ЕГОР СЕННИКОВ

Есть покой и воля? Эх, мой миленький сынок, Не водись с ворами, В каторгу-Сибирь пойдешь, Скуют кандалами. Тобольская каторжная песня «Русский, из крестьян, беспартийный, два курса художественного училища, иностранными языками не владею». В учетной карточке хабаровского художника Григория Зорина все просто и ясно. И даже то о чем прямо не говорится, заставляет делать определенные выводы — как же оказался в Хабаровске сын зажиточных крестьян с Урала, родившийся в 1919 году? Что же случилось такое в 1929 году, что закинуло семью в другой конец страны? Точный ответ не приводится, но выводы сделать легко. Даже не копаясь в документах. Ссылка и каторга — одни из тех терминов российской жизни XIX–XX веков, которые можно назвать осевыми. И хотя нынче оба слова как-то исчезли из лексикона, помнить о них стоит. Хотя бы потому, что отпечаток этого явления еще совсем не изгладился. Или потому, что в истории России было целое поколение людей, прошедших сибирскую ссылку — а затем вставших у руля государства. Троцкий, Сталин, Ленин, Каменев, Молотов — это лишь самые очевидные из имен, а ведь их было много больше. «Ах ты доля, моя доля, до Сибири довела». Акатуевская и Александровские каторги, этапы, конвойные, остроги, кандальный звон, хриплые голоса тянущие каторжную песню на мотив, исполняемый на гребенках — все для них было не абстракцией, а опытом жизни, который определял взгляд на других людей, на интеллигентов, крестьян и уголовников. «Как настанет весна, я окончу свой срок». Срок свой они, действительно, окончили, а вот от Сибири освободиться не смогли. Память о ней уносили с собой и в эмиграцию, и в российские провинциальные города, и в столицы. А потом и в Кремль. В 1960-е годы Зорин пишет картину «Сибирской дальней стороной» — в том нежно любимом мной суровом стиле, который поразил меня, когда я впервые увидел его образцы в Русском музее. Работы Гелия Коржева, Андрея Яковлева и, конечно, «Полярники» братьев Смолиных. Героические фигуры, заброшенные в совершенно обыденные, бытовые обстоятельства. И какая-то тягучая тишина, которая обволакивает, убаюкивает, успокаивает. Счастья в их жизни в этот момент может быть и правда нет. Но есть покой и воля. Воля есть и у героев картины Зорина. Широкие просторы, сибирские леса, горы и реки — все здесь. И пока один беглый каторжник растянулся на траве, набираясь сил для того, чтобы бежать дальше, другой, еще не сорвавший с себя арестантскую робу, закручинился и задумался. Передышка явно продлится недолго, а дальше что? А Бог его знает. Все может закончиться кроваво и страшно, а может весело и привольно. Вольному воля, а спасенному рай. И вот этот короткий миг воли перевесит многое. Когда ты вдруг зависаешь между двумя мирами, каждый из которых более всего пугает своей определенностью: то тяжелой рутиной каторжной жизни, то предопределенностью драматического финала. А за пределами их несется жизнь, там бурлит кровь и волосы развеваются на ветру — и даже если и страшно, то скорее от собственной лихости, нежели чем от опасения за жизнь. И вот художник, которого ещё ребёнком забросило с Урала на Дальний Восток в годы разрушения крестьянского мира, пишет полотно о беглых каторжанах царского времени. Моделью для него становится другой хабаровский художник — Иван Петухов; еще один крестьянский сын из европейской части России, оказавшийся на другом конце страны, человек нрава крутого и бунтарского. Воля на несколько часов — может быть, все, что и надо? С топором На пролом Я иду! Халды! #сенников #коврик_у_кенотафа

