Фантомы конечности

Федор Михайлович в одном из (возможно, наиболее возможных) русских миров.

обсуждаешь послания Павла на занятии и спускаешься немного продышаться. тем временем Павел:

Недавно умерла женщина, которую я — с некоторыми оговорками — могла бы назвать одним из своих первых литературных наставников/покровителей. Она была доброй, отзывчивой, чуткой. Всегда готовой прийти на помощь. С какой-то неясной мне болью. Я захожу в наш диалог в ватсапп — там пусто. Бумага в этом смысле гораздо долговечнее. По крайней мере, в этом случае не получится удалить диалог у обоих. Новая ответственность памяти меня ужасает. Все наши походы в театры, в филармонии или рестораны теперь буду помнить только я. А потом забуду. Она уже не узнает, как в некоторые моменты жизни мне важны были ее помощь и поддержка. Как мне нравилось пить с ней кофе и есть блинчики с черничным джемом. Я открываю другой диалог, с другим важным мне человеком. Последние два года там — только мои сообщения. Я пишу, что скучаю. Рассказываю что-то. Я помню нашу последнюю встречу, не запоминала ее специально, но помню отчетливо. Я спустилась в переулок к прудам в Москве, такси всё не ехало, как же мне хочется вернуться в ту чертову ночь, отменить такси, подняться в квартиру, остаться там до утра, продолжить наш прерванный разговор, веришь или нет, я очень скучаю, хрупкость жизни немыслима, немыслима, невозможна. Как ужасно поздно мы осознаем чью-нибудь ценность. Как мы всегда опаздываем. Я думаю, что лучше всего об опозданиях и о смерти написал Сэлинджер в «Саге о Глассах». Я представляю, как бытие расщепилось и кое-чего не произошло. Вот бы не произошло. Так как мне известны дальнейшие факты, считаю себя обязанным сообщить, что сейчас, в 1955 году, жениха уже нет в живых. Он покончил с собой в 1948 году, когда отдыхал с женой во Флориде… Но главным образом мне хочется сказать вот что: с тех пор как жених навсегда сошел со сцены, я не нахожу ни одного человека, которому я мог бы вместо него доверить поиски скакуна. Сейчас я укрываю колени тем звездным небом, которое он подарил мне вместе с напутствием: «Скорее выздоравливай от гепатита — и от малодушия».

Не премините написать вашим Учителям, друзья, если Учителя ваши ещё живы на свете.

Должен признать, что нер(о)вный аккомпанемент июльского дождя по стеклу вносит в обсуждение текста Мартина Бубера на занятии какую-то свою, неповторимую и неуловимую диалоговую ритмику: «Этот мир в известной степени надежен, он обладает плотностью и длительностью, гармоничное сочетание частей в его ансамбле доступно обозрению и обладает наглядностью, его воспроизводят, закрыв глаза, и проверяют с открытыми; вот он, здесь, ты можешь чувствовать его близость всей поверхностью своего тела, если ты ощущаешь именно так; или же он притаился в твоей душе, если такое представление тебе ближе; ведь это твой объект, он остается им по твоей милости, он остается тебе изначально чуждым, как внутри тебя, так и вовне. Воспринимая его, ты принимаешь его истинно таким, каким он тебе представляется, ты принимаешь его за "истину", и он позволяет тебе принимать себя, но он не дается тебе. Лишь относительно такого мира ты можешь "прийти к пониманию" с другими людьми; несмотря на то что каждый представляет его по-разному, он готов быть вам общим объектом, но встретить в нем других ты не можешь. Без него тебе не выстоять в жизни, его надежность поддерживает тебя; но если ты в этом мире умрешь, ты будешь погребен в Ничто» [Мартин Бубер, Я и Ты]

Сегодня моей бабушке 76. Иногда мне кажется, что быть бабушкой философа – это какой-то кромешный абсурд и кринж, а иногда, что по-своему это даже любопытно и в целом база. Например, звонит в день рождения внук по телефону. После череды пожеланий его взгляд падает на обретающуюся на столе «Псалтырь русского философа». В сознании спонтанно вызревает план творческого поздравления. Внук предлагает бабушке назвать цифру от 1 до 186, и тогда в трубке торжественно зазвучит псалом, который помещен под этой цифрой в книге. Бабушка, из потомков ссыльных польских дворян, воспитанная на обломках культуры Серебряного века, прибегает к символистскому жесту и просит прочесть ей псалом 76. И псалом этот, выбранный по бабушкиному наитию, странным образом оказывается говорящим именно о рождении. О том рождении, которого действительно не стыдно пожелать каждому, кто думает, что уже родился.

В рабочий понедельник вступаем с непоколебимо боевым настроением

После некоторого перерыва снова вплотную сел за Флоренского (отец Павел и сам был аритмологом, почитая непрерывность чем-то онтологически ущербным, прерывность же – уважал). И вот ровно в то время, пока я сидел за Флоренским, он попался моей ученице на экзамене. Из невообразимого числа вопросов Бог весть о чем - Флоренский. В общем, в очередной раз убеждаюсь, что занятия философией - не невинная вещь, они онтологичны и влияют на бытийные структуры. Не говоря уже о том, что герр Юнг передает всем нам пламенный синхронистичный привет.

