ЕГОР СЕННИКОВ

Увидеть лес за деревьями Рыхлый снег рассыпается под ногами, весенний воздух пахнет сыростью, землей и прелой листвой. Голое мокрое дерево. Серое небо, затянутое тучами — через которые иногда пробиваются солнечные лучи. Весна в России — неказистая, неуверенная в своем праве на существование. И ветер доносит запахи ближайшего города. Как предмет обихода или всеми виденное явление становится художественным образом? Что в оптике художника или фотографа позволяет отделить объект от фона — и вывести на первый план? Почему одни образы навсегда впечатываются в память и передаются из поколения в поколение, а другие смываются потоком времени? Я не знаю ответов на эти вопросы. Но всегда интересно посмотреть на закулисную работу художника по монтажу реальности — что он берет, что отбраковывает и что отпускает. Норман Роквелл, как и положено блестящему иллюстратору, был мастером производства мемов, которые, надо сказать, ничуть не устарели за десятилетия. Вы все видели его «Свободу слова», даже если не знали автора — простой рабочий встает и говорит что-то поперек мнения большинства. Он создавал визуальный язык, которым легко описать идеальную Americana — вот скауты, вот идеальное семейство или американские рабочие (сейчас доедят сэндвич и будут снова трудиться во славу американского флага и нации), молитва перед обедом и бейсболисты, румяные американские солдаты и встреча Рождества всей семьей… Его образы прямолинейны, ясны — то, что нужно для идеальной журнальной иллюстрации времен, когда массовая печать была на коне. По большому счету, Роквелл всегда работал в жанре социалистического реализма — только обслуживал не партию большевиков, а раз за разом находя способы описать американскую капиталистическую утопию. Не царства доллара и Кольта, а мир идеальных соседей, милых подростков, упорных тружеников и благочестивых матерей семейства. Если хотите, можно назвать этот метод реализмом капиталистическим: реалистический по форме, капиталистический по содержанию. Если у соцреалистов на первом месте стояла задача по созданию идеального образа рабочей власти, то заказчики работ Роквелла гнались за продажей тиража. В 1967 году американский журнал Look замыслил лонгрид о 50-летии СССР — и иллюстрации к нему заказал Роквеллу. Так родилась картина «Русские школьники» или «Русский класс». До сих пор идут споры — бывал ли Роквелл в советской школе, — но даже если и бывал, то саму иллюстрацию писал по фотографии. Перед нами чужой взгляд на то, как в предельном идеале выглядит советский школьный класс. Как и всегда у Роквелла, идея прямолинейная: школьники смотрят на гипсовый бюст Ленина, расположенный на месте учителя, на стене висит ленинское же дацзыбао («Учиться, учиться и еще раз учиться!») и лишь один мальчик смотрит в окно, очевидно, увидев там что-то поинтереснее Ильича. Вот оно, внутреннее содержание советского образовательного проекта, выпускники которого обошли в космической гонке американцев — протестантское преклонение перед образованием и трудом. Образ настолько соцреалистический, что если не обращать внимание на букву «У», то легко представить себе эту картину на выставке в МОСХе. А вот если взглянуть на фотографию, по которой, как предполагают, и писал Роквелл, то вскрывается механизм работы художника, который сам себе вообразил советский мир и убрал все, что показалось лишним. На стене в московской школе висит репродукция картины «Грачи прилетели» — и ее отсутствие на полотне Роквелла кажется зияющей дырой. Конечно же, не ленинское изречение, а именно вот этот образ хлипкой российской весны — то, без чего невозможно представить нам себя, школу и взгляд на мир. Этот рассыпающийся снег, и настроение, уловленное поэтом «вонь, грязь — весной я болен; кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены». Бедность, скупость природы в этот период — но и надежда на скорое новое начало. Рыхлый весенний снег переживет и нас, и Ленина, и соцреализм. Грачи улетят и прилетят вновь — а он так и будет таять под ногами. #сенников #коврик_у_кенотафа