В субботу поговорили на стриме с Олегом Нестеровым — музыкантом, лидером «Мегаполиса», писателем, продюсером и исследователем советской музыки и кино. Получился большой разговор о творчестве, истории и наших отношениях с прошлым. О том, почему «Мегаполис» почти четырнадцать лет не выпускал новых альбомов и каково это — однажды вернуться к собственной музыке. О советской оттепели, шестидесятых и девяностых, ностальгии по собственному детству и попытках разобраться в том, что от него осталось. О Шпаликове, неснятых советских фильмах и замечательном проекте Нестерова «Из жизни планет», который посвящён кинематографу, так и не появившемуся на свет. А ещё — о Шнитке, Каравайчуке и Кнайфеле, удивительных историях их работы в советском кино, звуковых экспериментах, музыкальных архивах и о том, почему иногда произведение, написанное для фильма, оказывается гораздо интереснее самого фильма. Заодно собрали довольно большой список книг и фильмов, которые упоминали или рекомендовали друг другу. Оставлю его здесь — вдруг кому-нибудь пригодится. Книги Эуклидес да Кунья — «Сертаны. Война в Канудусе» «Герман» — сборник издательства «Сеанс» Олег Нестеров — «Юбка» Олег Нестеров — «Небесный Стокгольм» Сергей Чупринин — «Оттепель. События. Март 1953 — август 1968 года» Алексей Юрчак — «Это было навсегда, пока не кончилось» Владимир Мотыль — «В неведомой стране моего Я» (дневники, письма и другие материалы, собранные Аркадием Насоновым) Василий Аксёнов — «Таинственная страсть» Фильмы и сериалы «Друзья и годы» — Виктор Соколов, 1965 «Листопад» — Отар Иоселиани, 1966 «Жил певчий дрозд» — Отар Иоселиани, 1970 «О любви» — Михаил Богин, 1970 «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» — Андрей Кончаловский, 1967 «Ты и я» — Лариса Шепитько, 1971 «Ошибки юности» — Борис Фрумин, 1978 «Женя, Женечка и „катюша“» — Владимир Мотыль, 1967 «Солярис» — Андрей Тарковский, 1972 «Мама вышла замуж» — Виталий Мельников, 1969 «Стеклянная гармоника» — Андрей Хржановский, 1968 «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» — Александр Митта, 1976 «Два капитана» — Владимир Венгеров, 1955 «Поднятая целина» — Александр Иванов, 1959–1961 «След росомахи» — Георгий Кропачёв, 1979 «Солдаты» — Александр Иванов, 1956 «Комитет девятнадцати» — Савва Кулиш, 1971 «Долгие проводы» — Кира Муратова, 1971 «Два дня» — Авдотья Смирнова, 2011 «Оттепель» — Валерий Тодоровский, 2013, сериал «Таинственная страсть» — Влад Фурман, 2016, сериал

Начали стрим — заходите! https://www.youtube.com/watch?v=2HFkdmPMnw8

Через полчаса — стартуем! https://t.me/StuffandDocs/6251

Стрим с Олегом Нестеровым — уже сегодня! Напоминаю, что в 18:00 Мск встречаемся на моем ютуб-канале — моим гостем станет Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет». В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом. И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).

Второй звонок: иногда надо определяться Они мужали во времена, когда все прошлые идеалы рухнули. Они писали стихи и эссе, проносясь на быстрых автомобилях и стремительных поездах через польские провинции или шведские леса. Они блестяще танцевали американский танец блэк-боттом. Даже изнывая от безденежья, они знали, что ветер истории рано или поздно подует в их паруса. Они жили в мире без взрослых — ведь все взрослые оказались банкротами, поставившими в 1914 году все на зеро. Перелетая на самолетах и дирижаблях через полмира, они привыкли к тому, что достижения прогресса будут сопровождать их на каждом шагу. Пережив крушение государств, многосотлетних монархий, финансовых династий, сословий, иерархий, они освоили азбуку цинизма — и им казалось, что их ироничную броню ничто не сможет пробить. Молодые интеллектуалы — американцы, русские, немцы, французы, евреи, англичане, поляки — они провели 1920-е как серфингисты, балансируя на доске внутри огромной волны. Кто-то падал в пучину, поддавался соблазнам, но остальных по-прежнему несло вперед — но никто не знал куда. Первый звонок прозвенел в 1929 году, когда с Запада на Восток начали расходиться круги финансового кризиса. Пока банкиры прыгали из окон на Уолл-стрит отдельные циники еще могли посмеиваться — богачи, буржуи, кому их жалко. Но потом без работы остались миллионы людей — от английских шахтеров до югославских крестьян. Перед всеми встал вопрос — что делать дальше? Попытка вообразить новый мир после Первой мировой закончилась пшиком; кредитную линию закрыли скучные банкиры и предложили всем потерпеть, пока начальство разбирается — что можно сделать с отрицательным балансом на счету. Второй звонок прозвенел в 1933 году, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Во главе одного из мощнейших индустриальных государств мира встал нацист — и сразу стал показывать, что шутить не намерен. Илья Эренбург о победе Гитлера узнает в Париже — и сразу решает, что нацисты — это серьезно. Той же зимой нацисты громят берлинское издательство в котором издавался Эренбург, книги его сразу же попадают в черные списки — и в мае их, в числе многих прочих, сжигают нацисты на площадях. Для Эренбурга это не только политическое событие, но и личное — доходы от продажи книг в Германии составляли основную часть его бюджета. Теперь этого не будет. В мокром пепле копаются люди, пришедшие посмотреть на это диковинное аутодафе. Кто-то находит опаленный рекламный плакат «На западном фронте без перемен», кто-то — брошюру Международной лиги сексуальных реформ; в следующие несколько дней такими сувенирами обмениваются некоторые берлинцы. Распознать в Гитлере экзистенциальную угрозу лучше всего удалось не философам и эссеистам, а журналистам — к цеху которых принадлежал и Эренбург. В прошлом году кризис его заставил сделать выбор — и он становится настоящим советским писателем, создавая свой роман о Кузбассе «День второй» — он заканчивает его в Париже. В марте 1933 шлет в «Известия» ядовитую статью о новоиспеченном нацистском святом Хорсте Весселе, где рассказывает советскому читателю о том как из сутенера с Александер-Плац вылепили культового героя. В сентябре Эренбург описывает свои разговоры на датско-немецкой границе с беженцами из Германии. Интеллектуалы пристально смотрят на Германию. Бернард Шоу одобряет политическую ловкость Гитлера, Мартин Хайдеггер вступает в НСДАП в мае (пока за окном еще носится пепел от сожженных книг), а вот Эрнст Юнгер наоборот — старается от нацистов дистанцироваться и занимает свою особую позицию справа. Томас Манн уезжает из страны, но пока с ней не порывает, выжидая, что будет дальше. Мальро пишет о неизбежной войне с Германией, ему вторят Роллан, Жид и Рот. Эренбург думает о создании писательского антифашистского союза, хотя и сам не понимает — признают ли в нем в СССР «своего». Когда-то их спасала ирония и беззаботный цинизм. Когда-то им помогало отсутствие веры и идеалов. Когда-то они печатались в одной стране, жили в другой, а путешествовали по третьей. И вдруг оказалось, что пора делать выбор, который будет окончательным. #улица_эренбурга #сенников

