Фантомы конечности

Погружаясь в философские материи, раз за разом ловлю себя на одном и том же не вполне приличном вопросе: что же это, собственно, значит – заниматься философией? Вопреки рационалистическим предрассудкам, мышление (в том числе и мышление о мышлении) – это тоже, прежде всего, опыт. А опыт не константен. Значит, мышление может быть описываемо в соответствующих категориях (в т.ч. как текущее, флуктуирующее, зыблющееся, никогда не равное себе, вечно другое самому себе). На днях пришёл такой ответ. Может быть, собственно (хотя и не единственно) философский жест – переозначить/переосмыслить нечто как значимое, переозаглавить как главное. И тем самым переучредить порядок слов и вещей, ценностей и целей на основе заново о-смысленного (открывшегося как смысловое) начала. Для этого, конечно, необходимо прежде всего удивление (древние не лгали); удивление от того, что нечто обстоит вот-так!; что обстояние – таково! Тавматургия (греческое θαυμάζειν – изумляться, даваться диву) как работа у-дивления и из-умления. Например, когда вдруг удается выделить сущностное в прочитанном, прочувствованном, узнанном. То, что действительно делает этом – этим. Зачастую подобное происходит извне, когда вам кто-то вдруг объяснил, как нечто работает. Так сказать, вразумил вас. В таком виде это не философская работа, а дидактическая. Философская работа предполагает, что вы научаетесь изумляться вне активного жеста со стороны другого («не проходите мимо!»); обретаете интеллектуальное мужество означивать/осмыслять сущее своим умом, для чего по определению необходимо сначала выйти за рамки действующих правил ума (пресловутых дискурсивных практик). Называть вещи своими именами (вместо чужих, предпосланных равно и им, и вам). Или так: распознавать ценность на основе собственноручно выхваченной интуиции, минуя поручительство с чьей-либо стороны, уклоняясь от процедуры подтверждения/признания извне. Постижение руководящей идеи, которую я познал в качестве руко-водящей для этого-вот, увидел и показал другим; обнаружил, благодаря чему она, собственно, руководит, имеет власть, власть быть собой. В совсем уже буквальном виде это может означать нахождение и выделение цитаты/образа/мотивации/метафоры/сюжетного или интеллектуального хода, которым существующие доныне прочтения пренебрегали. Но пришли вы, и увидели, и назвали, и дали вещи – слово, имя, дело, второе дыхание, свежее прочтение, любовное узнавание – в пределе, новую жизнь. И если это действительно произойдёт (событие неотменимо) – мир, пусть и на каком-то ограниченном участке, вздрогнет, удивившись самому себе, и уже никогда не сможет быть прежним.

Федор Михайлович в одном из (возможно, наиболее возможных) русских миров.

обсуждаешь послания Павла на занятии и спускаешься немного продышаться. тем временем Павел:

Недавно умерла женщина, которую я — с некоторыми оговорками — могла бы назвать одним из своих первых литературных наставников/покровителей. Она была доброй, отзывчивой, чуткой. Всегда готовой прийти на помощь. С какой-то неясной мне болью. Я захожу в наш диалог в ватсапп — там пусто. Бумага в этом смысле гораздо долговечнее. По крайней мере, в этом случае не получится удалить диалог у обоих. Новая ответственность памяти меня ужасает. Все наши походы в театры, в филармонии или рестораны теперь буду помнить только я. А потом забуду. Она уже не узнает, как в некоторые моменты жизни мне важны были ее помощь и поддержка. Как мне нравилось пить с ней кофе и есть блинчики с черничным джемом. Я открываю другой диалог, с другим важным мне человеком. Последние два года там — только мои сообщения. Я пишу, что скучаю. Рассказываю что-то. Я помню нашу последнюю встречу, не запоминала ее специально, но помню отчетливо. Я спустилась в переулок к прудам в Москве, такси всё не ехало, как же мне хочется вернуться в ту чертову ночь, отменить такси, подняться в квартиру, остаться там до утра, продолжить наш прерванный разговор, веришь или нет, я очень скучаю, хрупкость жизни немыслима, немыслима, невозможна. Как ужасно поздно мы осознаем чью-нибудь ценность. Как мы всегда опаздываем. Я думаю, что лучше всего об опозданиях и о смерти написал Сэлинджер в «Саге о Глассах». Я представляю, как бытие расщепилось и кое-чего не произошло. Вот бы не произошло. Так как мне известны дальнейшие факты, считаю себя обязанным сообщить, что сейчас, в 1955 году, жениха уже нет в живых. Он покончил с собой в 1948 году, когда отдыхал с женой во Флориде… Но главным образом мне хочется сказать вот что: с тех пор как жених навсегда сошел со сцены, я не нахожу ни одного человека, которому я мог бы вместо него доверить поиски скакуна. Сейчас я укрываю колени тем звездным небом, которое он подарил мне вместе с напутствием: «Скорее выздоравливай от гепатита — и от малодушия».

