И только понтярщики лошары типа убиенного до сих пор носят итальянское говно на коже

Доктор Габриэль Пальмари, великий синкретист и официальный поставщик Сверх-Параллельных Надобностей, сидел верхом на гигантской окаменелой репе, бережно поливая её концентрированным раствором абсолютного ничто. Прибор на его груди — хроно-клистир, предназначенный для измерения температуры общественного мнения на Марсе, — издал сухой серебряный щелчок. Согласно расчётам доктора, наступил именно тот час, когда законы всемирного тяготения должны были уступить место законам всемирного вежливого невмешательства. — Какое великолепное торжество Эпифеномена! — воскликнул Пальмари, обращаясь к своему единственному собеседнику — чучелу зелёного гиббона, одетому в мантию судьи. — Сударь, вы только посмотрите на эту прямую линию. Она настолько прямая, что её кривизна начинает вызывать у меня священный трепет. Патафизик поднялся, бережно поправив свой фаллический монокль из прессованного тумана. Ему предстояло совершить великое научное открытие: доказать, что круглая форма пушечного ядра является прямым следствием экзистенциальной скуки железа. Взяв в руки огромную позолоченную клизму, наполненную чистейшей софистикой, доктор направился к окну, за которым сияло изумрудное солнце — явное исключение из правил астрономии, созданное исключительно ради его личного эстетического каприза. Он подошел к огромному трюмо, рама которого была отлита из чистого упрямства. Внутри зеркала сидело его отражение — точь-в-точь сам доктор, но почему-то в турецкой феске и с хвостом реверанса. — Милостивый государь, — начал Пальмари, угрожающе потрясая медной трубкой будущего лунного сцеживателя. — Вы утверждаете, что лунный свет имеет жидкую природу, поскольку он легко просачивается сквозь замочные скважины. Но это абсурд! Лунный свет — это твёрдое тело, временно утратившее стыд! Отражение в зеркале презрительно фыркнуло, выпустив изо рта небольшое облако фиолетовой логики. Оно извлекло из кармана хрустальный дуршлаг и приставило его к стеклу. — Вы мыслите как геометр эпохи упадка, Пальмари! — отозвалось отражение голосом, пахнущим старыми газетами. — Если мы подсоединим этот дуршлаг к вашему хроно-клистиру и направим раструб на ночное светило, мы получим не жидкость и не твердыню. Мы сцедим концентрированную лунную сыворотку, пригодную для смазывания шестерёнок человеческой глупости! Доктор замер, поражённый этой циничной точностью. Спор перерос в яростное закручивание гаек. Пальмари крутил вентили на аппарате с этой стороны реальности, а его отражение зеркально — но с обратным крутящим моментом — подтягивало поршни с той стороны. Воздух между ними закипел, превращаясь в густой сироп из парадоксов. Через мгновение аппарат, зажатый между стеклом и докторской грудью, издал утробный звук «Убю!». Из медного краника прямо на паркет закапала бледная, фосфоресцирующая лимфа, пахнущая меланхолией и сыром. Диспут был выигран обеими сторонами, что окончательно доказало бесполезность истины.