Давно я не брал в руки шашек — и вот, наконец, пришло время для нового стрима! После небольшого перерыва в вещании, возвращаюсь к вам с новой серией стримов — первый из которых пройдет уже в эту субботу, 24 октября в 18:00 по Москве. Он даст старт целой серии разговоров, которые я буду неспешно вести с разными уважаемыми и замечательными гостями на своем нишевом ютуб-канале. Первым гостем станет уважаемый Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет». Можно ли написать музыку к фильму, который никогда не был снят? И можно ли изучать историю культуры по произведениям, которых не существует? В советские шестидесятые было немало фильмов, которые начали снимать, но так и не закончили, сценариев, оставшихся на бумаге, проектов, которые обещали изменить кинематограф, но исчезли прежде, чем публика смогла их увидеть. Некоторые погубила цензура, другие — обстоятельства, третьи просто растворились в бесконечной череде случайностей. Но следы остались: сценарии, архивы, воспоминания и даже музыка. В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом. Попробуем представить советскую культуру, которой не случилось. И, конечно, ответим на вопросы зрителей! И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).

Все это — декорации: к юбилею Евгения Шварца Писать дневники — странное, но при этом очень медитативное занятие; оно и успокаивает, и задает какой-то постоянный ритуал в жизни, но и иногда становится формой этакого послушания. Непонятно только перед лицом кого. Дневники Евгения Шварца — из таких произведений, которые действительно представляют собой и автофикшн, и мемуары, и хронику жизни; читать ее и страшно, и грустно, и весело. Впрочем, со Шварцем все время так — он умел как-то найти такую интонацию, с которой удавалось очень легко вести разговоры на очень серьезные и страшные темы. Будь то «Голый король» или «Дракон», «Золушка» или сценарий «Дон Кихота» Козинцева — у него всегда получалось поговорить о страшном так, чтобы не напугать, но заставить задуматься. К его юбилею (сегодня — 130 лет со дня его рождения) написал для «Кинопоиска» текст о жизни великого сказочника, человека умеющего посмеяться и погрустить, дававшего надежду, наблюдавшего бесконечные перемены вокруг себя и сумевшего уцелеть в самых страшных ситуациях. Спешите читать!

В марте 1956 года ленинградских писателей созвали на чрезвычайное собрание. В зале Дома писателя, за председательским столом, висит серый занавес — здесь готовятся играть капустник «Давайте не будем». Но вместо спектакля писателям читают секретный доклад Хрущёва о культе личности Сталина. Одни бледнеют, другие изображают изумление, третьи искренне потрясены. В перерыве писатели говорят о чем угодно, кроме только что услышанного. У гардероба молчат. Шварц тоже ошеломлен, хотя почти все рассказанное ему давно известно. Вечером он запишет, что чувствует себя так, будто в душе что-то переделано и сильно пахнет краской.