Не премините написать вашим Учителям, друзья, если Учителя ваши ещё живы на свете.

Должен признать, что нер(о)вный аккомпанемент июльского дождя по стеклу вносит в обсуждение текста Мартина Бубера на занятии какую-то свою, неповторимую и неуловимую диалоговую ритмику: «Этот мир в известной степени надежен, он обладает плотностью и длительностью, гармоничное сочетание частей в его ансамбле доступно обозрению и обладает наглядностью, его воспроизводят, закрыв глаза, и проверяют с открытыми; вот он, здесь, ты можешь чувствовать его близость всей поверхностью своего тела, если ты ощущаешь именно так; или же он притаился в твоей душе, если такое представление тебе ближе; ведь это твой объект, он остается им по твоей милости, он остается тебе изначально чуждым, как внутри тебя, так и вовне. Воспринимая его, ты принимаешь его истинно таким, каким он тебе представляется, ты принимаешь его за "истину", и он позволяет тебе принимать себя, но он не дается тебе. Лишь относительно такого мира ты можешь "прийти к пониманию" с другими людьми; несмотря на то что каждый представляет его по-разному, он готов быть вам общим объектом, но встретить в нем других ты не можешь. Без него тебе не выстоять в жизни, его надежность поддерживает тебя; но если ты в этом мире умрешь, ты будешь погребен в Ничто» [Мартин Бубер, Я и Ты]

Сегодня моей бабушке 76. Иногда мне кажется, что быть бабушкой философа – это какой-то кромешный абсурд и кринж, а иногда, что по-своему это даже любопытно и в целом база. Например, звонит в день рождения внук по телефону. После череды пожеланий его взгляд падает на обретающуюся на столе «Псалтырь русского философа». В сознании спонтанно вызревает план творческого поздравления. Внук предлагает бабушке назвать цифру от 1 до 186, и тогда в трубке торжественно зазвучит псалом, который помещен под этой цифрой в книге. Бабушка, из потомков ссыльных польских дворян, воспитанная на обломках культуры Серебряного века, прибегает к символистскому жесту и просит прочесть ей псалом 76. И псалом этот, выбранный по бабушкиному наитию, странным образом оказывается говорящим именно о рождении. О том рождении, которого действительно не стыдно пожелать каждому, кто думает, что уже родился.

В рабочий понедельник вступаем с непоколебимо боевым настроением

После некоторого перерыва снова вплотную сел за Флоренского (отец Павел и сам был аритмологом, почитая непрерывность чем-то онтологически ущербным, прерывность же – уважал). И вот ровно в то время, пока я сидел за Флоренским, он попался моей ученице на экзамене. Из невообразимого числа вопросов Бог весть о чем - Флоренский. В общем, в очередной раз убеждаюсь, что занятия философией - не невинная вещь, они онтологичны и влияют на бытийные структуры. Не говоря уже о том, что герр Юнг передает всем нам пламенный синхронистичный привет.

Между тем фантомные товарищи набрели на историко-поэтический этюд, в котором жизненные пути нечуждых мне философов подвергаются экзистенциальнейшейшему из осмыслений.

