Leucomustaceus
الذهاب إلى القناة على Telegram
Греческий, латынь, классическая филология https://youtube.com/channel/UCGHTnPADhbIl2n3fgSVvR-g
إظهار المزيد3 663
المشتركون
+624 ساعات
+197 أيام
+9030 أيام
جاري تحميل البيانات...
القنوات المماثلة
سحابة العلامات
الإشارات الواردة والصادرة
---
---
---
---
---
---
جذب المشتركين
سبتمبر '26
سبتمبر '26
+22
في 2 قنوات
أغسطس '26
+174
في 14 قنوات
Get PRO
يوليو '26
+139
في 11 قنوات
Get PRO
يونيو '26
+85
في 4 قنوات
Get PRO
مايو '26
+200
في 12 قنوات
Get PRO
أبريل '26
+54
في 4 قنوات
Get PRO
مارس '26
+76
في 11 قنوات
Get PRO
فبراير '26
+81
في 10 قنوات
Get PRO
يناير '26
+73
في 6 قنوات
Get PRO
ديسمبر '25
+64
في 6 قنوات
Get PRO
نوفمبر '25
+42
في 2 قنوات
Get PRO
أكتوبر '25
+59
في 2 قنوات
Get PRO
سبتمبر '25
+154
في 17 قنوات
Get PRO
أغسطس '25
+65
في 3 قنوات
Get PRO
يوليو '25
+93
في 7 قنوات
Get PRO
يونيو '25
+159
في 10 قنوات
Get PRO
مايو '25
+114
في 14 قنوات
Get PRO
أبريل '25
+136
في 6 قنوات
Get PRO
مارس '25
+158
في 12 قنوات
Get PRO
فبراير '25
+65
في 8 قنوات
Get PRO
يناير '25
+91
في 3 قنوات
Get PRO
ديسمبر '24
+138
في 13 قنوات
Get PRO
نوفمبر '24
+97
في 7 قنوات
Get PRO
أكتوبر '24
+140
في 13 قنوات
Get PRO
سبتمبر '24
+155
في 8 قنوات
Get PRO
أغسطس '24
+165
في 11 قنوات
Get PRO
يوليو '24
+234
في 17 قنوات
Get PRO
يونيو '24
+113
في 10 قنوات
Get PRO
مايو '24
+128
في 9 قنوات
Get PRO
أبريل '24
+82
في 6 قنوات
Get PRO
مارس '24
+111
في 4 قنوات
Get PRO
فبراير '24
+81
في 5 قنوات
Get PRO
يناير '24
+173
في 17 قنوات
Get PRO
ديسمبر '23
+104
في 10 قنوات
Get PRO
نوفمبر '23
+56
في 7 قنوات
Get PRO
أكتوبر '23
+76
في 6 قنوات
Get PRO
سبتمبر '23
+95
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '23
+33
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '23
+92
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '23
+74
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '23
+63
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '23
+100
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '23
+63
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '23
+83
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '23
+69
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '22
+20
في 0 قنوات
Get PRO
نوفمبر '22
+33
في 0 قنوات
Get PRO
أكتوبر '22
+247
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '22
+42
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '22
+69
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '22
+89
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '22
+104
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '22
+100
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '22
+74
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '22
+310
في 0 قنوات
| التاريخ | نمو المشتركين | الإشارات | القنوات | |
| 05 سبتمبر | +1 | |||
| 04 سبتمبر | +8 | |||
| 03 سبتمبر | +6 | |||
| 02 سبتمبر | +2 | |||
| 01 سبتمبر | +5 |
منشورات القناة
+1
Вот у всех подписчики, наверное, как подписчики, а у меня – самые лучшие. То покормят, то книжку подарят.
Вот есть у меня подписчица Жанна, совершенно замечательная молодая филолог-классик из Кембриджа, уже второй раз за этот год радует меня книжками. В частности, вот эту «Одиссею» – чудесный трехтомничек маленьких книжечек в кассете – она везла для меня аж с самого бульвара Распай в Париже до Москвы.
Сегодня я наконец получил ее от Жанны и теперь сижу радуюсь. Есть ради чего и ради кого пожить еще на этом свете:)
Большое спасибо, Жанна! И вообще ужасно приятно сознавать, что у меня в канале самые лучшие подписчики
#odyssea@leucomustaceus
| 2 | Имя человека наносится на материальный носитель, свинцовую пластинку; посредством письма человек оказывается как бы представлен этим предметом; затем над предметом совершается действие, которое должно совершиться и над обозначенным человеком: его связывают, обездвиживают, передают хтоническим силам, исключают из нормального мира. В defixio: «связываю такого-то», на остраконе: «изгоняю такого-то», здесь: «изгоняю Голод». Пол Космин кстати обратил внимание на функциональное родство остракизма и магического заклятия: обе практики используют материальный предмет и написанное имя как технику удаления или нейтрализации объекта.