Дэнни Бойлу — 70 лет. Он снимал истории о наркоманах, убийцах и зомби, отправлял людей к угасающему Солнцу и превращал открытие Олимпиады в сказку о Британии. Егор Сенников разбирается в жанровой всеядности Бойла и показывает, что за ней скрывается очень последовательный художник — сказочник и неисправимый оптимист, который даже в самых мрачных историях стремится найти надежду на счастливый конец. https://seance.ru/articles/denni-bojl-70/

Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман. Одни сипели: «Скидки! Скидки! Скидки!» Другие погромыхивали: «Мир дверей! Канал Грибоедова. Бриллианты». Третьи шуршали: «шубы, шоколад, шапки». Они манили яркими названиями ночных клубов и техническими новинками, дурацкими слоганами и яркими цветами, названиями и цифрами. Рекламные растяжки на Невском висели поперек улицы, перекрывая перспективу; каждые 10 метров пространство разбивалось слоганом, адресом или логотипом. Стоя на площади Восстания было не разглядеть иглу Адмиралтейства; она терялась в этом вавилонском многообразии рекламы, доминируя над городом. Зато стоя там же, на Восстания, можно было увидеть рекламу столь грандиозную, что ее образ отпечатался в моей памяти навсегда. «Дарите любимым тепло». Нет, правда, почему я помню такую чепуху? Я не вспомню имя своей первой учительницы. Не назову по именам всех одноклассников из пятого класса. А вот поскрипывание снега под ботинками в январе на проспекте Просвещения я помню замечательно. Или вот эту гигантскую рекламу растворимого кофе «Нескафе», которая висела на углу Невского и Восстания годами — на рубеже 1990-х и нулевых. Иногда она является ко мне во снах: почему-то в них я всегда сначала долго и скучно поднимаюсь на эскалаторе из подземных чертогов на Восстания, выхожу на Невский… И первое что вижу — гигантскую красную чашку в женских руках. «Nescafe». « — Вот вы, Роман, вы вряд ли знаете Невский другим. А знаете, как было красиво — дома без всяких этих реклам, строгие такие, открытые. Идешь и видишь не „Мальборо“, „Нескафе“, „Обмен валюты“, а саму архитектуру». Это не я страдаю по былому, а один из персонажей Романа Сенчина в рассказе «Нубук» сетует на то, что в старом Ленинграде была красота, которую в переходном Петербурге спрятали за растяжками, грязью и плакатами, указывающую верную дорогу к построению рыночного капитализма. Но этого ленинградца — не важно, реального или настоящего — я понимаю: как он скучал по прозрачному воздуху Невского, так и мне вспоминается мимолетный, едва мною удерживаемый в памяти город детства. Но не по растяжкам скучаю, а именно по этой гигантской красной чашке. Она висела там так долго, что совершенно перестала восприниматься как реклама, а превратилась в часть ландшафта. Как ларьки, как нищие на Невском, как осенняя слякоть. Да как и сам квартал домов, на которых она была закреплена. Типичная история того времени: дома расселили еще в начале 1990-х, но потом закончилась страна, в которой их должны были сносить или ремонтировать, затем закончились деньги, а планы на будущее стали коротенькими как зимние дни. Огромный рекламный щит закрыл собой разрушающиеся заброшенные дома — и так как деньги еще долго не появлялись в этом городском сюжете, остался слитым с ними надолго. Фасад капитализма был выстроен на гибнущем остове дореволюционного Петербурга. Ничего особенного в этой рекламе нет. Кофе так себе. Слоган — банальщина, намекающая на то, что тепло близких друзей и семьи можно заменить разведя гранулы в чашке. И если попытаться понять почему она запомнилась, то на ум придет только банальная мысль о том, что она стала символом этого перехода: когда в декорациях прошлого разыгрывается какая-то новая жизнь, как было десятки раз. Когда по грязной улице несутся будущие короли, князья и придворные дамы. Когда идя по Петербургу Балабанова то и дело сворачиваешь то в Ленинград Шостаковича, то в Петроград Ахматовой. Когда все еще будет, но пока еще на началось. Ностальгия — пошлое чувство, дело не в ней, а в том, как ты запоминаешь свой путь. Память вообще вещь интимная, близкая к телу и душе — и потому важно полировать в ней вот такие воспоминания о том, что было; о всех тех моментах, что удалось увидеть. Один и тот же город превращается в наслоение памяти — и каждый угол в нем начинает жить одновременно в нескольких эпохах. Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман. Пока не скрылись в нем окончательно. #сенников #коврик_у_кенотафа

