ЕГОР СЕННИКОВ

«Декалог» как диалог: о «коротких» фильмах Кшиштофа Кесьлевского К 85-летию со дня рождения Кшиштофа Кесьлевского Егор Сенников рассказывает, как самый амбициозный проект польского режиссера родился из отчаяния, разочарования в политике и документалистике — из чувства, что общество больше себя не слышит. https://seance.ru/blog/dekalog-kak-dialog/ «Декалог», «Короткий фильм об убийстве» и «Короткий фильм о любви» стали не религиозной проповедью и не политическим памфлетом, а попыткой заново начать разговор в эпоху всеобщего недоверия. Оба «Коротких фильма» в июле выходят в отечественный прокат усилиями @veretenofilms. Пропускать, понятное дело, недопустимо.

У Гостиного двора в 1991 году.

И да, друзья, "Расходящиеся тропы" доступны и на Яндекс Книгах — как в текстовом, так и в аудио варианте (книгу я читаю там сам). Так что не пропустите — лучший вариант для спокойного летнего чтения. Не скажу, что легкого, но точно занимательного.

Книга нашего ДОРОГОГО БРАТА Егора Сенникова "Очерки России XX века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался" — в лонг-листе премии "Просветитель". Между прочим, весной разыгрывали её для вас (и может ещё разыграем). Также конечно — привет нашим Свидетелям из издания Individuum.

⚡️ Объявлен длинный список премии «Просветитель»! 📕 Георгий Васильев «Верхум» @corpusbooks 📕 Александр Ветушинский «Стройка века. Философское осмысление Minecraft, главной игры современности» @individuumbooks 📕 Николай Власов «Немцы после войны: как Западной Германии удалось преодолеть нацизм» @alpinanonfiction 📕 Камиль Гимаздтинов «Изображая Центральную Азию. Оптика, идентичность и эстетика современного кино региона» @garagemca_on_paper 📕 Иван Давыдов «Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью» @individuumbooks 📕 Игорь Данилевский «Интеллектуалы древней Руси. Зарождение соблазна русского мессианизма» @nlobooks 📕 Денис «НЕСИБИРЯК» Дерсуев «Музей без экскурсовода, или Загадки Усть-Илимских траппов» (изд. дом «Ваш тираж») 📕 Армен Захарян «Письма темных людей». @babelbookstlv 📕 Андрей Журавлев «Как живые-2: шагающие птерозавры, динозавры-квадрокоптеры и обратные птицы» @alpinanonfiction 📕 Евгений Коблик «В верховьях "русской Амазонки": хроники орнитологической экспедиции» @alpinanonfiction 📕 Борис Колоницкий и др. «Имя раздора: политическое использование понятия «гражданская война» (1917–1918)» / Коллективная монография @nlobooks 📕 Петр Лидский «Старение: почему эволюция убивает?» @piterforpeople 📕 Марк Липовецкий «Советский трикстер: культурное наследие цинизма» @nlobooks 📕 Лев Масиель Санчес «Купола, дворцы, ДК. История и смыслы архитектуры России» @individuumbooks 📕 Александр Мещеряков «Безымянная Япония: демографическое, историческое и человеческое измерение» (Лингвистика) 📕 Денис Новиков «О годичных кольцах и пыльце: истории о прошлом человечества глазами растений» @piterforpeople 📕 Александр Осадчиев «Этот неизвестный океан: как работают приливы, рождаются шторма и живут невидимые создания в морских глубинах» @bombora 📕 Кирилл Осповат «Пугачевщина: политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения» @izdatelstvoogi 📕 Владимир Паевский «Жизнь певчих птиц. Популярные очерки экологии, размножения, филопатрии, демографии» @phytonknigi 📕 Наталья Резник «Человек среди котов: история близкого соседства». @alpinanonfiction 📕 Егор Сенников «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века о тех, кто уехал, и тех, кто остался» @individuumbooks 📕 Владимир Сурдин «Космос без мифов. От НЛО до астрологических прогнозов: как ученые проверяют и опровергают космические сенсации» @bombora 📕 Илья Удалов «Мой дядя — банан. Тайны эволюции, раскрытые генами» @piterforpeople 📕 Дмитрий Хаустов «Темные теории: философия после постмодерна» @led_project 📕 Сергей Ходнев «Еретики: Как церковные распри создали мир, в котором мы живем» @alpinanonfiction …но это еще не все! 🔻 #длинныйсписокпросветитель