«Город утопии Ле Корбюзье»: этот город не похожий ни на что вокруг На Beat Film Festival покажут документальное эссе-травелог об одном из самых умышленных городов на Земле — нет, не о Петербурге, а об индийском Чандигархе, спроектированном Ле Корбюзье в 1950-х годах. Егор Сенников посмотрел картину швейцарских режиссеров Карин Бухер и Томаса Каррера и пришел к выводу, что жить можно даже в мечте, облеченной в бетон и сталь. Снимать о ней кино — гораздо сложнее. https://seance.ru/articles/etot-gorod/

Философ Илья Инишев отмечает, что современная постэкранная реальность требует бдительности и грамотности – в обилии визуальных форм нужно уметь разбираться. «Пилигрим» старается помогать с медиальной гигиеной и для этого еженедельно выпускает дайджест материалов за прошедшие семь дней. В июне привычный формат обновился, но принципы остались неизменными – в подборку входят наиболее интересные русско- и англоязычные материалы о кино (и вокруг него). Читать В этот раз Никита Смирнов собрал тексты о проникновении ютюберов в киноиндустрию, загадочных параллелях между Мэрилин Монро и Бритни Спирс и теоретическом вкладе ушедшего на прошлой неделе Эдгара Морена. В подборке Андрей Звягинцев соседствует с юной Риз Уизерспун и вечным Чарли Чаплином, но место остается и Йонасу Мекасу. А статья упомянутого Ильи Инишева становится текстом недели.

Это было? Или привиделось? Обложка книги Дуги Бримсона «Кое-что о Билли» возвращает тот необычный момент, когда футбол на непродолжительное время вдруг стал способом вести разговор на самые разные темы. Мужская идентичность, офисные будни, чувство, что ты тратишь свою жизнь на чепуху, ощущение сопричастности, взросление, подлинная «маскулинность» … Футбол годился для почти любого такого разговора — и британская книга об офисном клерке слегка за 30 не была исключением. Похмелье, загаженный «дошиком» ковер, мятая рубашка — а надо бы вставать и уже на работу бежать. В этой обложке русского издания книжки Дуги Бримсона была собрана суть жизни главного героя этого «мужского ответа» дневнику Бриджет Джонс. Пародия второго порядка — если «Бриджет Джонс» была попыткой перенести в современность «Гордость и предубеждение», то Бримсон, чья популярность в России в какой-то момент серьезным образом превысила ту, которой он достиг в Англии, явно пытался написать свою версию этой беседы о кризисе, вызванном неспособностью поспеть за временем. Билли по пятницам идет в паб, пробивает выезды на родной «Уотфорд», вспоминает о виденных в жизни женских грудях, мечтает о сексе, изнывает от безделья на своей офисной работе и боится увольнения, стесняется женщин, мастурбирует и мучается от похмелья. Ничего особенного; рутина, повседневность, тоска. Вымученный хэппи энд в конце. Герой наконец-то готов остепениться и идет в «Икею». «Уотфорд, вместе с Элтоном Джоном во главе клуба, проваливает сезон и вылетает из Премьер-лиги. Ну, зато в себе разобрались — разве мало? В Англии, собственно, книга, совершенно никого кроме болельщиков «Уотфорда» не заинтересовало — подобного рода фигура и исповедально-дневниковый формат произведения никого не впечатлял; тем более, что на эти темы в Англии и снимали, и писали с начала 1980-х. В России же у Бримсона в целом была другая судьба — он преподносился как пророк тайного знания о том, как на самом деле живут футбольные фанаты в самой Англии, и потому книга на русском выдержала несколько переизданий в середине нулевых. Да и сам тип менеджера среднего звена, страдающего фигней на работе, был чем-то новым, только осмысляемым — будь то в песне «Ленинграда», в сериале о Кате Пушкаревой — или вот в переводном английском романе. Легло на идеальную почву. Но не только Бримсон, который выпускал одну за другой книгу о футбольных фанатах. Ник Хорнби и его «Футбольная горячка» — наводящее тоску описание страданий лондонца из-за игр «Арсенала» и размышление о собственной жизни через призму футбольных сражений. «Хулиганы Зеленой улицы», «Фабрика футбола», «Гол!», «Играй как Бекхэм», «Ушедшее время» (по одноименному роману Сэмпсона), «Убойный футбол»… В конце 1990-х — начале 2000-х годов футбол превратился из телевизионного развлечения для мужчин средних лет в способ размышлять о современности, примеряя на себя роль не столько футболиста, сколько болельщика. Причем необязательно хулигана, здесь как будто была важнее социальная роль в новом контексте. В 1990-е футбол вдруг стал вновь культурно модным явлением, особенно в Британии. Он модернизировался, разбогател, стал частью нового лица британской культуры: где воротник Эрика Кантона шел в одном пакете с Blur, Oasis, Гарри Потером, Тони Блэром и сэром Алексом Фергюсоном. Футбол стал превращаться в мировой спектакль и в этом процессе вдруг сошлись такие разные линии: с одной стороны, Хорнби и «Играй как Бекхэм», где футбол — язык мечты и идентичности; с другой — Бримсон и Джон Кинг, где футбол — язык драки, класса и мужского кризиса. В России к этому добавлялась ещё и своя тревога. У нас футбол в нулевые был не столько модой, не столько шарфами и пабами, в нём пытались найти один из способов пощупать «нормальность». Футбол давал не только связь с внешним миром, но и позволял ее измерить — и доказать, что мы такие же как и все остальные. А вообще даже и лучше. Может быть, поэтому футбольная культура нулевых казалась чем-то большим, чем развлечением. #сенников #коврик_у_кенотафа

