Все пропустил

Узнал сегодня, что первым аргентинским бестселлером в XX веке была книга, написанная женщиной, Эммой де ла Барра (Emma De La Barra). Ее дебютный роман «Стелла» был опубликован в 1905 году под мужским псевдонимом Сесар Дуайен (César Duayen), и первая тысяча экземпляров была распродана всего за 3 дня. Говорят, на главной торговой улице города, Флориде, один из тамошних книжных даже нанял отдельного человека, чтобы тот продавал лишь эту новеллу, такой был ажиотаж. Роман был переведен на несколько языков, к 1932 году разошелся тиражом в 300 тысяч экземпляров, а в 1943-м был экранизирован с участием главных аргентинских звезд кино того времени.   «Стелла» – мелодраматический роман о двух сестрах, Алехандре и, собственно, Стелле. После жизни в Европе, осиротев, они возвращаются в Аргентину. Сестры начинают обустраивать свой быт, и через из взгляд «полуиностранок» де ла Барра много рассказывает о жизни столичного света той эпохи – о привычках и традициях, о жизни быстрорастущего города, о неравенстве между мужчинами и женщинами. «Женщина имеет право знать больше, чем просто то, что Колумб открыл Америку, а еще она может уметь что-то кроме как играть на пианино, петь и вышивать», говорит в какой-то момент Алехандра.   Эмма де ла Барра вообще была интересной дамой. Она родилась в 1860 году в Росарио (город неподалеку от Буэнос-Айреса) в очень богатой семье. Она получила образование, затем следом за отцом переехала в столицу, вышла замуж по решению семьи за человека гораздо старше нее. Де ла Барра с юности интересовалась рабочими политическими движениями и искусством, и в Буэнос-Айресе она быстро включилась в культурную жизнь, а еще в какой-то момент попыталась устроить что-то вроде рабочей коммуны на купленной земле, но затея провалилась.   Сперва у нее умер муж, затем отец и, почувствовав свободу, она начала писать – так и появилась «Стелла». С публикацией романа ей помог журналист La Nación (главная аргентинская газета, существующая до сих пор) Хулио Льянос, за которого она вскоре счастливо вышла замуж. Вместе с ним через 10 лет она отправится в Европу, откуда будет вместе с супругом делать репортажи с полей Первой мировой войны.   Умерла она в 1947 году в Буэнос-Айресе, в почтенном возрасте 87 лет   P.S. Роман, кстати, не так давно переиздали в издательстве Buena Vista. У них есть целая линейка, посвященная забытым аргентинским писательницам XIX века, которую они методично пополняют, снабжая книги предисловиями современных авторов. #книги #аргентина

Так как испанский я закончил учить в декабре прошлого года, я вернулся к английскому, который оказался после длительного затишья (и того самого испанского) в состоянии полураспада. Среди прочих утех, я читаю старый-старый самоучитель К. Э. Эккерсли, и это просто находка – помимо довольно доступно объясняемой грамматики, там просто очаровательные длинные тексты, которые интересно читать. Вот, например, сейчас прочитал рассказ на три страницы о том, что у француженки, Люсиль, приехавшей учить английский в Лондон (какое допущение!) в Париже была замечательная кухарка (!), Анна. Она прожила полжизни с семьей рассказчицы, а потом на скопленные деньги купила домик (!!) в каком-то пригороде. А еще крайне неудачно вышла замуж. Муж, Генри, был хуже, чем не пришей кобыле хвост - ничего не делал, а только дымил трубкой в гостинице и требовал подбрасывать поленья в камин. Генри этот нашей Люсиль не нравился - «И я не навещала свою дорогую Анну пару лет, потому что терпеть не могла видеть не несчастной» - а потом вдруг-таки навестила. К удивлению Люсиль, Генри в доме Анны не оказалось, зато на столике рядом с креслом, где всегда сидела бывшая кухарка, появились песочные часы. И любое дело по дому Анна начинала делать лишь после того, как перевернет эти часы и дождется, пока песочек сверху пересыплется вниз. После ланча Люсиль спросила Анну – слушай, ну а что с Генри-то случилось, а? Он умер, ответила женщина. Я его кремировала, да-да. (Она посмотрела на часы.) При жизни он не особо-то двигался и работал, знаешь, ну вот пусть теперь побегает-подвигается. Кстати, если хочешь, могу приготовить омлет, что скажешь? Конечно, хочу, сказала Люсиль. Хорошо. (Анна перевернула часы.) Сейчас только досыплется песок, и приготовлю. Задание после текста, к слову, тоже чистый шарман: Напишите письмо другу, который ищет кухарку, и порекомендуйте ему Анну.