Тут очень хорошо видно, насколько опасно раскладывать древнегреческую жизнь по нашим современным ящичкам: вот политика, вот религия, а вот отдельно магия. В греческом полисе религия не была отдельным институтом, который время от времени «вмешивался» в политику. Она была растворена в устройстве социальной жизни. Поэтому одно и то же действие могло быть политическим, социальным и религиозно эффективным одновременно. Гражданин приходит на совершенно официальную остракофорию и вместо человека пишет Λιμός. Получается политический протест, шутка и почти апотропеический ритуал в одном движении руки.
Тем более что греческой культуре было прекрасно известно собственно ритуальное изгнание Голода. Плутарх (Quaest. conv. 693f) сообщает о херонейском обряде, при котором из дома выгоняли раба, приговаривая: ἔξω Βούλιμον, ἔσω δὲ Πλοῦτον καὶ Ὑγίειαν «Вон Голод, внутрь – Богатство и Здоровье».
И потому вопрос «человек на остракофории шутит или совершает ритуальное действие?» может быть неправильно поставлен. Почему не то и другое одновременно? В общем, удивительная маленькая группа источников: несколько исцарапанных черепков позволяют одновременно увидеть социальную историю Афин после Персидских войн, политический протест, нелитературный аттический язык, народную письменность и ту область античной культуры, которую мы, задним числом разложив древний мир по современным факультетам, называем «магией».
Поскольку у меня тут не молодежный канал, то я не могу дать задание на дом, но если вы хотите, то вот: Берем черепок – настоящий бить для этого не обязательно, AI тоже сойдет – и голосуем за то, что лично нам хотелось бы подвергнуть остракизму. Я, пожалуй, для начала написал бы τὸν πόλεμον ὀστρακίζω.
В комментариях принимаются ваши собственные острака
#epigraphy@leucomustaceus | 673 |
| 3 | Выборы, голод и немного афинской магии
В преддверии скорых выборов у нас тут мне почему-то захотелось рассказать вам об одной довольно симпатичной «избирательной» практике древних афинян. Среди тысяч остраконов, найденных в Керамике, есть маленькая, но совершенно замечательная серия: семь черепков, на которых вместо имени очередного политика написано слово Λιμός, «Голод». Теперь к ним можно прибавить еще один аналогичный остракон, найденный на Афинской агоре, так что известно по крайней мере восемь.
Эти остраконы происходят из огромного комплекса с Керамика примерно в 9000 черепков, который Штефан Бренне (Die Ostraka vom Kerameikos, 2019) связывает с остракофорией 471 г. до н. э. Их нашли не в могилах, несмотря на знаменитый некрополь Керамика, а во вторичной засыпке старого русла Эридана, куда после голосования была выброшена масса остраконов. Большинство афинян голосовало как положено, против вполне конкретных сограждан, а несколько человек решили, видимо, что у Афин имеются проблемы посерьезнее.
На двух черепках просто: λιμός, на другом: λιμόν уже в аккузативе, как объект подразумеваемого «изгоняю», еще на одном: τὸν λιμὸν φευ[..], а два особенно хороши: τὸν Λιμὸν ὀστρακίδō «подвергаю Голод остракизму», и, наконец, мой любимый: λιμὸς εὐπρατρίδης «голод – эвпатрид». Последнее уже подозрительно напоминает политическую программу.
Исторический фон тоже заслуживает внимания. Прошло меньше 10 лет после персидского нашествия 480–479 гг.: Аттика была разорена, Афины сожжены, хозяйство и продовольственное снабжение пришлось восстанавливать, но прямого свидетельства о каком-то специально засвидетельствованном «голоде 471 г.» у нас нет, и выдумывать его не надо. Но Питер Гарнси, Стивен Колвин, Антуан Пьерро и другие исследователи вполне серьезно обсуждали возможность того, что эти острака отражают реальную продовольственную напряженность первых послевоенных лет и одновременно социальное раздражение против элиты. Особенно трудно не задуматься над λιμὸς εὐπρατρίδης. Получается довольно узнаваемая ситуация: представители богатейших афинских семей решают, кого из представителей других богатейших афинских семей следует отправить на десять лет подальше от Афин, а какой-то гражданин берет черепок и сообщает: ребята, я вообще-то хотел бы проголосовать против голода.