До свержения и казни Чаушеску оставалось около месяца

В субботу мы с моим дорогим другом Василием Азаревичем провели стрим на моем ютуб-канале — и поговорили о тех ступенях, по которым прошло российское общество на пути к революции 1917 года — а также о роли Охранного отделения в них. Если вам удобно — то рекомендую посмотреть спокойно на ютубе, а если не очень — то дублирую здесь в телеграме. Таймкоды прилагаются! И подписывайтесь на канал! 0:00 — Начало стрима и представление 0:51 — Роберт Дарнтон и книга «Революционный темперамент» 4:04 — Можно ли искать революцию до революции? Метод Дарнтона 6:02 — Событийная история и longue durée: как совместить эпизоды и большие процессы 8:11 — Применим ли подход Дарнтона к русским революциям? 9:40 — Банкетная кампания 1904 года: революция за столом 10:16 — Русско-японская война и кризис ожиданий общества 16:39 — Власть, Святополк-Мирский и «весна» перед 1905 годом 21:21 — Земства, власть и конфликт самоуправления с самодержавием 28:02 — Следила ли охранка за банкетной кампанией? 30:00 — Как росла сеть охранных отделений 31:27 — Победила ли революция 1905 года? Дума, либералы и отложенный финал 1917-го 33:38 — Шорникова, Петров и другие запутанные истории 37:21 — Дело Шорниковой: военная организация РСДРП и разгон Второй Думы 41:24 — Петров и убийство Сергея Карпова: агент, террор и провал контроля 47:03 — Как бывшие агенты разоблачали охранку 48:03 — Ленский расстрел: золото, иностранный капитал и социальный конфликт 50:33 — Ротмистр Трещенков и власть на приисках 53:15 — Как общество и пресса восприняли Ленский расстрел 55:07 — Почему Трещенков стал главным «стрелочником» 56:00 — Репутация охранных отделений: презрение общества и недоверие внутри корпуса жандармов 58:00 — Почему тайная агентурная работа считалась морально сомнительной 59:27 — Карьера офицеров охранных отделений и конфликт с жандармской иерархией 1:08:00 — Джунковский как моральный реформатор охранки 1:14:00 — Российская охранка на фоне Британии и других империй 1:16:00 — Первая мировая война и позднее понимание необходимости реформы полиции 1:22:45 — Могла ли охранка предотвратить революцию? 1:25:00 — Что могла бы сделать полиция в феврале 1917 года? 1:28:00 — Ответы на вопросы 1:35:37 — Прощаемся со зрителями

Ха

Начали! Заходите на стрим — https://www.youtube.com/watch?v=xYAhMxltVa8

Стартуем уже меньше, чем через полчаса!

