Полка

Женщины обэриутов: как мы сходили на новую выставку в тот самый прекрасный Музей.

«Я называл ее окном, сквозь которое я смотрю на небо и вижу звезду».

Так Хармс писал об Эстер Русковой — своей первой жене, в письеме 1931 года. Он писал латиницей ее имя ESTHER, и сложил из этих букв вензель. Потом заметил, что вензель похож на окно. Эстер — одна из десяти героинь выставки «Женщины круга ОБЭРИУ. Дочь дочери дочерей дочери», которая открылась 12 октября в Музее ОБЭРИУ. Добрались с Варей только на выходных, хочется еще. Как и поблагодарить нашего гида. Название выставки из стихотворения Хармса «Вечерняя песнь именем моим существующей». Парадоксально и правдиво, что среди обэриутов не было ни одной женщины. Но иллюстрации для книг обэриутов, самих авторов рисовали женщины. Я уж молчу о сохранении рукописей и воспоминаний. Главные героини выставки Эстер Паперная, Тамара Липавская, Анна Ивантер, Галина Викторова, Эстер Русакова, Марина Малич, Елена Сафонова, Вера Ермолаева, Татьяна Глебова и, конечно, Алиса Порет. Артефактов хватает, о некоторых расскажу еще отдельно. Пока лишь в одну строку о каждом. Кассета с поющей Эстер Паперной. Эти песни в 1930-е пела с обэриутами, часто дуэтом с Хармсом. Записал ее в 1984 году литературовед Анатолий Александров, к записи есть список — «песни в кругу обэриутов». Кассету и список нашли несколько лет назад в его бумагах, запись можно послушать прямо на выставке. Снова перед публикой радиоприемник из комнаты Хармса и Малич со следами от бутылок. Малич ставила их туда, лежа на кушетке. Приемник сберег племянник Хармса Кирилл Грицын. Существует легенда, что внутри была записка на немецком: за прослушивание иностранных станций полагается наказание. Рассказывал ее племянник Хармса Кирилл Грицын, который сберег приемник. Может быть, записку написал сам Хармс — немецкий он знал прекрасно. Страницу (и еще много страниц) дневника Малич, июль 1940 года: «Я боюсь смерти и часто думаю о ней». Через год Хармса арестуют. Портрет Введенского работы Сафоновой в его бывшей комнате. Про собаку Хокусавну и не только в следующих выпусках.

И что вы думаете? Скарпа отправил ответы на еще несколько дополнительных вопросов, все теперь в том же посте. О Достоевском, важности чтения и еще о разном. Вот часть: — В 2018 году я стал чемпионом Бразилии с «Палмейрасом», а в 2019-м чтение стало сильнее влиять на мою жизнь. «Преступление и наказание» я начал читать сам, мне очень понравился Достоевский, и потом я прочитал и другие его книги: «Идиот», «Братья Карамазовы», «Игрок», «Белые ночи». Все книги Достоевского и Толстого очень хорошие, но «Братья Карамазовы» говорили со мной чуть больше. — Вы говорили, что книга заставила задуматься, не гонитесь ли вы за лишним. Что для вас лишнее? — Материальные вещи, которые нам будто бы необходимы, которые, как мы думаем, нужно иметь. Одежда подороже или что-то подороже, без чего можно обойтись. И не стоит терять из-за этого покой — из-за того, что чего-то не добился, не смог получить то, что хочешь. Ну какой. На этом закрываю тему в канале «Полки».

Единственная причина для остановки чтения. #полкот

Около часа назад закончилась вторая книжная тренировка (ну какие же все классные, а!), примерно в это же время вручали премию «Ясная Поляна». Очень рад за текст Марины Чуфистовой «Отец Сережа», про остальные скажут много, а категория «Молодость» в любой премии традиционно будто незначительная деталь. Меж тем, благодаря Марии Нестеренко, мне удалось поговорить с Мариной для «Правил жизни». О книге и, конечно, не только о ней.