Этот остракон замечателен еще и языком. Вместо ожидаемого литературного ὀστρακίζω, у нас тут ὀστρακίδō, причем такое δ вместо ζ появляется на остраконах дважды. В одном из двух случаев писавший вдобавок пропустил σ: ὀ<σ>τρακίδō. Стивен Колвин специально обсуждал эти формы как возможное свидетельство социально маркированной афинской речи – языка, который почти никогда не допускают до наших литературных текстов. Здесь вспоминается прекрасное выражение Мейбл Лэнг “democratic orthography”. Исследуя афинские граффити, прежде всего материал Агоры, Лэнг обращала внимание на совершенно иной мир письма, существовавший под отполированной поверхностью литературного аттического: люди писали приблизительно так, как слышали, путали графемы, сокращали, пропускали буквы, создавали свои способы передать речь. Перед нами поэтому не просто «ошибка неграмотного человека». Это один из тех редчайших моментов, когда из-под литературного аттического языка – языка Эсхила, Геродота, Фукидида – прорывается «греческий снизу» (и тут постучали): тот греческий, на котором говорили и который как умели записывали люди, никогда не собиравшиеся становиться классиками.
Что, собственно, делает человек, когда пишет τὸν λιμὸν ὀστρακίζω? Он участвует в политическом голосовании, но одновременно он называет зло, переносит его имя на материальный предмет и посредством установленного действия символически удаляет это зло из сообщества. Остракон начинает подозрительно напоминать tabella defixionis. В ранних аттических заклятиях ведь зачастую происходит нечто чрезвычайно похожее. | 582 |
| 4 | Добри умер в 43 года, оставив после себя горы критичиских заметок.
Тут появляется Добсон. В его Oratores Attici крупными буквами объявлено: Adversaria nunc primum publici juris facta Petri Pauli Dobree «Заметки Питера Пола Добри, впервые публикуемые». Это чрезвычайно важно. Добсон не просто перепечатывает старые комментарии. Его 16-томник становится одним из первых больших печатных хранилищ посмертной филологии Добри, а значит, через него непосредственно входит в печать и порсоновская традиция. Причем Добсон не был совсем уж пассивным коллекционером. В его издании встречаются и самостоятельные рукописные материалы. Например, позднейшие издатели Исея пользовались опубликованной у Добсона колляцией рукописи Burneianus 96. То есть текст самого Добсона довольно быстро устарел, а отдельные сообщенные им рукописные чтения продолжили жить в критических изданиях.
Здесь еще почти идеальная историко-филологическая симметрия. Почти одновременно с Добсоном выходит другое издание Oratores Attici – Иммануила Беккера. Это, по-моему, прекрасная картинка для истории нашей науки. С одной стороны – Беккер: рукописи, систематическая collatio, recensio, установление текста. Новая германская филология XIX в. С другой – Добсон: огромный аппарат variorum, где накоплены Этьенн, Тейлор, Маркленд, Рейске, Порсон, Добри и целые поколения людей, которые столетиями сидели над отдельными греческими фразами и пытались понять, что именно мог или не мог написать Лисий, Демосфен или Исократ. Именно поэтому Беккер остался в истории текстологии фигурой первого ряда, а Добсон почти исчез.
Впрочем, исчез человек, но не его книга. Еще Ричард Джебб во второй половине XIX в. пользовался Добсоном именно потому, что там лежала старая филология, которую уже невозможно было удобно собрать иначе. Поэтому мои 16 томов теперь нравятся мне еще больше. Это не просто очередное старое издание греческих ораторов. Это своего рода окаменевший Кембридж XVIII – начала XIX вв.: страницы, на которых еще разговаривают друг с другом Тейлор, Маркленд, Порсон и Добри; эпоха, когда хороший классик должен был знать греческий настолько хорошо, чтобы спорить с рукописью. Иногда успешно, иногда самоуверенно, иногда совершенно безумно, но почти всегда очень красиво
#dobson@leucomustaceus #dobree #oratores@leucomustaceus | 646 |
| 5 | Филология до Лахмана: сокровищница Уильяма Добсона
В 2015 г. мне совершенно невероятно повезло. В Париже, в книжном магазине «Vrin» на площади Сорбонны, я увидел и купил все шестнадцать томов Oratores Attici Уильяма Стивена Добсона, вышедших в Лондоне в 1828 г. Причем все шестнадцать томов стоили 200 евро. Денег у меня тогда было, мягко говоря, немного, поэтому после этой совершенно необходимой для жизни покупки мне пришлось одалживать деньги на жизнь у друга. Но я ни секунды об этом не пожалел и до сих пор безумно рад, что тогда не прошел мимо. Оставалась небольшая техническая проблема: шестнадцать томов Oratores Attici надо было каким-то образом доставить из Парижа в Москву. И тут мне повезло: в марте 2015 г. всю эту филологическую махину привез из Парижа Александр Васильевич Подосинов. Когда я вернулся в Москву, я забрал книги у него. С тех пор они стоят у меня на полке и уже 11 лет исправно меня радуют. Шестнадцать увесистых томов: Антифонт, Андокид, Лисий, Исократ, Исей, Динарх, Ликург, Демад, Демосфен, Эсхин, софисты, затем латинские переводы, разночтения, схолии, старые комментарии, конъектуры, словом, небольшая домашняя электростанция на аттическом греческом и латыни.
