских образов, которые невозможно представить. Неким мистическим, магическим способом были показаны все царства мира (во многих текстах «и слава их»), и дьявол предложил: всё это дам тебе. Любопытно, что он считает мир здесь своей собственностью, рассчитывая, видимо, что может ею распоряжаться. И как впечатляюще должно быть увидеть все великие царства в некой дымке, которую никто не может даже описать, и не просто царства, но и «славу их». Дьявол предлагает, по сути, всё самое прекрасное, торжественное, что есть в мире, все его победы, все радости, буквально, все шалости фей, все дела чародеев, как, должно быть, тяжело противиться этому соблазну. Но Христос во всех вариантах отвечает ему будто бы безо всяких усилий. Есть несколько моментов в Библии, которые вызывают у меня трепет столкновения с истинной властью, и этот — один из таких. Ты вдруг понимаешь, что перед тобой Царь Царей, и ни у кого нет силы его поколебать. Драматургически этот момент идеален. | 0 |