Немного развлекался в последние дни с колоризацией (при помощи) ИИ фотографий Ленинграда 1920–1930-х годов. И, конечно, впечатление производит сильное — даже при всех понятных огрехах и недостатках, которые неизбежны при этой работе с нынешними нейросетями (цвет кожи, буквы, атмосфера). И все равно — смотришь и видишь все это под совершенно другим углом, как в первый раз. Невский в 1937 году, где троллейбус едет от Красной площади (как называлась, одно время, площадь Александра Неуского), люди в теплых и тяжелых пальто. Витрина ДЛТ с несколько нелепыми манекенами — и в толпе у нее видишь женщин одетых так, как будто продолжаются некие старые — и странные времена. Вид на 1-ую и Кадетскую линии, где, как будто, за сто лет ничего не изменилось — разве что трамвайные пути убрали. 1 мая 1925 года на Невском. Колоссальный Сталин, встречающий гостей Ленинграда, выходящих с Московского вокзала. Белые парусиновые туфли на ногах у мужчины. Дама в горжетке на фоне портрета Ворошилова. Размытая наводнением 1924 года брусчатка. Эти образы из прошлого, обретая цвет, вдруг меняют и качество — и почему-то так непривычно смотреть на этот промежуточный межвоенный город, где еще не до конца смыты следы прошлого, а будущее еще не чувствует себя полноправным хозяином места.