Фуко сегодня сто лет, о работах здесь писать не буду, расскажу лучше о другом, тем более, в одном издании вышел целый профайл на Фуко-модника. Фуко до сих пор узнают по силуэту: бритая голова, белая водолазка, кожаная куртка, большие очки. Le Nouvel Obs к столетию выпускает о нем серию из 22 материалов — и первый целиком про одежду. Французские профессора в 1960–70-х ходили в рубашке и галстуке. Фуко рубашки не носил. Лоран Бине, у которого Фуко — один из героев романа «Седьмая функция языка» (помните такой, да?), говорит, что знаменитых лысых тогда просто не было: побрившись наголо, Фуко сразу стал узнаваемым. У его соперника Деррида, между прочим, была пышная шевелюра. А голову Фуко Бине сравнивает со снарядом и называет «tabula rasa». Водолазка — тонкая, трикотажная, с высоким горлом. Такие носили многие левые преподаватели, но белую выбрал только он. Модный обозреватель журнала Софи Фонтанель: «Вещь, которая не идет больше никому!» Трикотаж облегает, белый полнит, а на нем смотрится потрясающе. В поездках по Америке он носил еще и джинсы-клеш с очень высокой талией. Ну и кожаная куртка. Тогда это была одежда шпаны, и старым левым профессорам в вельветовых пиджаках она без слов говорила, что Фуко о них думает. Бине называет ее курткой «наполовину „Черных пантер“». Теперь у образа своя жизнь: в 2014 художница Клементина Мелуа нарисовала пародию на каталог одежды, где Фуко рекламирует свитера, — и американские профессора писали в Беркли главному специалисту по Фуко Полу Рабиноу: где такие купить? Историк Филипп Артьер хранит свитер, очки и кимоно Фуко и сам фотографировался в них — с газетой, у окна, с новой книгой. Из этих снимков вышла книга «Два тела философа». И довольно давно гуляет постер фальшивого байопика, где Фуко играет Дуэйн Джонсон, бывший рестлер по прозвищу «Скала». В Le Nouvel Obs уверены, что самому Фуко это понравилось бы. Каким Фуко запомнила историк Мишель Перро — в одеянии буддийского монаха и с грейпфрутовым соком, — рассказываем сегодня в Саду.

Пруст и Джойс: история той самой встречи. В воскресенье рассказывал, как Джойс озаглавил роман Пруста и подшутил над ним. А за пять месяцев до этого они встретились. Это было в ночь с 18 на 19 мая 1922 года в парижском отеле «Мажестик». Пруст приехал в третьем часу ночи, в шубе и белых перчатках. Джойс — к кофе, и все извинялся, что не во фраке. Больше всего в этой знаменитой истории меня поражает, что никто ничего не записал. Зато потом об этом рассказывали тринадцать человек, и все по-разному. У одного Джойс и Пруст сидят рядом посреди комнаты, у другого — друг напротив друга в дверях, рассуждают о болезнях и трюфелях. А по версии Беккета, Джойс уверял, что разговора не было вовсе. Из тринадцати на ужине были только трое. Остальные пересказывают с чужих слов, чаще всего — со слов самого Джойса. Собрал все тринадцать рассказов в «Одной комнате». Это третья игра «Полки»: выслушать можно троих рассказчиков, кого — решаете вы. Остальных так и не услышите. Играть — в боте «Полкигры».

Винни-Пуху сто лет. А Кристофер Робин держал книжный магазин 14 октября 1926 года в Лондоне вышел «Винни-Пух» Алана Милна. Только в США до конца года продали 150 тысяч экземпляров. Кристоферу Робину, сыну Милна, было шесть лет. После войны он ходил по Лондону в поисках работы. В книге воспоминаний 1974 года он писал, что в такие дни ему казалось, будто отец добился своего, «взобравшись на мои детские плечи». Что он «украл у меня мое доброе имя и оставил мне только пустую славу быть его сыном». В 1951 году Кристофер с женой Лесли уехали в Дартмут, на юг Англии, и 25 августа открыли там книжный — Harbour Bookshop. Мать удивлялась: торговлю он не любил, а за прилавком придется встречать поклонников отцовских книг. Дела у магазина пошли хорошо. А про мальчика из отцовских книг, своего тезку, Кристофер говорил, что любит его и ненавидит одновременно. Harbour Bookshop проработал шестьдесят лет и закрылся в 2011-м, уже при других владельцах.