Встречаемся уже меньше, чем через три часа — и на стриме с Василием Азаревичем поговорим о том, как власть, общество и силовики в начале прошлого века сталкивались в самых неожиданных ситуациях — и пытались разрешать конфликты, двигаясь от одного кризиса к другому. И, конечно, ответим на вопросы зрителей! И подписывайтесь на канал — нас понемногу становится все больше, давайте попробуем до субботы доползти до 500 подписчиков? Будет первый крупный юбилей на канале.

А также напоминаю, что завтра встречаемся на стриме на моем канале — в субботу в 15:00 по Москве на стриме на моем канале. В этот раз поговорим с историком Василием Азаревичем. Год назад мы уже встречались с ним на стриме и беседовали об Охранном отделении, революционерах, сыщиках - словом, о позднеимперском механизме, который одновременно пытался удержать порядок и сам становилась причиной хаоса. Посмотреть тот разговор можно и сейчас, что я всем и рекомендую. Теперь поговорим о первой русской революции. Обсудим, как общество еще не до конца понимает, что именно с ним происходит, но уже как будто репетирует сценарии будущих катастроф, лозунгов и знакомится с формами насилия, которые со временем станут повсеместным. О том, как революция возникает не только из программ, партий и прокламаций, но и из надежд, унижения, азарта, страха и ощущения fin de siecle. Поговорим о том, как революционеры учились действовать, как с ними боролись сотрудники Охранного отделения, как власть пыталась усмирить общество, почему это не всегда помогало, и что вообще можно назвать репетицией катастрофы. И, конечно, ответим на вопросы зрителей! И подписывайтесь на канал — нас понемногу становится все больше, давайте попробуем до субботы доползти до 500 подписчиков? Будет первый крупный юбилей на канале.

Через 20 минут!

И напоминаю — сегодня встречаемся в зуме — и говорим о советском кинематографе поздних 1970-х — первой половины 1980-х. • Онлайн-встреча «Расцвет советского кино в эпоху застоя». Вторая серия разговоров об одном из главных периодов в истории нашего кино. Место встречи — окошко зума, начинаем в 19:00. Спикеры — публицисты Юрий Сапрыкин и Егор Сенников. Билеты по ссылке.

Президент Югославии Иосип Броз Тито стоит в толпе рядом с лидером СССР Никитой Хрущёвым в 1963 году во время официального государственного визита советского лидера по Югославии. Площадь Веленье, Словения, перед Культурным центром открытым в 1959 году. Хрущёв одет в парадную форму шахтёров Веленье в знак уважения к местным жителям.

Масштабная премьера на «Кенотафе»! Грандиозный разговор #простаков c #сенников о книге «Расходящиеся тропы. Очерки России XX века — о тех, кто уехал и тех, кто остался», ставшей главным историко-поэтическим иллиесообразным философским бестселлером этой весны. Чем на дорог Константин Федин? Могли ли встретиться Вера Мухина и Зинаида Серебрякова? И почему нужно брать в расчёт наступление «хороших времён»? Эти и другие животрепещущие вопросы о единственной книге 2020-х годов, написанных для тех уехал, и тех, кто остался. YouTube Boosty