Но была одна проблема: о самом издателе я почти ничего не знал. Уильям Стивен Добсон оставался для меня каким-то филологическим призраком. Книга есть, 16 томов стоят на полке, а человек словно растворился. И вот недавно мне наконец удалось разыскать хоть сколько-нибудь внятные сведения о нем.
Уильям Стивен Добсон родился в 1792 г. в Керби-Лонсдейле, учился в Тринити-колледже, затем в Питерхаусе в Кембридже, получил степень магистра, стал священником, а в 1832 г. вернулся в родной город директором грамматической школы. Умер он в 1837 г., всего сорока четырех лет. Не профессор, не глава научной школы, не великий реформатор науки. Провинциальный английский клирик и школьный директор, оставивший после себя одно совершенно циклопическое филологическое сооружение.
На титуле его Oratores Attici перечислены Анри Этьенн, Джон Тейлор, Джеремайя Маркленд, Иоганн Якоб Рейске, Атанас Оже и многие другие. Добсон дает греческий текст, латинский перевод, varietas lectionum, схолии, старые примечания, собственные замечания, а главное, собирает в одном месте огромный пласт работы английских и континентальных критиков XVII – нач. XIX вв. Тут перед нами не просто «издание аттических ораторов», сокровищница старой британской классической филологии. Эта английская традиция сегодня слегка заслонена немецкой филологией XIX в., потому что мы привыкли мыслить историю текстологии через Фридриха Августа Вольфа, Иммануила Беккера, Карла Лахмана и последующую recensio. Но у англичан существовала несколько иная культура работы с текстом. Ее вершина – Ричард Порсон.
Идеальный филолог этой школы должен был прежде всего знать греческий язык почти неприлично хорошо. Не «знать грамматику», не «уметь читать». А носить в голове язык отдельных авторов: синтаксис, идиоматику, метр, словарь, привычные сочетания слов, мельчайшие особенности употребления. Увидеть строку Еврипида и почувствовать, что Еврипид так сказать не мог. Увидеть фразу Лисия и насторожиться, потому что Лисий обычно строит это иначе. Потом вспомнить параллель у Аристофана, Фукидида или какого-нибудь лексикографа и предложить одну букву, после которой место внезапно начинает жить. Разумеется, эта филология прекрасно знала рукописи. Но ее высшим оружием было iudicium – филологическое суждение, воспитанное чудовищным объемом прочитанных и усвоенных греческих тексто.
Прямым наследником Порсона был Питер Пол Добри (1782–1825). Добри был близок Порсону, участвовал после его смерти в разборе и издании его ученого наследия, сам стал в 1823 г. королевским профессором греческого языка в Кембридже и прославился прежде всего именно как проницательный филолог текста и мастер конъектуральной критики. На его памятнике в Тринити-колледже написано, что он обладал такой проницательностью в обнаружении испорченных мест и такой удачей в их исправлении, что шел по следам Порсона едва ли менее уверенным шагом. | 594 |
| 6 |  🍂 Лучший подарок к началу нового учебного года: поздравляем с 1 сентября и делимся исключительной новостью!
Этим летом вышло в свет фундаментальное исследование руководителя семинара «Античная география» Александра Васильевича Подосинова.
Нам посчастливилось среди первых подержать книгу «История античной картографии» в руках.
Сам автор говорит о сроках работы над книгой емко: «Два года — и вся жизнь».
Исследования подобного масштаба и охвата не выходили с 1980-х годов.
Монография посвящена истории античной картографии от ее зарождения в Древней Греции до позднеримского времени. В ней подробно рассматриваются литературные свидетельства о картах, сохранившиеся артефакты, а также влияние античной традиции на средневековую византийскую и западноевропейскую картографию.
Для тех, кто регулярно бывает на наших встречах, отдельной радостью станет глава, полностью посвященная Страбону.
Кроме того, в книге детально разбираются общие теоретические вопросы (терминология, форма, ориентация и масштаб древних карт) и содержится уникальный иллюстрированный каталог античных карт с их характеристиками.