Между тем фантомные товарищи набрели на историко-поэтический этюд, в котором жизненные пути нечуждых мне философов подвергаются экзистенциальнейшейшему из осмыслений.

Из дневника Льва Толстого:   «Встал поздно и все утро читал Шиллера, но без удовольствия и увлечения. После обеда, хотя и был в расположении заниматься, от лени написал чрезвычайно мало. Вечер же весь провел в шляньи за девками. Много было интересного в нынешнем дне: и чтение деньщиков, и rendez-vous в саду, и обман Шубина. Обо всем напишу завтра, ибо теперь 1/2 3-го. Упрекаю себя за лень и в последний раз. Ежели завтра я ничего не сделаю, я застрелюсь. Еще упрекаю за непростительную нерешительность с девками».    1 августа 1854 г.

Кто и как читает А.Ф. Лосева за рубежом? В свежем номере Философского журнала (ИФ РАН) опубликована статья аспиранта нашей кафедры К.В. Забелина — «В поисках цельного знания: к вопросу о восприя­тии философии А.Ф. Лосева за рубежом». ➡️в данном тексте исследователь задается вопросом, в каком виде философия А.Ф. Лосева присутствует в актуальном философском и историко-философском дискурсе Запада; ➡️с этой целью анализируются сложившиеся на сегодняшний день подходы к прочтению идей русского философа, их характер и направленность; Автор обнаруживает чётко артикулированный интерес ряда зарубежных философов, сознающих себя носителями «классического западного логоса», – к логосу «византийско-русского» типа, нашедшего своё отражение в концептах Лосева; Показано, что интуиция Всеединства, получившая специфическое преломление в лосевских проектах философии мифа и философии имени, преобразуется в эпистемологические, коммуникативные и истори­ко-философские концепты в ряде исследований современных зарубежных авторов. ▪️В указанном свете философия Лосева получает преимущественное описание как философская система, способная предохранить знание от дробления дискурсивными практиками исключения, которыми изобилует современное мышление. Ознакомиться с текстом можно по ссылке.

«Смысл истории», если бы Бердяев остался и писал его в советской России

Каждый божий день русская философия ставит перед своими исследователями всё новые проблемы. Сегодня с подачи Флоренского изучаем проблему «бытия вибратора»:

Тем временем выяснилось, что «Мамардашвили хуже шпика»:

ПСАЛОМ 175 Как будто умер кто, Господи. Такая страшная тишина и покой вокруг. Привычное сделалось вдруг непривычным, И черная тоска прожгла сердце. И куда ни гляну я — везде такая страшная тишина, И этот страшный покой. То покой горя, Господи, Страшный покой. И косые лучи солнца падают одиноко на поверхность привычных вещей. И стоит в мире утрата. И покой горя, Господи, — это страшный покой утраты. Но ведь никто не умер, Господи. Что же это! То я умер, Господи, Умер в тишине и покое страшного дня. Умер, Господи, чтобы возвратиться к звону былой радости, И растворить мертвое стояние дня В блеске невечернего восторга. (Владимир Варава, «Псалтырь русского философа»)

В предельном смысле горизонт работы философа - это (ре)категоризация опыта. Философия имеет дело – как с подвижными и развивающимися – с предельными основаниями, на которых опыт вообще возможен и выстраивается. Причем формально не важно, что испытывается. Будет это опыт познания или понимания, слова или молчания, опыт управления государством или борьбы с ним, опыт личности или опыт публичности, встречи или расставания, опыта дара или утраты, опыт божественного, человеческого или природного, опыт страха смерти, страха жизни или радости по поводу всего вышеперечисленного. Работа с формами (включая, скажем, хайдеггеровские экзистенциалы), в которых всё это ежемоментно совершается, требует занятия философской метапозиции. В этом смысле философ действительно может быть назван «глубоководной рыбой культуры» (Ницше), которая опускается ниже «самих истин» и, флюоресцируя сквозь толщи наплывающих друг на друга потоков опыта, делает – может быть, впервые – видимым (ιδέα – вид с гр. греч.) и проговариваемым (λόγος) то, что всегда-уже лежит на поверхности.

Случай из одной книги одного русского философа

Не открою великой тайны, если скажу, что момента написания статьи до момента её выхода успевают пройти целые вечности, схлопываются миры. Вот и Мариза Денн, о которой я здесь пишу как об одном из важных современных исследователей Лосева за рубежом, этой весной успела шагнуть в вечность. Не буду много писать об этой достойнейшей женщине и проницательном историке мысли. Скажу только, что одни из последних произнесённых ею перед смертью слов были слова «Господи, спаси и сохрани Россию». Нужно ли пояснять, что в эту формулу ложится почти вся русская русская философия.