Пустота валютных киосков. Жалоба «Интуриста» 1934г. Ф.Р3316. Оп.27. Д.90. Л.6-7. Записка организации «Интурист», направленная в ЦИК СССР 31 января 1934 г. и касающаяся организации валютной торговли в специализированных киосках. «Интурист» сообщает, что для выполнения валютного плана нуждается в товарах «экспортного качества», чтобы реализовывать их в киосках при гостиницах и посещаемых иностранцами в ресторанах, Эти точки необходимо обеспечить «изделиями антиквариата, шерстяными платками, куклами, кружевами и пр.» При этом «Интурист». не может достать необходимый ассортимент, т. к.такие товары либо зарезервированы для экспорта, либо направляются в систему Торгсин, хотя по уверению «Интуриста» «эффективность валютной выручки через от реализации этих товаров через нашу киосочную торголвлю гораздо больше». Организация просит решить воопрос и заодно сообщает о планах «извлечь из Киево-Печерской лавры кое-какие предметы культа» на продажу и просит правительственной санкции.

В феврале 1781 года весь Париж гудел. Поводом для бесконечных пересудов на улицах, рынках и в кафе стал финансовый отчет — как будто бы не самый очевидный предмет для очень широкого обсуждения. Но для парижан того времени это была настоящая информационная бомба — министр финансов Жак Неккер выпустил Compte rendu au roi («Отчёт королю») в котором раскрыл один из самых больших секретов французской монархии. Финансы, конечно же. По сути это опубликованный публично бюджет; доклад о расходах и доходах старого режима. Веками эта тайна строго охранялась — так что и сам монарх мог не очень представлять сколько у него есть денег, откуда они берутся и куда уходят. Здесь же был непросто проведен расчет, но и представлен публике. Финансовый отчет разлетелся тиражом в 20 тысяч экземпляров; публика судачила о размерах пенсий любовницам короля, о том, как церковь получает большие доходы, не облагаемые налогом и о том как широко живут некоторые французские дворяне. Впрочем, в этом разоблачении тайны было немало белых пятен - отчет, конечно, был неполным и многие расходы в нем намеренно не были учтены. Такое, конечно, при дворе Неккеру многие были не готовы простить. Против него сложилась коалиция, ему пришлось подать в отставку. Но семена раскола были посеяны на благодатную почву. Неккер завоевал репутацию честного народного политика — и в конце того же десятилетия монарху придется его вновь назначить министром; второе увольнение Неккера в 1789 станет одним из поводов для штурма Бастилии. Тайны и власть — вещи тесно связанные. Власть любит оперировать в тишине, без лишней огласки — даже если речь идет о самом демократическом режиме, какой только можно представить. И в этом смысле демократические президенты не так уж далеко ушли от монархов старого образца, как многим из нас сегодня кажется. Я смотрю на фотографию Пола Ватиса, сделанную 22 апреля 1961 года. И у меня от нее двойственные чувства. Двое мужчин — постарше и помоложе, — идут по мощенной дорожке в лысом лесу. Кто они? О чем они говорят? Это отец и сын? А почему мы не видим их лиц? Что происходит? Тайна. Но за ее завесу можно проникнуть. Фотография сделана в Кэмп-Дэвиде, одной из резиденций президента США. Собственно, на фотографии их два — слева молодой Джон Кеннеди, только избравшийся на этот пост, а справа — Эйзенхауэр, его предшественник, чей вице-президент Никсон проиграл сражение молодому демократу. Они встретились в тот момент, когда США терпели острое и неприятное для них поражение на внешнеполитической арене — вторжение в заливе Свиней, планировавшееся еще при Эйзенхауэре, и затеянное для свержения Фиделя Кастро, пошло не по плану. Операция провалилась — и молодой президент захотел посоветоваться со старым. А фотограф Пол Ватис, снимавший встречу, успел сделать этот снимок, когда репортеров уже попросили убрать камеры — он присел вниз и снял президентов между ног охранника. Фото вошло в историю под названием «Серьезные шаги» — а Ватиса за него наградили Пулитцером. И когда смотришь на фото, то понимаешь и то, что Ватис хотел показать — и что показал, кажется, помимо желания. Перед нами довольно сентиментальная сцена: фото действительно заставляет думать о почти семейных отношениях между лидерами, чувствовать вес и ответственность решений, лежащих на их плечах, а голый лес и кривая дорожка добавляет мрачности и напряженности атмосфере. Но это на первый взгляд. А на второй… Мы знаем, кто эти люди. Знаем, почему они встретились. Можем прочитать отчёты, воспоминания и документы. Но ни один из них не объяснит нам, что именно чувствовали эти двое, пока шли по дорожке. И если мы после документов решим, что понимаем и знаем все, что тогда обсуждалось, то ошибемся. Нет, мы не знаем. И никогда не узнаем. Как не узнаем и окончательного ответа на вопрос о причинах убийства Кеннеди. И о заговорах, которые обсуждаются в тихих загородных резиденциях. И о том, как можно остановившись на такой дорожке, прислушаться к пению птицы — и понять, что нужно делать. Перед нами тайна власти — и никакому Неккеру не удастся ее разоблачить полностью. #сенников #коврик_у_кенотафа