Книга адресована антиковедам, медиевистам и всем, кто искренне увлечен историей и культурой древности. Она издана скромным тиражом — 700 экземпляров, поэтому ценителям стоит поторопиться. | 628 |
| 7 | С другой стороны, времена изменились, и не каждый современный филолог-классик обязан до пятидесяти издать Прокла, разобраться с афинскими налогами, поработать на Моммзена, получить почетную докторскую степень по праву и умереть, оставив Кроллю заканчивать за собой Corpus iuris civilis. Особенно последний пункт совершенно необязателен.
Так что с днем рождения, Рудольф Шёлль! А нам, благополучно миновавшим его опасный сорок восьмой год, – ура. Будем работать дальше
#schöll@leucomustaceus | 650 |
| 8 | Рудольф Шёлль, или Что надо успеть до пятидесяти
Сегодня, 1 сентября, день рождения у замечательного немецкого филолога-классика Рудольфа Шёлля (Rudolf Schöll, 1844–1893 гг.), которого сегодня, подозреваю, даже классики вспоминают не каждый день. Между тем его биография производит то несколько обескураживающее впечатление, которое вообще часто производят биографии немецких филологов XIX в.: человеку отпущено 48 лет на этом свете, а он ухитряется за это время прожить примерно три наши академические жизни, причем явно не особенно торопясь.
Шёлль родился в Веймаре в семье, где сделаться филологом-классиком было, кажется, проще, чем кем-нибудь другим. Его отец Адольф Шёлль был филологом, археологом и историком литературы, связанным еще с Карлом Отфридом Мюллером, младший брат Фриц Шёлль тоже стал известным классиком, а дядей по матери был знаменитый анатом Якоб Хенле. В восемнадцать лет Рудольф отправился в Гёттинген, где учился у Германа Зауппе и Эрнста Курциуса, причем рядом учились будущие великие эпиграфисты Вильгельм Диттенбергер и Ульрих Кёлер; затем он перебрался в Бонн к Фридриху Ричлю и Отто Яну, а греческим правом занялся под руководством знаменитого юриста Эдуарда Бёкинга, специалиста по римскому праву и издателя античных юридических текстов. В двадцать один год Шёлль уже защитил диссертацию о Законах XII таблиц. Зауппе, Курциус, Ричль, Ян, Бёкинг, а вскоре еще и Моммзен – в общем, с учителями человеку решительно повезло.
Несколько следующих лет Шёлль проводит в Италии и Греции, где, в том числе по поручениям Теодора Моммзена, занимается рукописями и надписями, после чего начинается обычная для хорошего немецкого профессора XIX в. географическая чехарда: Грайфсвальд, Йена, Страсбург и наконец Мюнхен, куда в 1885 г. его приглашают на место умершего Конрада Бурзиана. Гораздо занятнее, однако, чем список университетов, то, чем Шёлль там занимался. Классическая филология у него еще не разложена по современным аккуратным коробочкам, где один человек имеет право читать Лисия, второй – афинские надписи, третий – заниматься аттическим правом, а четвертый следит, чтобы первые трое случайно не залезли на его научную делянку. Для Шёлля литературный текст, надпись, юридическая норма и политическая институция – части одного и того же античного мира, и читать их следует все.
В 1873 г. он выпускает работу с прекрасным названием Quaestiones fiscales iuris Attici ex Lysiae orationibus illustratae – вопросы аттического финансового права, разъясняемые на материале речей Лисия. И ведь Лисий именно этого и заслуживает: чтобы его читали не только ради изящного аттического синтаксиса, но и помнили, что за этим синтаксисом непрерывно маячат деньги, налоги, суды, литургии, магистраты, доносчики, наследства и прочая довольно хлопотная афинская жизнь. Шёлль пишет о кормлении заслуженных граждан в Пританее, синегорах, чрезвычайных афинских магистратах, законодательстве, праздничных комиссиях и клисфеновских фратриях; вместе с Адольфом Кисслингом издает Аскония, публикует неизвестные части комментария Прокла к платоновскому Государству, вместе с Вильгельмом Штудемундом работает над греческими и латинскими anecdota, а под конец жизни берется еще и за Фриниха с его аттицистической Ἐκλογή, где поздним грекам объясняют, какие слова приличный человек употребляет, если хочет сойти за образованного человека. Наконец, для Corpus iuris civilis Шёлль готовит издание Новелл Юстиниана, но тут уже вмешивается судьба: закончить работу он не успевает, и после его смерти это приходится делать Вильгельму Кроллю.