В «Азбуке» вышел сборник рассказов «О любви», составителем которого выступила Катя Златорунская. С Катей мы познакомились давно, и я всегда завидовал тому, как она пишет, как точно умеет находить слова, чтобы рассказывать об обыденных вещах, о вещах, случающихся почти что с каждым. Ее тексты доказывают как бы очевидную, но на самом деле совсем не очевидную, мысль, что за любым человеком, которого встречаешь, есть своя история, своя хрупкость, своя нежность и печаль. В сборнике, который я только начал читать, есть и Катин рассказ – «Юность» – и это один из лучших и самых точных текстов о первой любви, которые я читал.

Я давно все забыла. Все забыла. Но душа по-прежнему отзывается на тот вечер за праздничным столом, когда многие уже напились, да и он тоже был пьяный, резали торт, наливали чай, и он счищал ножом куриное мясо с косточки и клал мне на тарелку. Сидел рядом, в клетчатой рубашке, румяный, горящие глаза, карие глаза (я уже давно не помню его лица), и мы уже почти чужие, он вернулся к своей девушке, а я вот так непонятно кто, и он говорит мне, что нужно есть, чтобы протрезветь, хотя я давно трезвая, а он очень пьяный. Я не смогла удержать в душе это абсолютное чувство любви: свободное от всего, потому что короткое и смертное, прошел час, и уже ничего не осталось у меня, ничего. Прошлое нельзя сохранить. Ничего и не сохранилось.

читаю сейчас «Папины письма. Письма отцов из  ГУЛАГа к детям» — сборник писем, которые в годы Большого террора отцы писали своим детям из ссылок и лагерей. издана в 2014 году, в другой реальности, теми, кого сейчас даже в посте нельзя поминать. все письма, конечно же, абсолютно душераздирающие, но меня особенно тронули послания метеоролога Алексея Вангенгейма, успешного председателя Гидрометеорологического комитета СССР, трудолюбивого, энергичного и отчаянно преданного социализму. его (ни за что — естественно) приговорили к 10 годам на Соловках. там он остается энергичным: читает солагерникам лекции (темы мощные: овладение стратосферой, о реактивных двигателях, о жизни на Марсе, о лучистой энергии и проч.), разбивает клумбы с красной звездой и лозунгами «Труд – дело чести» и «Перековка», мастерит из стекла и камня портреты Ленина и Дзержинского (а Сталина рисует тушью), а потом вообще становится заведующим музеем в Соловецком кремле. в общем, верить во власть он прям совсем не перестаёт, даже наоборот. но что меня поразило, так это письма дочери Элеоноре – Звездочке, Элечке, как он её называет. Вангенгейм решил сделать ей дистанционный учебник по подготовке к школе. выглядит это лучше любой раскраски для дошкольника с вайлдберис, а человек, напоминаю, на Соловках. он собирает гербарий растений Соловков, вкладывает в конверт засушенные листочки, рисует птиц и животных, обитающих на острове, рассказывает и показывает в рисунках северное сияние, солнечное затмение, море и сам остров. математика в растениях — отдельное методическое изобретение, которое издательство «Карапуз» даже издаст книжечкой (естественно, людям в отзывах не понравилось: «тень этого арестанта стояла у меня перед глазами»). и всё это ещё очень-очень красиво (я вообще так поняла, что когда-то рисовать умели все??? мы что-то потеряли) — прикладываю часть, в книжке тоже только избранные примеры, а все-все письма есть в книге «Возвращение имени. Алексей Феодосьевич Вангенгейм».

Ну все, я вылетаю! Это же буквально меня ищут!!

Крупной прижизненной славы Ди Бенедетто не дождался, хотя его невероятно ценило писательское и, шире, культурное сообщество в Аргентине, в Латинской Америке – среди прочего, Роберто Боланьо и Борхес (на фото – Ди Бенедетто под ручку именно с ним). Постепенно известность его книги начали набирать в начале нулевых, когда одно аргентинское издательство решило переиздать романы классика. Затем, спустя еще более 10 лет, в 2017 году, состоялась премьера довольно успешной экранизации «Замы» (я ее не смотрел, но трейлер по духу близок книге). Тогда же роман издали в США и он получил отличные отзывы. Здорово, что теперь роман вышел и в России. Спасибо издательству Polyandria NoAge и переводчику Александру Казачкову за труд. П.С. К слову о переводе: на «Литресе» есть оригинальная испанская версия книги, так что если вы смелый (ловкий и умелый, и вас зовут джунгли), то можете взяться за нее. Я же как открыл оригинал, так его и закрыл, потому что не просто так испаноязычные читатели говорят не только о красоте, но и о сложности языка Ди Бенедетто. Спасибо, но это уж как-нибудь без меня!

