Культурный осадок 📚🍷

Эпоха сменных голов Я всегда с недоверием относился к монументальному искусству. В нем слишком много фальшивого величия и слишком мало жизни. Нам кажется, что бронза и мрамор - это способ запечатлеть себя в вечности. На самом деле это просто дорогостоящая попытка убежать от мысли, что все о тебе забудут через неделю после увольнения с работы. Древние римляне в этом смысле были людьми потрясающе практичными. До цинизма. Они обожали ставить статуи своим вождям. Каждый новый цезарь требовал присутствия своего каменного двойника в каждой провинции. В тоге, на коне, с мужественным лицом и суровым взглядом. Проблема заключалась в том, что цезари в Риме менялись с быстротой, ошеломляющей даже приморских метеорологов. Не успевал скульптор закончить работу, как очередного правителя уже зарезали в бане собственные охранники. Выбрасывать тонны дорогущего каррарского мрамора? Начинать всё заново? Это противоречило римскому здравому смыслу. В конце концов, это же не городские бордюры, а всего лишь статуи императоров. Тогда античные ремесленники придумали простое рационализаторское предложение. Они стали ваять статуи со съемными головами. Тело делалось стандартным: могучий торс, безупречная осанка, складки дорогой ткани. А в районе шеи оставляли отверстие. Головы императоров вытачивали отдельно. Пришел к власти Нерон - мастера быстро вырезали его надменные физиономии, вставили в пазы готовых каменных тел и замазали раствором. Нерона объявили врагом народа? Рабочие с зубилами пробежались по площадям, аккуратно сшибли старые головы и вогнали в пазы новые, очередного Клавдия или Адриана. В музеях до сих пор встречаются такие гибриды. Голова из серого мрамора, туловище - из белого. Лицо узкое, даже интеллигентное, а шея, как у борца-тяжеловеса. Мы привыкли осуждать приспособленцев. Нам кажется, что «переобувание в воздухе» и гибкость позвоночника - порок именно нашего сложного времени. Но Рим доказал, что для этого совсем не нужен интернет. Достаточно было вовремя сменить насадку. В сущности, большинство наших знакомых живут точно так же. Респектабельное, надежное туловище остается неизменным. Человек ведет деятельность, платит налоги, всегда опрятен и с улыбкой здоровается с соседями. Но как только сменяется направление ветра, он совершает незаметное, чисто техническое движение. И на плечах у него уже совсем другая голова. С новыми, чрезвычайно актуальными мыслями. Главное в этом деле - не делать резких движений. И следить, чтобы шов на шее не слишком бросался в глаза прохожим.

Рай на дне жестяной банки Каждый современный горожанин, зажатый между дедлайнами и экзистенциальным тупиком, хотя бы раз в жизни мечтал бросить всё и уехать на край света. Туда, где вечно тепло, бананы падают прямо в руки, а из одежды нужны только шорты. Сам этим грешу регулярно. Но я пока только думаю, а Поль Гоген так и сделал. В Париже у него было всё, что полагается солидному господину конца XIX века: успешная карьера биржевого брокера, приличный доход, жена-датчанка и пятеро детей. Но в какой-то момент Гоген понял, что буржуазный уют душит его сильнее, чем тесный воротник накрахмаленной рубашки. Он бросил биржу, семью и в 1891 году взял билет в один конец до Таити. Он ехал за «первозданной простотой» и диким, неиспорченным искусством. И тут начался тот самый культурный осадок. Вместо райского сада Гоген обнаружил в Папеэте пыльный колониальный городишко, забитый французскими чиновниками, жандармами и дешевым импортом. Местная культура была по заветам «старших товарищей» уничтожена миссионерами: таитянки послушно носили закрытые европейские платья и пели протестантские псалмы. За экзотикой пришлось бежать еще дальше, вглубь острова. Там Гоген построил бамбуковую хижину и начал писать свои шедевры - те самые картины с невероятными, пылающими цветами, от которых сегодня падает в обморок публика в музеях. Глядя на них, многие думают, что автор купался в золоте и счастье. Реальность же была куда прозаичнее. «Дикарь» Гоген почти не вылезал из долгов. Местные фрукты и рыба казались ему слишком непривычными, поэтому большую часть времени великий художник питался дешевыми импортными консервами из жестяных банок, которые покупал у китайских торговцев. В письмах друзьям в Париж он умолял прислать ему не новые краски, а палку хорошей французской колбасы, немного макарон и табак. К этому добавились тропические болезни и прогрессирующий сифилис. Рай оказался душным, сырым и очень одиноким. Гоген написал на Таити свою самую знаменитую картину с длинным философским названием: «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?». Закончив её, он ушел в горы с мышьяком, решив покончить с беспросветностью своего существования. Но и тут «неудача»: мышьяка он принял слишком много, его стошнило, и самоубийство сорвалось. Пришлось возвращаться в хижину, дописывать картины и ждать писем из Парижа. Его история - хорошее напоминание для всех нас. Мы часто путаем географию с терапией. Нам кажется, что если сменить серые улицы на лазурный берег, то и жизнь внутри нас расцветет сама собой. Но, как справедливо писал один из моих любимых авторов: «Куда бы ты ни поехал, ты берешь с собой себя». Даже если этот «ты» сидит под пальмой на берегу Тихого океана с палитрой в руках и банкой консервов на коленях. (Кстати, если когда-нибудь будете в Бостоне, обязательно зайдите в Музей изящных искусств и взгляните на вышеописанную картину, там ответы на многие вопросы. И обратите внимание, что читать её нужно справа налево).

Говорят, в приличном обществе не принято вздыхать о прошлом. Но приличного общества вокруг всё меньше, а поводы для вздохов появляются с завидной регулярностью. Поэтому я и назвал этот канал «Культурный осадок». Во-первых, это красиво. Во-вторых, честно. Любая хорошая беседа, как и бутылка выдержанного вина, оставляет после себя осадок. Иногда он горький, иногда - слегка щемящий, но именно на самом дне всегда скрывается всё самое ценное и концентрированное. Здесь не будет душных лекций из учебников. Мы будем говорить о людях, которые совершали великие глупости в красивейших декорациях истории. Об искусстве, которое рождалось не в чистых студиях, а из бытовых компромиссов и неоплаченных счетов. И, конечно, о путешествиях, ведь меланхолия в туманном Копенгагене пахнет совсем иначе, чем в шумном послереволюционном Тбилиси. Мы попробуем взглянуть на великое прошлое без лишнего пафоса, но с ностальгической нежностью. В конце концов, Пушкин закладывал вещи в ломбард, Кант не выходил из комнаты, а человечество во все века было чертовски нелепым, хотя и обаятельным. Устраивайтесь поудобнее. Разговор обещает быть долгим, а послевкусие - стойким. Добро пожаловать!