Рудольф Шёлль умер 10 июня 1893 г., не дожив трех месяцев до сорока девяти. Мне сейчас 49, то есть Шёлля я уже пережил примерно на год, чему, конечно, следует радоваться, хотя сравнение несколько портит удовольствие: к своему 48-у году он успел поработать в Италии и Греции с Моммзеном, побыть профессором четырех немецких университетов, стать членом Баварской академии, получить почетную докторскую степень юридического факультета Гейдельберга и оставить после себя работы от Лисия и афинских налогов до Прокла, Фриниха и Юстиниана. | 648 |
| 9 | У Горация речь первоначально идет о поэтическом начале: не начать ослепительно, чтобы затем все растворилось в дыму, а из скромного начала вывести нечто яркое. А у Виламовица эта строка превращается почти в определение филологии. Перед нами горы материала: камни, черепки, рукописи, папирусы, разночтения, фрагменты, надписи, документы. Все это – fumus, дым. Задача филолога – dare lucem. Извлечь из всего этого свет.
Вот такая совершенно случайно попалась мне маленькая, всего 5-страничная статейка Виламовица. Но, кажется, историческое значение у нее совсем не маленькое, как для истории нашей науки, так для личной истории самого Виламовица. Это короткий отчет о том, куда пришла немецкая Altertumswissenschaft к 1913 г., написанный одним из главных ее представителей буквально на пороге мира, в котором все станет иначе.
Текст Виламовица прочитать целиком можно тут.
С наступающим Днем знаний, друзья! И прекрасного вам, плодотворного и гуманного нового академического года! И да настанет наконец мир! | 619 |
| 10 | Виламовиц сразу вспоминает Thesaurus linguae Latinae и исследование римского лимеса: без влияния Моммзена, говорит он, ни империя, ни отдельные германские государства не дали бы на них необходимых огромных средств. Это очень виламовицевская модель науки. Государство может дать деньги, Академия – организовать работу, Институт – собрать материал, но саму науку делает свободный человек.
Дальше Виламовиц на пяти страницах пытается пробежаться едва ли не по всей современной ему Altertumswissenschaft. Особенно впечатляет археология. Пергам, Приена, Милет для него свидетельствуют о принципиальной перемене: прежняя охота за отдельными произведениями искусства уступает место всестороннему исследованию целой исторической среды. Тут появляется прекрасная фраза: «Каждый участок, на который проливается свет, заставляет ощутить тьму, лежащую над соседними областями». Чем больше мы знаем, тем отчетливее видим размеры собственного незнания. Он пишет об Илионе, Крите, догомеровском и догреческом мире, о связях с Египтом и Востоком. Затем – эпиграфика. Именно надписи, говорит Виламовиц, позволяют постепенно заполнить огромную лакуну между Александром и Цезарем как в политической истории, так и в истории языка.
Особенно интересно, что в 1913 г. Виламовиц уже воспринимает папирологию как фактически сформировавшуюся самостоятельную специальность. Литературные папирусы заставили пересмотреть едва ли не всю историю греческой литературы, но еще важнее для него другое: они, в определенном смысле, изменили сами основания критики текста. Папирусы, пишет он, выбили почву одновременно из-под произвола критиков и из-под Köhlerglaube – буквально «веры угольщика» – в букву византийской рукописной традиции. Настоящая критика текста должна сначала проследить историю текста от авторской записи до случайно дошедших до нас книг и только потом решать, насколько вообще возможно добраться до подлинного текста. Причем основная масса папирусов – вовсе не литературные шедевры, а документы, акты, частные письма. Благодаря им мы впервые получаем несравнимый ни с чем доступ к администрации, праву, хозяйству и повседневной жизни. Дальше за несколько страниц проносятся византинистика, античное право, раннее христианство, история религии, Узенер, Посидоний, медицина, математика, ботаника…
В одном месте Виламовиц совершенно невозмутимо сообщает: Da die Römer keine Wissenschaft gehabt haben… Что тут скажешь? Говорит великий эллинист Виламовиц, и он прав. Зато тут же он защищает римлян там, где немецкая наука, по его мнению, была к ним несправедлива. В Плавте, наконец, разглядели не только его язык, но и поэзию. Цицерон и Вергилий снова стали «подлинно великими фигурами». Август, которого, по словам Виламовица, не понял даже Моммзен, наконец, занял подобающее ему место. А Сенека и Тацит возвышаются «словно исполины» над всеми современными им греками.
Но самое важное – финал: «Высшее из того, за что мы должны быть благодарны грекам, – наука», а затем Виламовиц отвечает на гораздо более серьезный вопрос: зачем вообще существует наша наука? «Всякая наука, обращенная к человеческому прошлому, в конечном счете стремится к тому, чтобы своей силой вновь оживить минувшую жизнь». Великое произведение искусства, говорит он, на самом деле никогда не умирает. Оно действует на восприимчивого человека и без исторического посредничества. Но задача филолога – помочь ему воздействовать на нас так, как хотел его создатель: «Найти путь к его душе и указать этот путь – задача интерпретатора».