«Зама» Антонио Ди Бенедетто – хороший роман, даже очень хороший. Тот случай, когда фразы вроде «одна из важнейших книг» в истории литературы такой-то страны или «классика XX века» вполне оправдывают себя. И хотя начало этого короткого романа (менее трех сотен страниц крупным шрифтом) сразу задает высокую планку тексту, все же только ближе к финалу приходит это чувство – да, перед тобой большая литература.   Город остался у меня за спиной, я шел, одинокий, вдоль берега, вниз по течению, к долгожданному кораблю, не ведая, когда он придет.   Дошел до старого причала, неизвестно зачем здесь сооруженного, ведь город и порт всегда находились выше, в миле отсюда.   Речная вода мерно плескалась между сваями.   На легких волнах, в плену водоворотов ритмично покачивалась мертвая обезьяна, еще не разложившаяся. Вода всегда манила в путь, не то что лес на берегу; но обезьяна так и не собралась, пока не стала трупом. Вода порывалась унести ее, да и унесла бы, но обезьяна застряла между сваями ветхого причала и пребывала здесь, уплывет — не уплывет. Вот и мы тоже.   Застряли, уплывем — не уплывем, как знать.   Главный герой романа – Диего де Зама, подданный испанской короны, коррехидор (то есть чиновник, по-простому), живущий в Парагвае в самом конце XVIII века. Он бесплодно мечтает о повышении, о переводе в крупный город, о том, что станет важным и уважаемым человеком. Он, рожденный на американском континенте, мечтает о Европе и ее блеске, точно именно там была его настоящая родина (в этом смысле роман очень аргентинский: эта самоощущение «европейцев в изгнании» – неотъемлемая часть местной культуры).   Какими бы ни были мечты, годы идут, а Зама ни на шаг не может к ним приблизиться. Время на этом богом забытом континенте остановилось, испанская власть вроде бы есть, но вроде бы ее и нет – по своему статусу герой должен быть довольно богатым человеком, однако корабли с золотом из Испании вечно задерживаются, и жить ему приходится в долг, становясь с каждым месяцем все беднее и беднее.   Антонио Ди Бенедетто посвятил роман «жертвам ожидания», и среди этих жертв, конечно, числится и его Диего. От вечного ожидания – денег, продвижения по службе, семьи – он постепенно теряет достоинство, представления о чести, наконец, теряет связь с жизнью – если он (как и все мы) вообще когда-то ее имел.   Затея, по всей видимости, не вызывала у людей ни радости, ни особых надежд. О цели старались не говорить.   Мне это казалось бегством, бегством в неведомое.   Роман впервые был опубликован в 1956 году, и каждый, кто знаком с литературой первой половины XX века, уже успел рассмотреть во всем сказанном влияние творчества и Кафки, и Камю, и Беккета – и это логично: по крайней мере, критики в этом суждении единогласны. Мне при чтении казалось, что «Зама» – отчасти «В ожидании Годо», с поправкой на солнце Южной Америки. Сам автор, при этом, отмечал, что большое влияние на него оказал Ионеско, с которым они были дружны.   Ди Бенедетто написал немного, и «Зама» считается его главным романом – тем примечательнее, что роман этот он написал всего лишь в 34 года, сделав это стремительно, чуть меньше, чем за месяц. Уроженец Мендосы, он происходил из семьи итальянских эмигрантов и в юности зачитывался Достоевским и Пиранделло. Совсем молодым начал работать журналистом, много писал о кино (это была его страсть) и много путешествовал по миру – чтобы написать книгу ему пришлось умолять начальство дать ему отпуск, так что времени для прокрастинации у него точно не было.     В 1976 году, в самом начале режима военной диктатуры, Ди Бенедетто был арестован и провел год в тюрьме. Его пытали, несколько раз писатель проходил через инсценировку смертной казни. Как сам Ди Бенедетто признавался позже, после этого опыта он не мог остаться тем человеком, что был раньше, и не очень верил в способность снова начать писать. В Аргентине при диктатуре ему места не было, и несколько лет он провел в Европе, в изгнании, вернувшись на родину лишь после падения хунты. Он умер в 1986 году.