Петербургская премьера фильма «Лето в Бадене» — 36-е «Послание к человеку» Мы с радостными новостями: в рамках фестиваля в Петербурге состоится премьерный показ «Лета в Бедене» — игрового дебюта документалиста Антона Желнова. В основу фильма лег одноименный роман Леонида Цыпкина (один из любимых романов Сьюзен Сонтаг), факты из биографии писателя, а также дневник Анны Достоевской. Главный герой фильма — советский интеллигент, который осознает, что прожил не свою жизнь. Его сын уезжает в эмиграцию, для героя это означает жизненный крах. Он всегда предпочитал довольствоваться тем, что есть, и не понимает самого близкого человека, который ищет лучшей жизни и ставит под удар близких. Но самое печальное — приходит понимание, что жизнь прожита зря и не сделано главное. Героя давно завораживает история Достоевского, одержимого страстью к игре, и он понимает, что нужно так же все поставить на кон. Билеты

«Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву» «В заключение, позвольте мне выразить уверенность, что близко время, когда всем будет ясно, что столица Русской литературы не Москва, а Париж». С этим провокативным заявлением выступил в марте 1927 года поэт и журналист Довид Кнут на заседании эмигрантского литературного общества «Зеленая лампа». Русские эмигранты обсуждали прочитанный на предыдущем собрании доклад Зинаиды Гиппиус «Русская литература в изгнании» — в нем самоназначенная матрона русской эмиграции рассуждала о том, что пока в России литература и художественное слово задавлены цензурой, задача писателей-эмигрантов заключается в том, чтобы научиться свободе. А уроки эти потом пригодятся России будущей. Вечер вторника. За окном — пасмурный, но теплый денек — его не омрачает даже слегка накрапывающий дождик. А вот в зале тепло, даже жарко — разгорается дискуссия. Одни эмигранты с печалью говорят, что литература, в отрыве от родной почвы захиреет и погибнет. Другие доказывают, что она уже мертва. В ответ на это молодой протеже Ходасевича и решил высказаться в том духе, что ну ее к черту эту Москву. Ведь здесь, в Париже, выходят «Современные записки», а русские писатели увезли с собой душу. Спор о России продолжается — журчат, шумят речи; волны слов нахлестывают друг на друга. И кажется, что этот разговор о далекой России может продолжаться вечно… Но его прерывает погасшее электричество. Люди встают со своих мест и медленно тянутся к выходу. Эренбург в этот момент в своей парижской квартире работает над путевыми очерками из поездки в Прагу, ругается с советским издательством, а также замышляет новую книгу. В «Зеленую лампу» ему ходить не с руки — он слишком сомнительная фигура для русских эмигрантов. Когда он летом прошлого года вернулся во Францию из поездки в СССР, добрая эмигрантская печать встретила его хамской статьей «Блудливый козел» — Эренбург, по мнению автора, представителя разветвленной семьи писателей, революционеров и провокаторов, посмел совершить нечто ужасное. В романе «Лето 1925 года» он недостаточно почтительно описывает русских эмигрантов: главный герой писатель-эмигрант (очевидным прототипом которого был сам Эренбург) беднеет в буржуазном Париже, переживает из-за протертых штанов, голодает — и в итоге становится погонщиком скота и бандитом. Эренбург на этот выпад не отреагировал. Он эмигрант? Вроде бы да. В Берлине, например, он живет в эпицентре русской «деревни» в Берлине: в одном с ним пансионе обитает Алексей Толстой, у Эренбурга на время останавливается Цветаева. По тому же адресу, по которому проживал Эренбург, позднее будет жить Набоков. Но в Париже он живет радикально в другой части Парижа, нежели большинство русских эмигрантов. Его соседи — не Гиппиус с Мережковским, а Шагал, Хемингуэй, Ман Рэй и Гертруда Стайн. Он советский писатель? Тоже вроде бы да; постоянный автор «Известий», публикующий в СССР книги, на короткой ноге с некоторыми вождями. Другу юности Бухарину он писал в 1925 году, когда его книги пытались запретить в России: «Если я живу в Париже и посещаю кафэ, то от этого не становлюсь ни Алексинским, ни Зинаидой Гиппиус». То есть сам себя из эмигрантского сообщества вычеркивал. В чем-то ему было проще, чем многим. Голодая в 1919 году Коктебеле в разгар Гражданской войны, едва спасшись от одного расстрела и не зная, что ему скоро будет грозить следующий, он много думал о том, куда занесло Россию на лихом повороте. Он не принял Октября, но любовь к России для него стала тем лучом, который вывел его к пониманию — настоящая жизнь идет в Москве, не в Париже. Туда он и устремился душой, связав свою судьбу со страной. В чем-то ему было неизмеримо сложнее, потому что встав на этот путь, он устремился к разным болезненным компромиссам, которые отравят его жизнь; в этом смысле Гиппиус было легче (но у нее были другие вызовы). А в чем-то он был как все, кого разбросало в кораблекрушении. И все же: «Очухался. Впервые за годы революции удалось задуматься над тем, что же совершилось. Многое понял. Написал „Раздумья“. Захотелось в Москву». #улица_эренбурга #сенников