Империя замерзает Можно ли увидеть перелом в ходе истории если пристально наблюдать за погодой? Как снежные зимы и весенняя капель могут повлиять на судьбу общества? А засушливое лето и туманная осень — на ход войны? В новом цикле «Времена года» резидент издания «Кенотаф» Егор Сенников посмотрит на природу и погоду с новой стороны — взяв один из сезонов перед роковыми событиями в российской истории XX века, он попробует увидеть как природа и погода становились определяющим фактором момента. В первом тексте цикла — роковая зима 1916–1917 годов: убийцы рыщут по ночному Петрограду в поисках подходящей проруби, люди замерзают в очередях за хлебом, на фронте не стихает артиллерийская канонада, а ясными ночами все смотрят на луну. Про ту зиму не скажешь, что воздух был прямо-таки наэлектризован предощущением скорых перемен. Не было этого; зима, в общем-то, как зима — с крещенскими морозами и февральскими метелями. Но при этом остро ощущаешь, что той зимой погода не была просто поводом для смол-тока; природа постоянно вмешивалась в ход жизни, в повседневность. И давала поводы задуматься: а покорилась ли природа человеку по-настоящему? Или это все была фикция, мираж мирного времени? I Окопы полны воды. День серый, сырой; в такие дни хорошо бы сидеть дома, пить чай, смотреть в окошко — и вздыхать, немного растягивая гласные: «Да, дела». Но вместо этого — заполненные трупами окопы, мертвые лошади вдоль фронтовых дорог, затянутое облаками небо, земля, изрытая взрывами артиллерийских снарядов. Так заканчивается осень на фронте в 1916 году. Военный врач Василий Кравков замечает в дневнике, что германские войска от непогоды зависят меньше, чем русские; немцы словно не обращают внимания на распутицу и плохие дороги. Впрочем, есть и другие мнения: в плохую погоду не летают немецкие аэропланы и не атакуют химическим оружием. «Каиново дыхание» замерло — а значит, можно жить, хоть и в окопах. Во фронтовых дневниках острее, чем в тыловых, городских записках, чувствуется, что природа — это не просто фон, а воздух войны; то, от чего зависит не просто ход наступления или организация обороны, а само выживание. Санитарные повозки не едут, не добираются до фронта и грузы со снарядами и едой; лошади не справляются с разбитыми осенними дорогами. Фронт — не столько штыки, сколько сено, сухари, снаряды, эвакуация, топливо. Все это — в острейшем дефиците; на нем греют руки интенданты и штабные офицеры. «Всюду обман, обман, обман»; «наверх говорят, что меры приняты», а на деле перекладывают ответственность на солдат и младших офицеров. Хлеба нет. Приходится вскрывать неприкосновенные запасы сухарей, понимая, что вряд ли их пополнишь в ближайшее время. А что делать? Пока в Думе Милюков задает вопрос «Глупость или измена?», на замершем фронте многим становится ясно, что, может быть, имеют место и то, и другое сразу, — но легче им от этого не становится. Позиционная война — а фронт той зимой почти и не движется — это не тот случай, когда все решают кураж, смекалка и тактические навыки командиров. Нет, здесь все решает предсказуемость снабжения, способность преодолевать транспортные трудности, наличие топлива и снарядов. Умение всего фронта и тыла превратиться в единый военный механизм, работающий — ну пусть не как швейцарские часы, но хотя бы как часы настольные, которые надо время от времени заводить, но в целом с задачей хода они справляются и сами. Трудно. Продолжение текста читайте здесь. #сенников #времена_года_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Дождь вымочит, солнышко высушит, буйны ветры голову расчешут: новый цикл издания «Кенотаф» В русской литературе есть богатая традиция изображений природы. Тут тебе и Пришвин, и Паустовский, и Тургенев, и Бианки, и, конечно, Сергей Аксаков. Нелюбимое русскоязычными школьниками литературное царство: ну вот сколько вы написали диктантов о том, как где-то в листве запел соловей, снег превратился в ручейки воды, а тетерев распушил свой хвост и затоковал? Думаю, что немало. И как-то за этим журчанием воды и щебетом птиц полностью терялся смысл описанной картины. Но с годами я стал ценить загадочность природы и магию ее изображения. Прежде всего визуального. Знаете, как с хрестоматийным примером — «Корабельная роща» Шишкина, на которой мы видим не просто сосновый лес; на самом деле перед нами не просто деревья, а отложенное до поры государственное строительство. Сосновые корабельные рощи высаживались с долгим прицелом — чтобы через 15–20 лет их срубили и использовали на строительстве кораблей. Мы видим здесь не лес. Деревья еще стоят, но в них уже как будто спят будущие мачты, корабли, маршруты, торговля, война. Столь же классический пример — «Владимирка» Левитана: перед нами тут не просто какая-то проселочная дорога, а тот тракт, по которому прошла не одна тысяча каторжников, отправляемых из Москвы в Сибирь. «Стог сена» Констебла — это идиллический портрет «старой доброй Англии», какой, может быть, она не была никогда, но память о которой осталась для будущих поколений именно в этом виде. «Охотник в лесу» Давида Каспара Фридриха — это рефлексия о национальном немецком духе во времена Наполеоновских войн, «Вид Харлема с полями для отбеливания полотна» Якоба ван Рёйсдала — гимн промышленности и труду. Словом, когда за деревьями действительно видишь лес — и даже целые вселенные. Мне давно хотелось попробовать написать на русском эссе в благородном, но малопопулярном на русском языке жанре nature writing (или weather writing) и взглянуть на российскую историю через призму погоды. И так, в беседах с моим дорогим другом и учителем Сергеем Простаковым, у меня сложилась идея нового небольшого цикла, который с сегодняшнего дня будет выходить на «Кенотафе». Он называется «Времена года» и в нем я буду смотреть на сезоны года, предшествовавшие каким-то поворотным точкам в российской истории XX века. Что думали люди о погоде, в месяцы перед тем, как начинался новый поворот в судьбе страны? Как заснеженные улицы Петрограда вели горожан по дороге к чему-то неизведанному? Как проложить мост из сырых окопов к мировой революции? А от первых весенних деньков — к гибели целого поколения молодых людей? Все это станет предметом рассмотрения и изучения в цикле, который начинается сегодня. Выглядываем за окно — и начинаем. #сенников #времена_года_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Картина Джона Байема Шоу "Бурская война", 1901 год.