Сегодня услышал в одном из моих любимых подкастов Fuera del algoritmo, что в Аргентине буквально пару месяцев назад была впервые за 30 лет переиздана книга Las Gemelas, El Sueño / The Twins, The Dream. Это сборник стихов Урсулы Ле Гуинн и ее близкой подруги, аргентинки Дианы Беллесси (Diana Bellessi). Издание двуязычное – переводы стихов Ле Гуинн выполнены Беллесси, а ее стихи, в свою очередь, на английский перевела сама Ле Гуинн.   Однажды в 70-х Беллесси через издательство узнала почту Ле Гуинн и отправила ей коробочку с цветками банана и короткой запиской: «What are you doing to me?». Та в ответ прислала ей веточку дерева из Орегонской пустыни. Так началась дружба, которая продлилась несколько десятков лет – друг другу они отправили множество писем и несколько раз встретились лично. Говорят, перед первой встречей Ле Гуинн очень нервничала и даже не хотела соглашаться на знакомство, боясь разочаровать свою корреспондентку. Она чувствовала, что та к ней относится с огромным пиететом, и может расстроиться, увидев, что в жизни ее кумир – простой человек с семейными заботами, мужем и детьми.   На обложке нового издания медведица изображена неспроста: Беллесси в письмах часто называла Ле Гуинн osita (то есть уменьшительно-ласкательное от «медведицы»), а та в ответ писала ей pumita (тут понятно, «пумочка»).   Книга была издана в США в 1996 году и, кажется, издавалась в Аргентине, но это не точно. В этом переиздании помимо стихов вошло большое интервью, которое Беллесси взяла у Ле Гуинн, а также ее вступление (аргентинка, кстати, жива и здравствует – и даже есть в соцсетях).   На стене моей студии висит вышивка, сделанная ею, я храню этот подарок как сокровище. На ней написано: «Моей золотой пуме, 1998». Посреди зеленого пейзажа изображены медведица и пума. Это были она и я. Два существа разной породы, которые, однако, встретились, полюбили друг друга и поддерживали друг друга, находясь на разных концах континента. Между нами был замечательный мост, протянувшийся от севера к югу и от юга к северу, созданный из невероятных историй, которые рассказывала Урсула Ле Гуинн и которые будут жить, пока существует мир.   До свидания, Осита!

Продюсеры в зале есть? Налетайте, ищут продюсера Библии.

Какой прекрасной оказалась «Одиссея». Она настолько хороша, что даже Энн Хэтэуэй, которая примерно всегда вызывает во мне зрительское несварение лицом «олененка Бэмби», совсем не испортила впечатление. Том Холланд, конечно, раздражал, как камешек, застрявший в ботинке (как кусочек орешка в зубах), но с барского плеча я прощаю это и кастинг-директору, и ему. В остальном же все хорошо, все к месту. И эти общие планы, где на фоне скалистых и морских пейзажей человек теряется, словно пресловутая песчинка, пусть даже человек этот Одиссей; и наивное изображение монстров прямиком из «Удивительных странствий Геракла» (они все равно условность, и, в любом случае, никакому циклопу не переплюнуть злодеяний людей); и работа композитора и саунд-дизайнера – это уж, как говорится, ni hablar. Отдельное им спасибо за этот металлический стрекот, который то и дело появляется в фильме, и просто один в один похож на такой же металлический стрекот в бутусовском «Беге». В общем, критиковать Нолана оставлю тем, кто умнее и утонченнее меня, а сам же просто порадуюсь, что не пожалел о потраченных трех часах жизни. Разве можно просить большего от похода в кино? Вряд ли.

Наткнулся на очень симпатичный аргентинский подкаст, называется La sillita (стульчик). Его концепция в том, чтобы задавать наивные, считай детские вопросы о разных серьезных вещах. Пока там всего несколько выпусков, но разговор и правда всегда получается открытый, уважительный и на важные темы - как быть отцом в современном мире, что такое фэтфобия (и другие /запрещенные слова/-фобии), что делать, когда у твоего дедушки рак, и как работать с переживаниями о смерти. Короче, очень классные проект, и там у каждого выпуска больше сотни тысяч просмотров, с очень симпатичными комментариями. Советую, если слушаете на испанском!!