Что-то я настолько преисполнился визуальной красотой в «Озере», что не рассказал о самом действе. На развороте книги «4 рассказа» — ряды железных кроватей и босые ноги: фотографии Александры Паперно к прозе Рида Грачева (1935–2004), ленинградского писателя, переводчика и эссеиста. Его величают «темным шестидесятником»: на официальной поверхности культуры он почти не появлялся, а для неофициальной среды значил очень много. Сборник вышел в известном вам издательстве V–A–C. В нем четыре рассказа о послевоенном детстве, где «возраст не защищает от взрослых тревог», а опыт сиротства и неустроенности становится поиском близости «в мире, где связи между людьми разорваны». Увы, знакомое состояние. Паперно снимает и демонстрирует эту границу детского и взрослого языком оттепельного кино и орнаментом, похожим на клеенчатые скатерти в столовой детского сада — или детского дома. До 1 декабря ее фотографии из книги показывают в графическом кабинете «Озера», о котором и сказал в начале. Круг красивых работ и текстов замкнулся.

Рикера не то, что #не_читали, а даже не открывали.

«Это великий Джеймс Джойс?» — «Джеймс Джойс». Так в 1920 году Сильвия Бич познакомилась с Джойсом. Она пришла без приглашения на обед к поэту Андре Спиру, а после обеда нашла Джойса у книжных полок хозяина и решилась подойти. Через два года она издаст «Улисса». А еще Хемингуэй однажды сломал большой палец. И без Бич тут не обошлось. Эти и другие истории она весело рассказывала ирландскому телевидению летом 1962-го. Несколько из них — сегодня в Саду.

Спасительница Энн Карсон. Журналист Марк Оппенгеймер поделился своей историей в The Atlantic. Зимой 2001 года ему было двадцать с небольшим. Он застрял в аспирантуре по религиоведению, а друзья вокруг женились и строили карьеру. Оппенгеймер устроился репортером в газету и начал ходить вольнослушателем на семинар по поэзии в Йеле. Там он стал учить стихи наизусть, по несколько строк в день: Оден, Фрост, Уоллес Стивенс. В букинистическом в Нью-Хейвене он купил сборник Карсон «Men in the Off Hours» (2000) и выбрал из него «First Chaldaic Oracle», потому что оно было одним из самых коротких. Выучил за несколько дней, но так и не понял. Карсон придумывает там глаголы, которых нет в языке: ум надо «вишневить», глаз души — «пражить». А посередине стоит строка: «Знать это нужно не так, чтобы смотреть изо всех сил». Эта фраза врезалась ему в память, и он перестал смотреть изо всех сил, и все сложилось, как нужно. Он ушел из газеты, дописал диссертацию, женился, а потом понял, что он все-таки репортер. «Это стихотворение меня освободило», — пишет Оппенгеймер.

Как Джойс озаглавил и подшутил над Прустом. 30 октября 1922 года он диктует письмо Сильвии Бич. Диктует, потому что с глазами у Джойса плохо, и давно: еще в 1920-м, при первой встрече, он записывал адрес ее магазина, поднеся листок к самым глазам. Так вспоминала сама Бич. В письме он сообщает, что успел выправить первую половину «Улисса» для третьего издания и прочесть два первых тома, которые советовал мистер Шифф: «A la Recherche des Ombrelles Perdues par Plussiers Jeunes Filles en Pleurs du Côté de chez Swann et Gomorrhee et Co, par Marcelle Proyce et James Joust». Здесь в одну книгу слеплен весь Пруст. Утраченное время стало утраченными зонтиками. Девушки не в цвету, а в слезах. «В сторону Свана» уцелело почти нетронутым. Гоморра слышится как гонорея и получает вывеску торгового дома. А главное — подпись. Марсель стал Марселью, женским именем, и в его фамилию въехало -oyce. В фамилию Джойса въехало -oust, и вышло joust, рыцарский поединок, сшибка на турнире. Каждый проглотил кусок другого. Пруст стал женщиной, Джойс — поединком. И подписано так, будто роман они написали вдвоем. Весной они сидели рядом за одним столом — на ужине, который давали те самые Шиффы. Джойс жаловался на глаза. Каждый сказал, что другого не читал. Письмо кончается так: пришлите мне любых хороших новостей, они напомнят мне, что когда-то я был писателем — dans le temps. То самое temps, которое он только что превратил в зонтики. Пруст умер 18 ноября 1922 года. Девятнадцать дней спустя.