Каждая конфета завернута в маленькую записочку (cartiglio) из полупрозрачной тонкой бумаги, на которой напечатаны цитаты, сверху — серебряная фольга и обертка. Вот что может быть написано в этих любовных посланиях: “Amor, ch’a nullo amato amar perdona” («Любовь, что любить велит каждому, кто любим») — Данте Алигьери. «Любовь смотрит не глазами, а душой» — Уильям Шекспир. «В любви всегда есть немного безумия» — Фридрих Ницше. «Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему» — Оскар Уайльд. Слоганом этих конфет выбрана фраза: Chi ama, Baci («кто любит — целует»). А логотип — это целующаяся пара, напоминающая силуэтом конфету неправильной формы. А вдохновился Сенека знаменитой картиной итальянского художника Франческо Хайеса (хотя по-итальянски его правильно называть Айец) — Bacio («Поцелуй»). Луиза Спаньоли была, правда, предпринимательницей с большой интуицией и широкого диапазона. В конце Первой мировой войны она также начала новое дело: разведение домашней птицы и ангорских кроликов. Кроликов не убивали и не стригли, а с любовью расчесывали, чтобы получить ангорскую шерсть для пряжи. Она основала компанию l'Angora Spagnoli и стала производить из ангорской кроличьей шерсти элегантный и тонкий трикотаж. Ее продукция завоевала любовь, и Луиза Спаньоли увеличила усилия — уже со всей Италии фермеры стали присылать ей расчесанную шерсть. Упоминание на Миланской ярмарке как «отличной продукции» побудило Луизу удвоить усилия: 8000 заводчиков отправили расчесанную шерсть как минимум 250 000 кроликов в Перуджу по почте. К сожалению, Луиза не дожила до расцвета компании — она тяжело заболела раком горла. Ее партнер и возлюбленный Джованни Буитони увез ее лечиться в Париж и оставался с ней до последнего. Она умерла в 1935 году, в 58 лет. Сын Марио унаследовал ее компанию по производству одежды и дал ей новое имя — Luisa Spagnoli. В 1947 году Марио построил новую фабрику «Città dell'angora», в 1960-х годах он также основал семейный парк развлечений «Città della Domenica» («Воскресный город»), первоначально называвшийся «Spagnolia» и до сих пор являющийся популярным местом отдыха (у входа стоит большой портрет Луизы). Вместе со своим сыном Аннибале, известным как Лино, предпринимателем и президентом футбольного клуба «Перуджа», Марио стал основателем торговой сети магазинов и аутлетов Luisa Spagnoli, которая сейчас представлена по всему миру, но всегда базируется в Перудже. А конфеты… Конфеты Bacio Perugina по-прежнему вкусны. Кстати, несколько раз фирма пыталась изменить рецептуру, но это вызывало недовольство покупателей — итальянцы консервативны в еде. Так что классическая конфета выпускается по изначальному рецепту, хотя есть и несколько разновидностей, и иногда выпускают лимитированные серии. Сейчас компания принадлежит Nestlé, кстати, но сохраняет все тот же итальянский стиль.