Мозаичные быки Панно в одном из корпусов Ленинградского Мясокомбината изображает сцены охоты древнего человека, создано в 1970-х, автор не известен. Фото: Ленинградский Мясокомбинат АО «Самсон»

Пальцы скользят по гладкой мелованной бумаге. Перелистываю страницы, одну за другой, текст не читаю, а только смотрю на репродукции картин. И еще. И еще. Когда начинаешь размышлять — а на каком фундаменте вообще возведено твое чувство эстетического, твоя визуальная насмотренность, собственные идеалы — полезно уйти куда-то совсем к началу жизни и там хорошенько покопаться. Понятно, что источник никогда не бывает один — и кто знает, что произвело на меня большее впечатление: совхозные поля, засаженные капустой, которые можно было увидеть, когда едешь на электричке в Колпино, первый раз увиденная по телевизору реклама «Кока-колы» или картины Снейдерса в Эрмитаже? Глупо заниматься здесь иерархией, говорить, что-то из этого «настоящее», а что-то — не очень. Все подлинное, истинное, из всего я отчасти и состою. Очень странно, но из этого великолепного альбома меня в детстве сильнее всего поразили две картины: «Хлеб» Татьяны Яблонской и «Оборона Севастополя» Дейнеки. Обе, конечно, великие, но почему они? Почему, в конце концов, не «Две девушки» Петрова-Водкина — они красовались на суперобложке альбома «Искусство Советского Союза», изданного ленинградским издательством «Аврора» в 1982 году. Уже сейчас я нашел электронную копию этой книги (оказывается печатали в Югославии, в Любляне; наверняка там можно было обеспечить какое-то дополнительное качество полиграфии) — и вижу, что там было так много, что меня должно было впечатлить. Я закрываю глаза и мысленно отправляюсь в начало нулевых, когда я впервые листал эту книгу: да, помню портрет маршала Жукова работы Корина, помню Алексея Толстого с рюмкой в руке, «Великий постриг» Нестерова (что эта работа вообще делает в сборнике с таким названием), историко-революционная графика Дмитрия Бисти (самый грозный нуарный Ленин, какого я видел). А вот что-то не помню вообще — ну как я мог не запомнить и не полюбить тогда «Новогоднее гулянье» Татьяны Назаренко? А вот не увидел и не полюбил. Но все же «Хлеб» и полотно Дейнеки возникают у меня в памяти первыми. Эпическая картина Яблонской: монументальная, но живая, пропагандистская, но искренняя, социалистическая по форме и полная сексуальной энергии по содержанию — тут было за что зацепиться глазом. И когда думаешь о ней, то понимаешь тех, кто строит свой образ сталинского СССР из осколков разных работ той же степени проработанности — в такой небесной стране, подлинной Аркадии, захочется и собирать сено в скирды, и гибнуть, защищая Севастополь — в ослепительно белой матросской робе. А может быть здесь было для моего детского глаза и кое-что другое — уже знакомое. Вот эта одержимость силой, могуществом, здоровым телом — и постоянная жизнерадостность: где я это уже видел? И перед внутренним взором появляется увесистый том, изданный «Словом» в 1998 году — в синем коробе лежит книга, на обложке которой лишь одно слово, выведенное золотым тиснением — «ВАТИКАН». Огромный фолиант, за текстовую часть которого отвечал Карло Пьетранджели, генеральный директор Музеев Ватикана, был переполнен изображениями, многие из которых проделали тот же путь, что и картина Яблонской — сначала отпечатались на сетчатке моих глаз, а затем навсегда впечатались в мой мозг. И тут я точно помню, что меня впечатляло очень сильно — именно с той силой, с которой мы испытываем первые детские впечатления. Это был «Страшный Суд» Микеланджело. Огромный, мускулистый, грозный Иисус — для которого даже рана под ребром, нанесенная копьем Лонгина, была какой-то мелкой царапиной. Грешник, утаскиваемый чертями в Ад. Море могучих тел. Ангелы с крестом. Святой Варфоломей с собственной содранной кожей в руке. Все это так впечатляло, что невольно заставляло искать то же буйство впечатлений. И так появлялся перед моим взором забойный соцреализм. До прочтения мною книги Паперного «Культура Два», где я столкнусь с мыслью о сознательном сближении сталинского искусства и Ренессанса. Но на каком-то уровне подсознания я знал это и до того. Как будто знал это всегда. #сенников #коврик_у_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