В: Предположим, ты тонешь, какие, ты думаешь, образы, согласно классической традиции, пронесутся у тебя в голове?   О: Знойный день в Алабаме, в году… э-э, 1932-м, значит, мне восемь лет, я на огороде, кипящем пчелами, волнами жара, срываю и сую в корзинку репу и пунцовые скользкие помидоры. Потом, среди сосен и жимолости, бегу к глубокому, холодному ручью, купаюсь, мóю репу и помидоры. Птицы, птичий оркестр, солнце горит в листве, репа жалит язык: радость вовеки, аллилуйя. Совсем близко мокасиновая змея вьется, струится по воде; я не боюсь.   Через десять лет. Нью-Йорк. Военное время, джаз на Западной Пятьдесят второй; кабаре «Знаменитая дверь». И там – моя самая любимая в Америке певица – тогда, ныне и присно – мисс Билли Холидей, леди Дэй, Билли, целый сад в волосах, наркотический взгляд скользит в грубо лиловом ламповом свете, губы выжимают слова: «Здравствуй, боль моя, ты снова здесь, со мной!»   Июнь 1947-го. Париж. В уличном кафе за рюмочкой с Альбером Камю, он меня наставляет: нельзя так болезненно относиться к критике. (Эх, не дожил! Поглядел бы на меня сейчас!)   На Средиземном море, на острове, стою у окна пансиона, оглядываю пассажиров вечернего катера, прибывшего с материка. Вдруг с чемоданом на пристани – кто-то, кого я знаю. И так близко знаю. Кто-то, со мной распрощавшийся, и самым решительным тоном, всего несколько дней тому назад. Кто-то, кажется, передумал. Что-то будет: драгоценная радость? Подделка? Или любовь на всю жизнь? (Это она и была.)   Молодой человек с черными зализанными волосами. Кожаной упряжью руки прижаты к бокам. Дрожит; что-то мне говорит, улыбается. Я слышу одно: шум крови в моих ушах. Двадцать минут спустя он, мертвый, болтается на веревке.   Еще через два года. Из апрельских альпийских снегов я скатываюсь в долину италийской весны.   В Париже, на кладбище Пер-Лашез, стою у могилы Оскара Уайльда, затененной довольно нескладным Эпстайновым ангелом; едва ли его одобрил бы Оскар.   Париж. Январь 1966-го. «Ритц». Странный друг приходит меня проведать с дарами: охапка белой сирени, совенок в клетке. Совенка, оказывается, надо кормить живыми мышами. Слуга в «Ритце», добрый человек, отсылает его на житье к своей родне, на ферму в Провансе.   Ох, как бегут, как бегут теперь слайды. Смыкаются волны. Вечер, осенний сад, я собираю яблоки. Выхаживаю щенка-бульдожку, смертельно больного чумкой. И щенок оживает. Сад в Калифорнии. В пальмах прибоем ревет ветер. Совсем рядом – лицо. Что это я вижу – Тадж-Махал? Или всего лишь Эсбери-парк? Или это любовь на всю жизнь? (Не было ее, нет, – о господи, неужели?)   И снова все вертится, все назад, назад; моя дорогая мисс Сук сшивает лоскутное одеяло, и такие на нем виноградные гроздья и розы, и все это она натягивает на мой подбородок. У постели керосиновая лампа; мисс Сук поздравляет меня с днем рождения и ее задувает.   А в полночь звонит церковный колокол: мне исполнилось восемь лет.   И снова – ручей. Вкус сырой репы на языке, летняя вода целует мое голое тело. И вот тут-то, тут, виляя, танцуя по пятнам солнца, немыслимо гибкая, смертельная, меня настигает мокасиновая змея. Но я не боюсь; ведь я не боюсь?   (Автопортрет, 1972 год)

Сейчас мне уже трудно вспомнить, когда (и почему) я впервые прочитал Трумена Капоте. Может, это было в университете, на курсе зарубежной литературы, может, его мне кто-то посоветовал после, а может, я просто однажды наткнулся на него в районной библиотеке, где было много солнца и пыли, и где как-то раз мне под руку подвернулась набоковская «Машенька» (и это было тоже важное событие). Так или иначе, «Луговая арфа» и «Другие голоса, другие комнаты» из дня сегодняшнего кажутся мне такой неотъемлемой частью меня самого, что даже трудно представить, какими были бы мои литературные и (позвольте сказать) эстетические взгляды без Капоте. Точно так же, к слову, как и без Набокова. Капоте для меня навсегда останется связанным с долгими летними днями, с уголком пляжного зонтика, маячащего за контуром книжки, с самолетами и чемоданами, с попыткой впихнуть все, что можно, в уже не закрывающийся рюкзак. С Парижем, где в Центре Помпиду на выставке фотографий Анри Картье-Брессона я увидел его знаменитый портрет: 1947 год, Новый Орлеан, молодой человек с настороженным взглядом сидит на лавке и смотрит прямо в камеру. В Париж я тогда поехал в командировку на Неделю моды (вот времена), денег не было примерно ни на что, кроме кофе и сэндвичей, я снимал номер в нестерпимо скрипящей гостинице, и жизнь была совершенно прекрасной (хотя тогда, по глупости, я этого и не осознавал). Странное чувство: я вспоминаю какие-то эпизоды, связанные с книжками Капоте, и постоянно кажется, что где-то там, за кадром, его тень. Литература, как известно, единственная форма бессмертия, и в случае с Капоте это особенно верно – как и то, что личность писателя от текстов неотделима. Что бы он ни писал, будь то роман, художественная повесть, новая журналистика или очерки о других людях – во всем этом, в каждом абзаце, угадывается он сам. Раздражающий, с внезапными приступами жалостливости и доброты, вечно желающий обмануть – и быть разгаданным. В этом смысле, сборник эссе, путевых заметок, интервью «Призраки в солнечном свете. Портреты и наблюдения» (Азбука) – самый выпуклый, объемный автопортрет Капоте, какой только можно себе представить. Чистое счастье длиной в шесть сотен страниц. Сложно выделить, что в нем особенно хорошо, потому что в нем хорошо все: рассказ Капоте о жизни на Сицилии и том, как он приютил ворона; невероятные по своей пронзительности эссе о Теннесси Уильямсе и Элизабет Тейлор (вдобавок к эссе о Мэрилин Монро, которое, думаю, и так большинство читало); документальная повесть «Самодельный гробики». Ужасно жаль, что книжка, которую я читал несколько месяцев, закончилась. #книги