Оказывается, Колетт считала, что преимущество зверей в том, что они…не люди. А еще: «Нельзя любить одновременно и людей, и зверей». Наверное, подобные размышления закономерно считать предвестником грядущей книжной новинки: «Подписные издания» выпускают «Кошки моей жизни» — тексты Колетт о кошках, которые собрал Артюр Хабиб-Рубинштейн для «Красных тетрадей» издательства Grasset, серии малоизвестного у больших писателей. Все это в переводе легендарной Натальи Мавлевич.

«Да, в моей жизни было много собак, но первенство всегда оставалось за кошкой», — признавалась Колетт.

Кошки в книге настоящие и выдуманные: — Фаншетта из «Клодины в школе» каждый вечер просит снять с полки два-три тома «Ларусса», забирается на освободившееся место, «как в комнатку», и мурлычет за стеклом. — Ба-Ту, дикая кошка «размером со спаниеля», сидела на стопке дипломатических документов в кабинете на набережной Орсэ, пока хозяин не позвонил Колетт. С ней Колетт снята на обложке, 1920 год. — Кошка матери, Сидо, заменяла синоптика: перед настоящим холодом она «поджимает передние лапы, будто прячет их в муфту». — Саха из романа «Кошка» становится чуть ли не любовницей героя, Алена. — Кота Душку-Кики Колетт сделала болтливым снобом в «Диалогах зверей», а мертвого выбросила в ров вокруг Парижа — Поль Леото был изумлен. Дивно так и радостно, что книга выйдет совсем скоро.

А вчера состоялась первая книжная тренировка. И я что-то настолько обалдел от классности (пусть будет так) участников, что подумал: и чего я с весны тянул? В общем, следующая тренировка в плане на 15 октября — правда жизни без капли маркетинга. Пишите мне @akarpyuk, на почту «Полки» @mailpolkabot, в сообщения канала, если есть вопросы или хотите присоединиться.

Оправдывая количество книг дома. #полкот

Просто напомню, что Энн Карсон выходила в No Kidding Press давно-давно (по ощущениям) — в 2021. Как и Анни Эрно, которая получила Нобелевскую премию в 2022.

Краснахоркаи: Моя рабочая комната — это моя голова. Я пишу не так, как другие писатели: у них мастерская, ателье, стол, они садятся за ноутбук и пишут прекрасный новый роман. Нет. Я живу в пространстве, где все время слышу предложения. И я не сумасшедший. Нет-нет. Почти уверен. Почти уверен, что не сумасшедший. Но я правда живу там, где люди говорят каждую минуту, миллиарды миллиардов разговоров, и я должен их слышать. И говорят не только люди. Предметы тоже, природа. Камень всегда мне что-то говорит. Может быть, вселенная — это одно большое, огромное, бесконечное предложение. Я пытаюсь найти маленькую точку, где могу его поймать, и иду за ним в хаотическом порядке вселенной. А потом, когда предложение, эта его часть, готово у меня в голове, иду к ноутбуку и записываю. Сильверблатт: Конторка. Как у Набокова, он писал стоя. Краснахоркаи: Да, немножко. Память у меня немного странная. Я могу удержать в голове предложения, одно огромное предложение — но не место, где оставил часы или свои вещи. Из подкаста Майкла Сильверблатта Bookworm, 2014. До Нобелевской премии еще 11 лет.

Поговорил с футболистом, который сделал Толстого бестселлером. Да, не выдержал и написал его представителям. Скарпа ответил почти сразу. Оказалось, что любовь к русской литературе началась с Достоевского — «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот». Вот так, да, и Достоевский, и Толстой в одном флаконе. Надеюсь, «Смерть Ивана Ильича» все еще держится на вершине продаж бразильского Amazon. В интервью Скарпа рассказал, кого планирует читать следующим, и порекомендовал несколько книг тем, кто никогда не читал.

Сегодня в Саду звучит сирийский текст благодаря трудам Максима Калинина (помните ведь подкаст «Отвечают сирийские мистики»?). Я попросил его прочитать фрагмент, который поддерживает его в последнее время. Максим прислал аудио мемры Нарсая. Теперь среди книг, листов и дерев можно услышать текст из V века н. э.