Пишут, что умер Карло Гинзбург, итальянский историк, один из главных людей, придумавших для нас микроисторию. К истории СССР он вроде бы прямого отношения не имел. Занимался Средневековьем, ранним Новым временем, ведьмами, инквизицией, народными верованиями, странными следами больших культурных сдвигов в малых человеческих историях. Хотя русская линия в его биографии все же была: отец Гинзбурга, Леоне, родился в Одессе. И все же для историков советского общества Гинзбург оказался почти своим. Не по предмету, а по способу видеть. Кажется, любой разговор о советской повседневности рано или поздно упирался в «Сыр и черви». Есть мельник Меноккио, человек вроде бы маленький, незаметный, без места в большой политической истории. Но через него вдруг проступает целый космос XVI века. Если можно увидеть Европу раннего Нового времени через одного мельника, то почему нельзя смотреть на СССР через рабочего или колхозницу? Да и его работа с протоколами инквизиции легко перекладывается на наши источники, хотя, конечно, с осторожностью. Протоколы ВЧК, ОГПУ, НКВД тоже говорят не только о репрессии. В них можно услышать голоса молчаливого большинства. Историк здесь должен быть не прокурором и не адвокатом, а читателем следов и Гинзбург как раз учил этой внимательности. Поэтому всем советую прочитать «Сыр и черви». Тем более книгу недавно снова издали по-русски. На итальянском она вышла в 1976 году, ровно полвека назад, но для меня до сих пор остается образцом того, как можно писать историческую книгу. Еще до этой печальной новости я хотел сделать небольшой семинар к юбилею «Сыра и червей»: поговорить о микроистории, ее российской судьбе и о том, что с ней можно делать дальше. Теперь, видимо, этот разговор станет еще и мемориальным. И, может быть, это правильная форма памяти о Гинзбурге: читать его не как классика на полке, а как человека, который до сих пор учит нас всматриваться в малое, пока через него не начнет проступать большое.

Вчера провели прекрасный, поэтичный и весьма жизнерадостный эфир с Антоном Секисовым — сформулировали, что Петербург вызывает чувство эйфории и тревоги, пообсуждали античность на развалинах прошлого, поговорили о веселых бобрах и о Константине Вагинове, о футболе и том, почему в Петербурге мертвые порой бывают живее всех живых. В общем, всем рекомендую посмотреть — запись доступна по ссылке, а, также, продублирую ее и здесь — с таймкодами. И подписывайтесь на канал — осталось всего 5 человек до 500, невероятный шанс войти в узкий клуб первозванных подписчиков легендарного канала. И на телеграм-канал Антона тоже подписывайтесь! 00:00 Приветствуем зрителей и знакомимся с котом Антона 01:34 Немного о футболе: чемпионат мира и необязательные матчи 03:26 Что сейчас читает Егор 04:26 Что сейчас читает Антон: Васильевский остров, Томас Манн, ленинградские поэты 06:21 Книги как витамины: Сорокин, Хармс, Тынянов, Лидия Гинзбург 09:30 Книги Антона Секисова: Курорт, Комната Вагинова, Зоны отдыха, Бог тревоги 10:06 Тяга к переездам и оживление взгляда 15:28 Первый приезд Антона в Петербург: бабушкины рассказы, Достоевский и тревога от Невского Проспекта 19:12 Любимое секретное место в Петербурге 22:40 ОБЭРИУ, Вагинов и Хармс: странная проза, сдвинутость и канон литературы 28:20 Вагинов и античность: Петербург как пограничное пространство 32:40 Москва как конструктор. Будущий московский текст Антона 34:36 Зоны отдыха: как появился интерес к кладбищам 40:14 Петербург как город мёртвых: Аид и неупокоенность 43:08 Смерть лишенная пафоса 44:52 Петербургская готика и висельный смех: от Достоевского до Пушкина 50:21 Любимые ленинградские авторы: Кривулин, Богданов, Аронзон, Шварц, Шефнер 55:05 Можно ли научиться наблюдательности? 1:01:33 Где живет душа города? 1:04:06 Вопросы зрителей: почему Зощенко считают юмористом? 1:09:47 Бобриные истории 1:12:07 Закулисье реальности и футбольные сюжеты 1:12:54 Когда ждать новую книгу и возможен ли новый аудиосериал? 1:15:24 Современные русские писатели: почему это минное поле 1:19:12 Острый вопрос: Аркадий Северный или Александр Розенбаум? 1:20:06 Тайна вымаранных строк 1:21:44 Елена Шварц: петербургское безумие и метафизическая мощь 1:24:24 Старуха Хармса и русская готика 1:26:20 Прощание со зрителями