Прочитал, что сегодня в Аргентине вспоминают события 60-летней давности, "Ночь длинных дубинок". Тогда, в конце июля 1966 года, в стране разразился политический кризис (которых здесь было так много). Одним из его проявлений стало то, что Хуан Карлос Онганиа Карбальо - военный, фактически исполнявший роль президента страны - решил упразднить автономность университетов, которой они так славились и которая значительно влияла на формирование аргентинского общества. После принятия соответствующих законов, ректор главного университета страны UBA выступил против правительства. Это вызвало раскол среди преподавателей, однако большинство поддержало ректора. Вместе со студентами они заняли здания нескольких факультетов в качестве протеста, и 29 июля 1966 года правительственные войска и полиция устроили показательную акцию устрашения - вытеснив людей из университетских зданий, их избивали и, что называется, инсценировали казни. 300 человек было ранено и еще сотни оказались в тюрьме. Более 1500 тысяч преподавателей были вынуждены уволиться из университетов и покинуть страну. Так закончилась "золотая эра" UBA, продлившаяся чуть более 10 лет: с 1955 до 1966 года.

Всё, от чего я пыталась убежать, преследовало меня. Айеменем и все его обитатели теснились в моей голове. Персонажи выстроились в очередь, словно на опознание. Госпожа Рой возвышалась над всеми. Друзья, с которыми в детстве ловила рыбу и играла на берегах реки, снова пришли, чтобы позвать меня плавать. Появилась Миначал - моя медленная зелёная река с коварными течениями, в прямом, и в метафорическом смысле, - и спросила меня: - Ты можешь сказать, о чём думают рыбы? Или объяснить, что делает луна, плавая здесь по ночам, когда ей положено быть на небе? Ты можешь описать звук лодочных вёсел? И я ответила: - Да, я могу. Я вижу тебя с поразительной ясностью, чувствую тебя так близко, словно никуда не уезжала. Моя ночная бабочка спросила, можно ли и ей войти в книгу. И я сказала: - Конечно, можно. Словно семя, долгие годы пролежавшее в ящике стола и вдруг упавшее в плодородную землю, я почувствовала первые толчки жизни. В этом процессе не было ничего приятного. Запертая в своей тесной оболочке, я чувствовала, будто меня разрывает ветер, неистовый, как штормовой шквал. Тогда я поняла, что настигла своего зверя – свой язык. Я выпотрошила его и выпила его чернильную кровь. Я знала: если смогу описать свою реку, если смогу описать дождь, если сумею передать ощущения так, чтобы другие смогли увидеть, почувствовать запах, прикоснуться к этому миру, - тогда я смогу назвать себя писательницей. (Арундати Рой "Mother Mary Comes to Me". Переводил с испанского - на испанском, кстати, книга называется "Me refugio y mi tormenta" / Мой убежище и мой шторм)

Любопытный факт: разговаривал со знакомой аргентинкой, довольно взрослой женщиной, и она сказала, что в период военной хунты в стране фактически был запрещен «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. То есть я, конечно, знал о том, что хунта много чего цензурировала – музыку группы Queen, фильм «Последнее танго в Париже» и так далее – и знал я про то, что в 1980 году было сожжено около полутора миллиона запрещенных книг (24 тонны), однако мне как-то не приходило в голову, что El Principito тоже был не в чести. Знакомая говорит, что официально детская книжка не была включена ни в какие государственные цензурные перечни, однако в библиотеках и магазинах найти ее было невозможно, и все понимали, что хунте эта история была не угодна. Исследователи пишут, что среди прочего правительство военных настораживал тот факт, что почти во всех домах оппозиционеров, где проходили обыски (в ходе которых исчезали не только книги, но и люди), полиция вечно натыкалась на сказку Экзюпери. Совпадение? Не думаю, решила хунта, и заставила всех убрать книжку с глаз долой. У моей знакомой дома был El Principito, но ее никогда не выставляли в гостиной, а прятали под кроватью в родительской спальне, среди старых вещей, в чемодане. Еще один любопытный факт: книги, которые сжигали в 1980-м, принадлежали крупному издательскому проекту Centro Editor de América Latina. Его основал Борис Спиваков (Boris Spivacow), родившийся в Буэнос-Айресе в 1915 году. Он был сыном еврейской семьи революционеров, уехавших из Российской империи. (На фотографиях - то, как свозили и сжигали книги в 1980-м).