Далее почти завещание будущим филологам: «Современная филология вправе сказать, что она поняла эту задачу. Насколько ей удается ее решить, сможет оценить лишь потомство, которое сумеет сделать это лучше, поскольку будет располагать более богатым материалом. Но оно сделает это лучше лишь в том случае, если не забудет, что собирание материала – всего лишь средство для достижения цели».
А заканчивается статья Горацием, Ars poetica 143: non fumum ex fulgore, sed ex fumo dare lucem. «Не из блеска производить дым, но из дыма извлекать свет». | 532 |
| 11 | ВИЛАМОВИЦ О НАУКЕ ОБ АНТИЧНОСТИ. 1913 ГОД
При всем моем, как вы, наверное, заметили, интересе к Ульриху фон Виламовицу-Меллендорфу я совершенно прошел мимо одной его маленькой статьи. Она спокойно лежит себе в сети на Wikisource, называется Die Altertumswissenschaften («Науки об античности»), написана в 1913 году и опубликована в 1914-м. Но не менее интересна книга, в которой она появилась.
Deutschland unter Kaiser Wilhelm II («Германия при императоре Вильгельме II») – удивительный памятник своей эпохи: огромный коллективный обзор того, чего достигла Германия за первые 25 лет правления Вильгельма II, с 1888 по 1913 гг. Ее так и характеризовали: «сводная картина всего культурного развития Германии при Вильгельме II». Это одновременно исторический обзор, энциклопедия современного состояния Германии, отчет о достижениях, национальная саморепрезентация и грандиозный юбилейный памятник вильгельмовской эпохе.
Основное издание состоит из трех огромных томов (есть и четырехтомный вариант, где второй том просто физически разделен надвое). А внутри все устроено несколько забавно, на взгляд филолога-классика: почти на античный манер: сочинение разделено на двенадцать «книг». Первый том – государство, политика, управление, право, армия, колонии. Рассказ о германской политике открывает бывший рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов. Второй – общество и хозяйство: экономика, транспорт, церковь, образование. Третий – духовная и культурная Германия: науки, литература, искусства, общественная жизнь. А заканчивается все разделом с прекрасным названием Rückblick und Ausblick .
И вот в третьем томе находится Buch X – науки. После философии и истории начинается раздел Philologie. И его первой главой стоит статья Виламовица – Die Altertumswissenschaften. Очень любопытно, что идет после нее. Карл Хайнрих Беккер пишет о Переднем Востоке и Африке, Отто Франке – об Индии, Центральной и Восточной Азии, Эдвард Шрёдер – о германской филологии, Хайнрих Шнееганс – о романской, Алоис Брандль – об английской. И только затем начинаются математика, естественные науки, медицина и т. д.
Виламовицу, очевидно, было поручено от имени немецкой классической филологии ответить на почти безумный вопрос: что произошло с науками об античности за последние 25 лет? И все это выходит в 1914 г. В том самом году, который разломал надвое не только историю Германии, но историю всей Европы и России. Мир до 1914-го и мир после него – два совершенно разных мира. И ровно так же 1914 разломал жизнь самого Виламовица. В начале Великой войны он – пылкий и временами почти неистовый сторонник германского дела, автор патриотических речей, участник пропагандистской кампании, один из подписантов знаменитого «Манифеста 93-х». А уже 15 октября 1914 на Восточном фронте погибает его 28-летний сын Тихон – тоже филолог, ученик Эдуарда Шварца, автор замечательной работы о драматической технике Софокла. Гибнут ученики Виламовица. Затем рушится сама империя. Один за другим уходят люди его поколения. В 1922 г. умирают два ближайших друга еще со студенческих времен – Герман Дильс и Карл Роберт. После смерти Дильса Виламовиц напишет: Nun bin ich der Überlebende allein.
И поэтому эту маленькую статью 1913 г. трудно читать совершенно беззаботно. Ее пишет человек еще из того мира belle époque, на самой его вершине и буквально накануне катастрофы.
А начинает Виламовиц с определения того, как вообще делается наука: «Решающие успехи наука совершает благодаря свободной и самостоятельной деятельности отдельного человека, обладающего необходимым для этого дарованием. То, что может создать планомерная организация работы, – это лишь предоставление материала». И первым таким человеком для него оказывается Теодор Моммзен – его тесть, учитель и один из главных образцов. Моммзен соединял две способности, которые редко встречаются вместе: был великим самостоятельным исследователем и одновременно умел организовывать огромные коллективные предприятия. | 530 |
| 12 | Виламовиц сразу вспоминает Thesaurus linguae Latinae и исследование римского лимеса: без влияния Моммзена, говорит он, ни империя, ни отдельные германские государства не дали бы на них необходимых огромных средств.