Начали стрим, заходите! https://www.youtube.com/watch?v=CwB2zb0UXFw

Через час — встречаемся на стриме! В 20:00 Мск встречаемся на стриме с писателем Антоном Секисовым и поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение. Не забываем!

извини. была в туалете

Напоминаю, что сегодня вечером — стрим с Антоном Секисовым Сегодня, в понедельник 15 июня в 20:00 Мск встречаемся на стриме с писателем Антоном Секисовым и поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение. Моим гостем будет писатель Антон Секисов — автор «Бога тревоги», «Курорта», «Комнаты Вагинова» и «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них». Необязательно заранее знать, кто такие ОБЭРИУТЫ, Хармс и Вагинов: как раз попробуем разобраться, почему вокруг этих имен до сих пор возникает такое магнитное поле, чем притягательна смутная петербургская литература 1920–1930-х годов и почему ее странность оказывается удивительно современной. Поговорим о книгах Антона, о кладбищах и смерти, о том, что значит быть писателем, о смешном ужасе городской жизни, о том, можно ли чувствовать родство с авторами давно исчезнувшей эпохи, что Антон сам любит читать и почему Петербург все время кажется городом в котором тебя ждет некая неразгаданная загадка. А потом, конечно, ответим на вопросы зрителей! И подписывайтесь на канал — понемногу растем, но хочется расти дальше.

В 1984 году — на страницах "Крокодила", а сейчас можно представить хоть где угодно