Кулак, поцелуй, ангорские кролики и любовные записочки В больнице, где я пролежала 2 месяца, с февраля по самый конец апреля, у меня, конечно, не было возможности проводить уроки итальянского. Иногда вообще не до того было, иногда я, чтобы не сойти с ума, лежала и повторяла про себя спряжения неправильных глаголов или называла по-итальянски все, что видела вокруг (грустное зрелище, конечно), или придумывала на итальянском маленькие истории типа таких: Mi sono svegliata presto, ho fatto una doccia e poi sono uscita in giardino a bere il caffè. Nel giardino sbocciavano le rose e potevo sentire il suono del mare. Я проснулась рано, приняла душ и вышла в сад пить кофе, где цветут розы и слышен шум моря. Вокруг меня было еще пятеро болезных, а за окном стоял махонький Ильич и грозно указывал на Большой проспект Васильевского острова… Очень отвлекало. Еще я читала, когда были силы и интернет, в том числе на итальянском языке. Как-то я писала, как на опере в Мариинке во время антракта соседке по партеру позвонили, и она (взрослая стильная женщина) мило защебетала по-итальянски. Она сидела прямо за мной, и было хорошо слышно ее итальянского собеседника. — В театре, Лука!.. Набукко… Ем вот шоколад из Перуджи… Учительница из моей языковой онлайн-школы на следующий день сказала мне, что в Перудже знаменитая фабрика шоколада — Perugina. (Кстати, если вам интересно, где можно выучить язык — не только итальянский, — напишите мне, я вам подскажу, куда обращаться!) Я погуглила — оказывается, я их, эти конфеты, даже ела! Вкусные. В больнице на больничной еде снова пошла гуглить про этот итальянский шоколад, а там интересная история (вы же знаете, как я всегда люблю истории вещей, фирм и бизнеса). История началась в Перудже (город Перуджино и его ученика Рафаэля). В 1877 году в семье торговца рыбой родилась Луиза Сарджентини. В 21 год она вышла замуж за Аннибале Спаньоли. Молодая семья открыла небольшую кондитерскую лавочку, где торговали конфетами собственного производства. В браке у них родилось четверо детей: Марио, Армандо, Мария и Альдо. В 1907 году Луиза Спаньоли вместе с мужем, Франческо Буитони и Леоне Асколи открыла небольшую компанию в историческом центре Перуджи. Сначала в фирме было всего 15 сотрудников. (К концу Первой мировой войны в компании уже работало более ста человек.) Луиза Спаньоли оказалась не только удачливой коммерсанткой. Она одной из первых организовала на своем предприятии, где работали преимущественно женщины, детский сад и школу. В цехах были установлены улучшенные системы вентиляции и светильники, что обеспечивало более комфортные условия труда — очень женский подход. А еще она в непосредственной близости от фабрики построила новые дома для семей сотрудников и бассейн. А еще она организовывала, что называется, культурно-массовую программу — танцевальные соревнования, театральные постановки и праздники. В 1922 году рачительная Луиза Спаньоли, обратив внимание, что в отходах производства остается много ореховой крошки, решила приспособить ее к делу. И изобрела конфету, которая ее прославила и стала символом любви, романтики и 14 февраля. Она смешала ее с темным шоколадом и настоящей ванилью, добавила целый обжаренный орех сверху и покрыла всё это великолепие темной глазурью. Из-за своей неровной, кулакообразной формы конфета получила суровое название Cazzotto (в переводе с итальянского — «удар кулаком»). Однако Джованни Буитони, партнер Луизы по бизнесу (и, по легенде, её тайный возлюбленный), посчитал, что дарить даме «удар кулаком» — идея сомнительная. Он предложил переименовать конфету в Bacio («Поцелуй»). Так родилась легенда, которая спустя столетие остается главным подарком на 14 февраля не только в Италии, но и во всем мире. Конечно же, поцелуй продается намного лучше, чем кулак, даже шоколадный. Но для легенды этого мало. И Федерико Сенека, который возглавлял рекламный отдел Perugina более двенадцати лет, использовал привычку Луизы Спаньоли писать своему тайному возлюбленному Буитони маленькие записочки, заворачивать в них конфеты и отправлять ему.

