Елена Кулешова 🛰

На сегодняшний день Россия действительно одна из немногих крупных держав, не имеющих общенационального мемориального центра — пантеона. В политике его наличие называется прагматичным конструированием исторической памяти для нужд текущей легитимности. Пантеон — это инструмент национального строительства. Он закрывает дискуссию о том, кто и что является фундаментом страны, буквально переводя публицистику в камень.   На Западе государство само решает, кого внести в пантеон сегодня, чтобы закрыть ту или иную идеологическую брешь. Так, например, веками делают во Франции, где политические оппоненты тасуют гробы, пытаясь доказать свою преемственность Республике. Работало это и в Испании (Долина павших), и в Польше (Вавельский собор), и в Венгрии (кладбище Керепеши).   В России ситуация принципиально иная. Попытка создать единый пантеон сегодня столкнется с тремя непреодолимыми препятствиями: отсутствием консенсуса элит, правовыми барьерами и бюджетной неэффективностью. Чтобы только согласовать списки кандидатов, мы потратим годы: у каждого ведомства — свои герои, от строителей вертикали 2000-х до бойцов СВО, от стахановцев до дипломатов имперского периода. И ампутировать часть национального кода, пожертвовав одним из периодов истории, невозможно.   Что касается права, то действующее российское законодательство само по себе препятствует появлению пантеона: изъятие праха практически невозможно, а изменение закона вызовет колоссальный негатив в обществе. Идея с кенотафами может стать решением проблемы, однако тогда мы меняем саму суть института: из памятника человеку — в памятник идее.   Пока что в России действительно нет федерального государственного учреждения, которое бы свело под единым протоколом признание заслуг перед страной. Новодевичье кладбище — городской объект Москвы, как и бывший писательский некрополь в Переделкино. Кремлёвский — памятник истории. Мытищинское военное кладбище курирует Минобороны, и закрытый режим делает его непригодным для народного паломничества. Общество тем временем ищет выход само: граждане пытаются сконструировать сакральный список имен в цифровом пространстве просто потому, что государство вовремя не предложило верифицированную платформу. Пример тому — народная летопись «Бессмертного полка» или проект «Великие имена России». Есть свои базы у РВИО и Министерства культуры, у Управления по госнаградам и галереи «Дорога памяти» — и все существуют автономно или полуавтономно.   Запрос общества на национальную гордость и память нельзя игнорировать. Вопрос ведь не в архитектуре, а в монополии на исторический нарратив. Цифровой протокол дает нам эту монополию быстрее, дешевле и без споров о первенстве. И выразится он, вполне вероятно, в виде Федерального закона «О Национальном реестре выдающихся деятелей», который объединит разрозненные ведомственные протоколы в единую государственную систему верификации.