Перегной и пепел Продолжая размышлять о фигуре, творчестве и наследии Ильи Эренбурга, резидент «Кенотафа» Егор Сенников отступает на шаг назад — и пытается обозреть со всех сторон то состояние души в котором зарождались первые произведения писателя. Вы чувствуете растерянность? Думаете о том, как странно пуст окружающий вас мир, в момент утративший ощущение целостности. Ощущаете бессилие перед неповоротливым механизмом истории? Непонимание того, что ждет за поворотом — и каким вообще будет маршрут? Даже если нет, поверьте, что само это чувство разлито в воздухе на переломах истории. Родился в одну эпоху, рос в другой, а оказался в третьей, к которой не готовился — ее не предсказывали. Но теперь те обещания на заре кажутся тихим шепотом камыша, щебетанием пташек, шумом шин на трассе. Их нет, их унесло ветром — как и тот мир, в котором они с таким пафосом и уверенностью произносились. «Мало того, что наше поколение на собственном опыте по знало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушительные, и наилучше организованные; оно видело, как в области разума, здравого смысла и чувств стали проявлять себя необычайные феномены, внезапные воплощения парадоксов, грубые нарушения очевидностей». Это Поль Валери в «Кризисе духа» пишет о своем ощущении от Европы, только-только выползшей из краха Первой мировой. На лицах осела пыль от рухнувших идеалов, небо закоптили пожары, в легкие забился пепел. Но, что самое страшное, вдруг из мира куда-то пропало ощущение уверенности в себе, пронизывавшее жизнь довоенную. Европа почувствовала свою смертность. Свою соотносимость с погибшими цивилизациями прошлого. «Ныне мы видим, что бездна истории достаточно вместительна для всех». Эренбург, которого как сухой лист, носило по России времен Гражданской, не мог с ним не согласиться. Рожденный вчера, люблю я вчерашнюю мудрость. Был на запад мой лик обращен. Предавши мертвого Бога, я никогда не забуду Его грозных и детских имен. <…> Ваш язык я напрасно учу. Не могу о грядущем пророчествовать, А причитать над былым не хочу. Почва исчезла из под ног не только у Эренбурга. После войны это чувство было разлито в воздухе. Ромен Роллан писал, что раз все рухнуло, то нужно бороться хотя бы за то, чтобы не отдавать снова свободный дух и интеллект на службу государствам и армиям. Макс Вебер в 1917 году констатировал, что мир был расколдован и потому в нем больше нет готовых ответов, иерархий и правил. Зиммель перед своей смертью предрекает гибель модерной культуры. Шпенглер пророчит закат Европы. Великий писатель Роберт Музиль пишет о том, что Европа не просто виновна в своих бедах, не просто больна, а беспомощна — и если хочет когда-нибудь подняться, то ей нужно придумать систему, дисциплину для всего того множества идеалов, которые она породила за века. Словом, разноголосица. Бессилие. Хаос. В котором все чувствуют себя одинаково плохо — не понимая, что случилось с миром, и как за 4 года было разрушено столь многое. Из него потом соткутся кошмары: политические силы будут искать ответ в строгой авторитарной дисциплине, в анархизме, в коммунизме, в торжестве капитала. Все это окажется шатким мостиком, перейти по которому в будущее не удастся. Я не знаю грядущего мира, На моих очах пелена. Цветок, я на поле брани вырос, Под железной стопой отзвенела моя весна. Эренбург — поэт. Эта катастрофа и растерянность перед ее масштабом чувствуется в каждом его стихе послевоенной поры. Чувствуя свою неуместность, но, страшась и не желая расставаться с жизнью, он идет вперед, надеясь, что где-то замаячит огонек, уцепившись взглядом за который, можно будет выйти на широкую дорогу. И что-то для себя он нашел: Москва! Москва! Безбытье необжитых будней И жизни чернота у жалкого огня. Воистину, велик и скуден Зачин неведомого дня. Идет, и шаг его чугунен, По нежной россыпи снегов в овьюженном Кремле. Но избавило ли его это от растерянности? Нет, кажется, она не покидала его уже больше никогда. #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Петербург, смерть и литература: анонс нового стрима В новом стриме в понедельник 15 июня в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение. Моим гостем будет писатель Антон Секисов — автор «Бога тревоги», «Курорта», «Комнаты Вагинова» и «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них». Необязательно заранее знать, кто такие ОБЭРИУТЫ, Хармс и Вагинов: как раз попробуем разобраться, почему вокруг этих имен до сих пор возникает такое магнитное поле, чем притягательна смутная петербургская литература 1920–1930-х годов и почему ее странность оказывается удивительно современной. Поговорим о книгах Антона, о кладбищах и смерти, о том, что значит быть писателем, о смешном ужасе городской жизни, о том, можно ли чувствовать родство с авторами давно исчезнувшей эпохи, что Антон сам любит читать и почему Петербург все время кажется городом в котором тебя ждет некая неразгаданная загадка. А потом, конечно, ответим на вопросы зрителей! И подписывайтесь на канал — понемногу растем, но хочется расти дальше.