Улица, ты улица, улица веселая, эх ты время-времечко, времечко тяжелое... В честь очередного дня рождения великого города Санкт-Петербург резидент «Кенотафа» (и уроженец Северной Пальмиры) Егор Сенников размышляет об одном эскизе Бориса Кустодиева. Этой картины не существует. Была, точно была, но не дошла до нас — ну извините. Бывает. Но представить ее легко — вот, остался же эскиз. Читаем: «Петроград в 1919 году». Борис Кустодиев. Бумага, тушь, графит. Приятель Кустодиева, художник Всеволод Воинов видел и саму картину: «Это — современный Питер. В центре развалины дома, торчит труба, на груде кирпичей и мусора копошатся люди. Часть из них валит веревками стену, один ломом долбит трубу;у ворот, которые сносят, две бабы ругаются из-за доски. Перед ломаемым домом забор из старых вывесок, вдали виднеется Исаакий; немногие дымки вздымаются к туманному, мглистому небу. Мимо проходят четверо калек на костылях, у них всего три ноги на четверых; мужчина и женщина везут гроб. Улица в ухабах, а на первом плане очередь, уходящая за оба края картины; как говорит Борис Михайлович,„платоновская идея очереди“: все равно зачем и куда…» Кустодиев в народной памяти навсегда связан с крупными телесами русских купчих, с аляповато-цветастыми ярмарками, Масленицами, богатырской фигурой Шаляпина, едва ли не иконописным изображением Николая II. Если уж называть вещи своими именами, он многими и воспринимается как певец Руси, дореволюционной и полной степенности, медлительности и достатка. Даже шагающая по России фигура гигантского большевика отходит на второй план; что уж говорить о празднованиях на площади Урицкого в честь Второго конгресса Коминтерна. Впрочем, это если не присматриваться. Не увидеть добрую иронию, которой пропитаны картины Кустодиева — невозможно. Он любит своих героев, но и немного над ними смеется. Это не ненависть человека, мечтающего перерезать замоскворецких купчих; это легкое подтрунивание человека, которому все эти люди дороги. Большинство этих картин написаны были в годы Первой мировой и Гражданской, в Петербурге голодном, холодном и вымирающем. В пустеющем городе, который становился прозрачным, бледной копией самого себя. «Купчиха за чаем»? 1918 год. «Масленица»? 1916. «Портрет Шаляпина»? 1922. «Ярмарка в Кинешме»? 1917. «Красавица»? 1915. Смертельно больной, почти парализованный художник именно в годы, когда духовная и политическая жизнь вознамерилась полностью заменить собой материальную, вошел в свою самую зрелую пору. Это не только ностальгия по тому, что уже умерло, но еще и попытка вырваться за пределы болезни, смерти и упадка. Кустодиев не закрывал глаза на упадок. Как раз эскиз к «Петрограду 1919 год» и показывает, что от страшного он не отворачивался. А как блестящий график, умел передать уличную сцену упадка так, что в этом контрасте между белой бумагой и тушью вдруг становится возможным расслышать, как шумит вязанка дров, которую тащат домой, как матерятся в очереди за хлебом, как мяукает кошка, как чавкает размокший серый петроградский снег. Не «блистательный» Петербург, не столица и не город трех революций. А город бедный, испуганный, упавший — но не умерший. Город пролетариев и вчерашних крестьян, дряхлеющих особняков, спящих на набережной Невы, агитации, агитации, агитации, хлебных карточек и бесконечной улицы, на которой тянутся очереди и бродят сомнительные личности. Кустодиев научился смотреть на разрушение не только с ужасом, но и с профессиональным вниманием, очень давно. С детства он любил смотреть на пожары. Стоило раздаться пожарной тревоге, как он, вместе с другими детьми, бежал на крышу, откуда было видно и каланчу, и зарево огня. А затем несся по улице, вслед за пожарниками, чтобы увидеть, как горит дом — а то и целый район. В этой упоенности стихией огня и мрачным взглядом на петербургскую улицу 1919 года ужасно много общего. Главное здесь — не восторг перед бедствием, а умение смотреть на страшную стихию глазами художника, а не паникёра. #сенников #коврик_у_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Бомбы, революция, зарево пожарищ — в субботу отправляемся в 1905 год! Меня зовут Егор Сенников, всю жизнь я пытаюсь понять этот мир до конца, но пока с этим все не так просто как хотелось бы. Встречаемся в субботу в 15:00 по Москве на стриме на моем канале. В этот раз поговорим с историком Василием Азаревичем. Год назад мы уже встречались с ним на стриме и беседовали об Охранном отделении, революционерах, сыщиках - словом, о позднеимперском механизме, который одновременно пытался удержать порядок и сам становилась причиной хаоса. Посмотреть тот разговор можно и сейчас, что я всем и рекомендую. Теперь поговорим о первой русской революции. Обсудим, как общество еще не до конца понимает, что именно с ним происходит, но уже как будто репетирует сценарии будущих катастроф, лозунгов и знакомится с формами насилия, которые со временем станут повсеместным. О том, как революция возникает не только из программ, партий и прокламаций, но и из надежд, унижения, азарта, страха и ощущения fin de siecle. Поговорим о том, как революционеры учились действовать, как с ними боролись сотрудники Охранного отделения, как власть пыталась усмирить общество, почему это не всегда помогало, и что вообще можно назвать репетицией катастрофы. И, конечно, ответим на вопросы зрителей! И подписывайтесь на канал — нас понемногу становится все больше, давайте попробуем до субботы доползти до 500 подписчиков? Будет первый крупный юбилей на канале.

Великий родной город — с днем рождения!