Это не вакансия, а мечта - даже не смог выбрать что-то одно, самое прекрасное из описания! Руководитель — продюсер и предприниматель в области Ed-Tech, яркий, интеллектуальный человек. Она начитана, остроумна, ценит красоту и стиль. Как и любой творческий человек, она иногда откладывает операционные дела и нуждается в помощнике, который проконтролирует выполнение бизнес-задач и возьмет на себя обеспечение повседневного комфорта и решения всех личных/бытовых задач. Что предстоит делать: 1. Заботиться о руководителе (личное сопровождение): - Контроль питания: следить за тем, чтобы руководитель не пропустил прием пищи, заказывать вкусную и полезную еду, следить за режимом; - Напоминания о здоровье и внешности: визиты к врачу, запись на маникюр/педикюр (отслеживаете циклы сами); - 3–4 раза в неделю выезды (съёмки, встречи, домашний офис) — помочь с сумками, создать настроение, быть «вторым мозгом», проконтролировать выполнение рабочих задач; - Эмоциональный интеллект: уметь считывать настроение, гасить конфликты, переводить негатив в позитив. Вы — человек, который всегда скажет: «Вам так идёт этот цвет!» или «Всё будет отлично!» — и искренне в это верит; У - Умение автономно и без напоминаний решать и контролировать задачи: вы записываете, какой массажист понравился руководителю; знаете, когда день рождения у его друзей; примете и отправите посылку, напомните о предстоящей встрече и необходимости подготовки к ней.

Ну все, аргентинские боги не только существуют, но и, наконец, приняли меня, иначе как все это объяснить? Судите сами: сегодня мне надо было к врачу в 3 часа. Это очень редкий врач, турно к нему я ждал два с половиной месяца, так что проворонить его было нельзя. Я вышел за час, сел на автобус, еду себе со спокойной уверенностью. Ровно в этот же момент в автобусе все смотрели матч Аргентины с Египтом - девушки охали, мужчины вскакивали то и дело с мест. В 2:40 я был в центральном отделении госпиталя, где барышня на ресепшен, с щеками в цвет аргентинского флага, возбужденно сказала мне: так вам в другое отделение, чико! В то, что находится в микроцентре, ау! Чтоб вы понимали - в обычный день ехать туда мне надо было бы полчаса, если не больше, даже на такси. Я в ужасе, расстроен и подавлен, тем более что курицей здесь был я, а не кто-то еще - проверив уведомления, я увидел, что везде так и говорилось: вам в микроцентр, там ваш врач! Но я все это благополучно проигнорировал. В это время Аргентина забивает гол, девушка на ресепшене смотрит на меня блестящими глазами и чуть не кричит: вызывайте такси!! Вы успеете!! Вам повезет, ну же!! Я поддаюсь ее возбуждению, выбегаю на улицу, вызываю такси, но… никто не едет. Я поднимаю глаза - о боже, первое чудо! - буквально мимо меня в этот момент проезжало свободное такси. Я машу руками, пор фавор, остановитесь, пор дьос!! И вот мы уже мчим по безлюдным улицам (все болеют по домам и барам за сборную) и доезжаем до нужного мне отделения за 10 минут вместо получаса. Я влетаю в зал госпиталя как раз в конце матча под крики "ура-а-а-а!!", и сам рад не меньше дорогих аргентинцев. На ресепшене мне говорят - проходите сюда, без всяких бумажек, и провожают к нужному кабинету изумленного меня. - Не волнуйтесь, - говорит мне парень, - вы не опоздали, доктор как раз только закончил обсуждать с нами матч! Не успев оправиться от этого второго чуда, после визита я иду с рецептом от врача в аптеку, чтобы купить одно очень нужное мне лекарство. Аптека эта новомодная, там лекарства выплевывает специальный робот, так что фармацевту надо только вбить название в компьютер. - Ну вот, к сожалению, этого лекарства нет, - сокрушенно говорит женщина. - Видите, тут стоит ноль напротив "склада", - она поворачивает ко мне монитор. - Как же... Я не успеваю сказать "жаль", и шайтан-машина выплевывает мою заветную коробочку. - Боже мой, третье чудо! - говорю я вслух. - Это все Месси! - отвечает женщина. - И Марадона! - добавляю я. *** Захожу у дома в магазин, чтобы купить багет (стоит ли говорить, что там остался ровно один - дожидаясь меня?), стою на кассе. Женщина, пробивая продукты, разговаривает по телефону. - Хуан, ну ты и пелотудо, - едва не кричит она. - Ну что значит машинка не работает, а? А ты дверцу закрывать не пробовал, нет? Тебе сорок лет, люди вон, матчи выигрывают, а ты! Ну что за пелотудо, я не могу!!