Из дневника Льва Толстого:   «Встал поздно и все утро читал Шиллера, но без удовольствия и увлечения. После обеда, хотя и был в расположении заниматься, от лени написал чрезвычайно мало. Вечер же весь провел в шляньи за девками. Много было интересного в нынешнем дне: и чтение деньщиков, и rendez-vous в саду, и обман Шубина. Обо всем напишу завтра, ибо теперь 1/2 3-го. Упрекаю себя за лень и в последний раз. Ежели завтра я ничего не сделаю, я застрелюсь. Еще упрекаю за непростительную нерешительность с девками».    1 августа 1854 г.

Кто и как читает А.Ф. Лосева за рубежом? В свежем номере Философского журнала (ИФ РАН) опубликована статья аспиранта нашей кафедры К.В. Забелина — «В поисках цельного знания: к вопросу о восприя­тии философии А.Ф. Лосева за рубежом». ➡️в данном тексте исследователь задается вопросом, в каком виде философия А.Ф. Лосева присутствует в актуальном философском и историко-философском дискурсе Запада; ➡️с этой целью анализируются сложившиеся на сегодняшний день подходы к прочтению идей русского философа, их характер и направленность; Автор обнаруживает чётко артикулированный интерес ряда зарубежных философов, сознающих себя носителями «классического западного логоса», – к логосу «византийско-русского» типа, нашедшего своё отражение в концептах Лосева; Показано, что интуиция Всеединства, получившая специфическое преломление в лосевских проектах философии мифа и философии имени, преобразуется в эпистемологические, коммуникативные и истори­ко-философские концепты в ряде исследований современных зарубежных авторов. ▪️В указанном свете философия Лосева получает преимущественное описание как философская система, способная предохранить знание от дробления дискурсивными практиками исключения, которыми изобилует современное мышление. Ознакомиться с текстом можно по ссылке.

«Смысл истории», если бы Бердяев остался и писал его в советской России

Каждый божий день русская философия ставит перед своими исследователями всё новые проблемы. Сегодня с подачи Флоренского изучаем проблему «бытия вибратора»:

Тем временем выяснилось, что «Мамардашвили хуже шпика»:

ПСАЛОМ 175 Как будто умер кто, Господи. Такая страшная тишина и покой вокруг. Привычное сделалось вдруг непривычным, И черная тоска прожгла сердце. И куда ни гляну я — везде такая страшная тишина, И этот страшный покой. То покой горя, Господи, Страшный покой. И косые лучи солнца падают одиноко на поверхность привычных вещей. И стоит в мире утрата. И покой горя, Господи, — это страшный покой утраты. Но ведь никто не умер, Господи. Что же это! То я умер, Господи, Умер в тишине и покое страшного дня. Умер, Господи, чтобы возвратиться к звону былой радости, И растворить мертвое стояние дня В блеске невечернего восторга. (Владимир Варава, «Псалтырь русского философа»)

В предельном смысле горизонт работы философа - это (ре)категоризация опыта. Философия имеет дело – как с подвижными и развивающимися – с предельными основаниями, на которых опыт вообще возможен и выстраивается. Причем формально не важно, что испытывается. Будет это опыт познания или понимания, слова или молчания, опыт управления государством или борьбы с ним, опыт личности или опыт публичности, встречи или расставания, опыта дара или утраты, опыт божественного, человеческого или природного, опыт страха смерти, страха жизни или радости по поводу всего вышеперечисленного. Работа с формами (включая, скажем, хайдеггеровские экзистенциалы), в которых всё это ежемоментно совершается, требует занятия философской метапозиции. В этом смысле философ действительно может быть назван «глубоководной рыбой культуры» (Ницше), которая опускается ниже «самих истин» и, флюоресцируя сквозь толщи наплывающих друг на друга потоков опыта, делает – может быть, впервые – видимым (ιδέα – вид с гр. греч.) и проговариваемым (λόγος) то, что всегда-уже лежит на поверхности.

Случай из одной книги одного русского философа