Увидеть лес за деревьями Рыхлый снег рассыпается под ногами, весенний воздух пахнет сыростью, землей и прелой листвой. Голое мокрое дерево. Серое небо, затянутое тучами — через которые иногда пробиваются солнечные лучи. Весна в России — неказистая, неуверенная в своем праве на существование. И ветер доносит запахи ближайшего города. Как предмет обихода или всеми виденное явление становится художественным образом? Что в оптике художника или фотографа позволяет отделить объект от фона — и вывести на первый план? Почему одни образы навсегда впечатываются в память и передаются из поколения в поколение, а другие смываются потоком времени? Я не знаю ответов на эти вопросы. Но всегда интересно посмотреть на закулисную работу художника по монтажу реальности — что он берет, что отбраковывает и что отпускает. Норман Роквелл, как и положено блестящему иллюстратору, был мастером производства мемов, которые, надо сказать, ничуть не устарели за десятилетия. Вы все видели его «Свободу слова», даже если не знали автора — простой рабочий встает и говорит что-то поперек мнения большинства. Он создавал визуальный язык, которым легко описать идеальную Americana — вот скауты, вот идеальное семейство или американские рабочие (сейчас доедят сэндвич и будут снова трудиться во славу американского флага и нации), молитва перед обедом и бейсболисты, румяные американские солдаты и встреча Рождества всей семьей… Его образы прямолинейны, ясны — то, что нужно для идеальной журнальной иллюстрации времен, когда массовая печать была на коне. По большому счету, Роквелл всегда работал в жанре социалистического реализма — только обслуживал не партию большевиков, а раз за разом находя способы описать американскую капиталистическую утопию. Не царства доллара и Кольта, а мир идеальных соседей, милых подростков, упорных тружеников и благочестивых матерей семейства. Если хотите, можно назвать этот метод реализмом капиталистическим: реалистический по форме, капиталистический по содержанию. Если у соцреалистов на первом месте стояла задача по созданию идеального образа рабочей власти, то заказчики работ Роквелла гнались за продажей тиража. В 1967 году американский журнал Look замыслил лонгрид о 50-летии СССР — и иллюстрации к нему заказал Роквеллу. Так родилась картина «Русские школьники» или «Русский класс». До сих пор идут споры — бывал ли Роквелл в советской школе, — но даже если и бывал, то саму иллюстрацию писал по фотографии. Перед нами чужой взгляд на то, как в предельном идеале выглядит советский школьный класс. Как и всегда у Роквелла, идея прямолинейная: школьники смотрят на гипсовый бюст Ленина, расположенный на месте учителя, на стене висит ленинское же дацзыбао («Учиться, учиться и еще раз учиться!») и лишь один мальчик смотрит в окно, очевидно, увидев там что-то поинтереснее Ильича. Вот оно, внутреннее содержание советского образовательного проекта, выпускники которого обошли в космической гонке американцев — протестантское преклонение перед образованием и трудом. Образ настолько соцреалистический, что если не обращать внимание на букву «У», то легко представить себе эту картину на выставке в МОСХе. А вот если взглянуть на фотографию, по которой, как предполагают, и писал Роквелл, то вскрывается механизм работы художника, который сам себе вообразил советский мир и убрал все, что показалось лишним. На стене в московской школе висит репродукция картины «Грачи прилетели» — и ее отсутствие на полотне Роквелла кажется зияющей дырой. Конечно же, не ленинское изречение, а именно вот этот образ хлипкой российской весны — то, без чего невозможно представить нам себя, школу и взгляд на мир. Этот рассыпающийся снег, и настроение, уловленное поэтом «вонь, грязь — весной я болен; кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены». Бедность, скупость природы в этот период — но и надежда на скорое новое начало. Рыхлый весенний снег переживет и нас, и Ленина, и соцреализм. Грачи улетят и прилетят вновь — а он так и будет таять под ногами. #сенников #коврик_у_кенотафа

«Город утопии Ле Корбюзье»: этот город не похожий ни на что вокруг На Beat Film Festival покажут документальное эссе-травелог об одном из самых умышленных городов на Земле — нет, не о Петербурге, а об индийском Чандигархе, спроектированном Ле Корбюзье в 1950-х годах. Егор Сенников посмотрел картину швейцарских режиссеров Карин Бухер и Томаса Каррера и пришел к выводу, что жить можно даже в мечте, облеченной в бетон и сталь. Снимать о ней кино — гораздо сложнее. https://seance.ru/articles/etot-gorod/