Лаклан как последняя надежда книжной индустрии. В шаге от забвения, мировая литература в отчаянии хватается за его шотландский акцент, томный взгляд и выбившиеся пряди мужественной шевелюры.

Когда мне было лет семь-восемь, ну или около того, бабушка повезла меня удалять молочный зуб, который сам выпадать не хотел. Был конец 90-х, ехать в детскую стоматологию нужно было от метро «Коломенская» на трамвае, ну, знаете, этот белый с желтым вагон. Само здание стоматологии тоже было желтым, такого выцветшего желтого цвета. (Я уже как-то рассказывал эту историю, кажется, но случай меня к ней вернул.) Так вот, в кабинет к стоматологу нужно было идти одному, ни бабушкам-дедушкам, ни мамам-папам идти туда в качестве сопровождения было нельзя. Стоматологом оказалась такая крупнющая женщина, внушительный вид которой говорил как бы сам за себя: сопротивление бесполезно, оставь надежду всяк входящий. Сбрызнув чем-то мой рот (легкая анестезия? не знаю), она взяла уменьшенную копию палки-копалки и стала, как обязывает название инструмента, копаться в моем рту – чтобы выкопать, наконец, выковырять зуб. Я заорал на весь кабинет, если не на все здание и всю Москву. Во рту у меня была кровь, а на лице слезы и сопли (и зима в сердце). То ли палка-копалка не работала, то ли моя мучительница к середине дня, когда я пришел, уже устала, но зуб не хотел выковыриваться и сопротивлялся. Я орал все больше, стоматолог прижимала меня своим гигантским телом к креслу все сильнее. В какой-то момент она выдохнула, откинулась на стул, глянула на меня и сказала: - Если ты сейчас не перестанешь плакать, я тебе еще и второй зуб вырву. На этом моменте я, конечно, кричать перестал. Боль – болью, но ужас от озвученной перспективы был еще сильнее. Когда я выполз из кабинета и меня передали с рук на руки, бабушка сказала, что слышала, как я кричу, и от этих криков сердце у нее чуть из груди не вырвалось, и кровью облилось. Недавно эту историю я рассказал на сессии своей аргентинской терапевтке, и она задала вопрос, который я, на самом деле, никогда себе не задавал (что тоже показательно). - То есть ваша бабушка слышала, что вы кричали, и не стала стучать в кабинет, не знаю, не вошла внутрь? Я удивленно покачал головой. - Невероятно, - сказала она. – Я никогда не слышала что-то подобное. (Стоит ли добавлять, что мои российские приятели не так чтобы удивлялись моей истории?) Об этом и о дальнейшем разговоре с психологом я думал, пока шел домой, и еще потом. Нет, я не думал, что, мол, какая у меня плохая бабушка и как она виновата – я думал как раз, что могу ее понять – вернее, могу представить, почему она в итоге не вошла в кабинет. Даже я, хоть я вырос не в том обществе, в котором росла моя бабушка, всегда очень хорошо чувствовал, что в присутственных местах, скажем так, в публичных местах, – в том числе, в тех же больницах – есть четко выстроенная иерархия. Каждому сверчку желательно знать свой шесток, а то ведь и хуже может быть. И врачи, в этом смысле, в этой иерархии были (не знаю, как сейчас) таким вышестоящим чиновником, который точно знает, как надо, как будет лучше, и от всяких там жалоб вы же сами пострадаете в первую очередь. И если уж я это чувствовал, что уж говорить о бабушке, которая приехала в послевоенную Москву из маленькой сибирской деревни, и всю жизнь должна была иметь ввиду, что требовать чего-то могут только те, у кого есть какая-то власть, а у нее никакой власти не было (ну кроме как над собственными детьми, но это другой разговор). Я говорю это не к тому, что российская медицинская система ужасна, врачи ужасны, тогда как во всем мире все прекрасно и милосердно (медицина по большей части везде работает плохо, просто степень плохости различается), но хотелось поделиться своим удивлением – на удивление терапевтки. (Которой еще, может, предстоит услышать историю удаления аденоидов: ох, как я помню этот темный длинный коридор со стульями вдоль стены – на них бледнели дети, косясь на гигантскую железную дверь. Странным образом даже через эту толстую дверь в коридор прорывались совершенно жуткие крики, и когда ты входил, наконец, в кабинет, то понимал, что крики были более чем оправданными – тебя натурально привязывали к стулу, руки-ноги перетягивали ремешками, и затем женщина в белом халате велела открыть рот. Матерь божья, история ужасов.)