У музея есть видимая сторона — выставки, экскурсии, события и книжки, которые мы издаем. И есть научная работа, не так заметная со стороны. С 8 по 10 октября эта часть музейной жизни выйдет на передний план: в Музее ОБЭРИУ пройдет международная научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения». Чуть больше о том, что ждёт научное сообщество — в прямой речи директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина (листайте карточки!) Попасть в музей в дни конференции смогут лишь ее участники, но мы позаботились о том, чтобы доклады смогли увидеть и услышать все увлеченные исследователи, ценители и сочувствующие — в течение трех дней конференции на наших каналах в VKvideo и YouTube будет идти прямая трансляция. До встреч виртуальных, которые приближают нас к реальным. _ #обэриу_конференция #обэриу_событие

Уже завтра в петербургском Музее ОБЭРИУ начнется научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения» — и прелесть ситуации в том, что послушать выступления можно будет онлайн. А там есть кого послушать! От великой Корнелии Ичин и Ильдара Галеева до Екатерины Андреевой и Глеба Ершова. И много кого еще. В общем, всем очень рекомендую — такое пропускать нельзя! https://t.me/oberiu_museum/1883?single

Не знал раньше этого и в очередной раз впечатлен тем, из какого сора (и далее по тексту): оказывается, в XIX веке в США американские издатели могли публиковать романы британских авторов не выплачивая им роялти и отчисления за авторские права (так было устроена система копирайта в Штатах в тот момент), в то время как американским авторам надо было платить. Эта юридическая ситуация подталкивала американских издателей массово переиздавать британские романы — ведь права им ничего не стоили. Диккенс и Джордж Элиот, Теккерей и Элизабет Гаскелл, Остин и Троллоп, писатели попроще — всем этим американский рынок был завален (причем сами писатели постоянно протестовали против этого, сетуя, что американцы зарабатывают много денег на их произведениях, не выплачивая им ни копейки). Британские романы полностью закрывали целые жанровые и сюжетные ниши: мелодрамы, любовные истории, семейные драмы, произведения о том как живет средний класс и аристократия в загородных домах. Американскому автору было мало смысла писать на эти темы — не потому что в США не было своего среднего класса или любовных трагедий, а потому что ему пришлось бы конкурировать с бесплатной для издателя высококачественной литературой. В результате многие американские авторы стали искать другие ниши, не охваченные британцами. И одним из этих направлений оказалась литература, посвященная освоению фронтира, столкновению человека и природы, одинокому человеку вне общества. Произведения Германа Мелвилла (не только "Моби Дик", но и "Тайпи" и "Ому"), Фенимора Купера ("Последний из могикан"), Марка Твена ("Приключения Гекльберри Финна",) Эдгара Алана По ("Гордон Пим"), Генри Дэвида Торо и так далее - включая бесконечные dime novels о Диком Западе и фронтире. Это все очень разные вещи — и далеко не всё из этого романы — но у них есть общие черты, которые сложно не заметить. Автономия, выживание, одиночество в большом мире, Финн несется по великой реке, Ишмаил гонится за китом (или мечте о нем), мир начинается там, где заканчивается цивилизация. Эта традиция, которая теперь воспринимается как одна из несущих конструкций американского взгляда на реальность, рождается не только под влиянием самой истории Штатов, но и из-за особенностей копирайта. Интересно, что после перемены правил в 1891 году ниши, ранее закрепленные за британцами, стали более интенсивно осваиваться американцами - и вот в итоге появились и романы Эдит Уортон, и "Великолепные Эмберсоны" Таркингтона и много кто еще. Но традиция фронтира в Америке остается — и вот ты запускаешь Red Dead Redemption 2 или читаешь "Дорогу" Маккарти — и в каком-то смысле за них надо благодарить и своеобразное копирайтное законодательство и расчетливых издателей и писателей XIX века.