И это очень виламовицевская модель науки. Государство может дать деньги, Академия – организовать работу, Институт – собрать материал, но саму науку делает свободный человек.
(Продолжение ниже) | 1 |
| 13 | ВИЛАМОВИЦ О НАУКЕ ОБ АНТИЧНОСТИ. 1913 ГОД
При всем моем, как вы, наверное, заметили, интересе к Ульриху фон Виламовицу-Меллендорфу я совершенно прошел мимо одной его маленькой статьи. Она спокойно лежит себе в сети на Wikisource, называется Die Altertumswissenschaften («Науки об античности»), написана в 1913 году и опубликована в 1914-м. Но не менее интересна книга, в которой она появилась.
Deutschland unter Kaiser Wilhelm II («Германия при императоре Вильгельме II») – удивительный памятник своей эпохи: огромный коллективный обзор того, чего достигла Германия за первые 25 лет правления Вильгельма II, с 1888 по 1913 гг. Ее так и характеризовали: «сводная картина всего культурного развития Германии при Вильгельме II». Это одновременно исторический обзор, энциклопедия современного состояния Германии, отчет о достижениях, национальная саморепрезентация и грандиозный юбилейный памятник вильгельмовской эпохе.
Основное издание состоит из трех огромных томов (есть и четырехтомный вариант, где второй том просто физически разделен надвое). А внутри все устроено несколько забавно, на взгляд филолога-классика: почти на античный манер: сочинение разделено на двенадцать «книг». Первый том – государство, политика, управление, право, армия, колонии. Рассказ о германской политике открывает бывший рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов. Второй – общество и хозяйство: экономика, транспорт, церковь, образование. Третий – духовная и культурная Германия: науки, литература, искусства, общественная жизнь. А заканчивается все разделом с прекрасным названием Rückblick und Ausblick .
И вот в третьем томе находится Buch X – науки. После философии и истории начинается раздел Philologie. И его первой главой стоит статья Виламовица – Die Altertumswissenschaften. Очень любопытно, что идет после нее. Карл Хайнрих Беккер пишет о Переднем Востоке и Африке, Отто Франке – об Индии, Центральной и Восточной Азии, Эдвард Шрёдер – о германской филологии, Хайнрих Шнееганс – о романской, Алоис Брандль – об английской. И только затем начинаются математика, естественные науки, медицина и т. д.
Виламовицу, очевидно, было поручено от имени немецкой классической филологии ответить на почти безумный вопрос: что произошло с науками об античности за последние 25 лет? И все это выходит в 1914 году. В том самом году, который разломал надвое не только историю Германии, но историю всей Европы и России. Мир до 1914-го и мир после него – два совершенно разных мира. И ровно так же 1914 год разломал жизнь самого Виламовица. В начале Великой войны он – пылкий и временами почти неистовый сторонник германского дела, автор патриотических речей, участник пропагандистской кампании, один из подписантов знаменитого «Манифеста 93-х». А уже 15 октября 1914 года на Восточном фронте погибает его 28-летний сын Тихон – тоже филолог, ученик Эдуарда Шварца, автор замечательной работы о драматической технике Софокла. Гибнут ученики Виламовица. Затем рушится сама империя. Один за другим уходят люди его поколения. В 1922 г. умирают два ближайших друга еще со студенческих времен – Герман Дильс и Карл Роберт. После смерти Дильса Виламовиц напишет: Nun bin ich der Überlebende allein.
И поэтому эту маленькую статью 1913 года трудно читать совершенно беззаботно. Ее пишет человек еще из того мира belle époque, на самой его вершине и буквально накануне катастрофы. Начинает Виламовиц с определения того, как вообще делается наука: «Решающие успехи наука совершает благодаря свободной и самостоятельной деятельности отдельного человека, обладающего необходимым для этого дарованием. То, что может создать планомерная организация работы, – это лишь предоставление материала». И первым таким человеком для него оказывается Теодор Моммзен – его тесть, учитель и один из главных образцов. Моммзен соединял две способности, которые редко встречаются вместе: был великим самостоятельным исследователем и одновременно умел организовывать огромные коллективные предприятия. | 1 |
| 14 | В пушкинской рукописной традиции мы встречаем и автографы, и писарские копии, в том числе связанные с Львом Пушкиным, и авторскую правку таких копий. Получается, что текст может двигаться сразу несколькими путями. Простая линия «авторский оригинал → копия → копия копии» опять перестает описывать происходящее.
Я тут подумал, что все это можно превратить в маленький эксперимент с группой студентов. Разделим их на несколько «команд». Первому студенту в каждой команде дадим один и тот же исходный текст и попросим переписать его от руки. Затем его копию – уже не оригинал! – передадим второму студенту, копию второго – третьему, копию третьего – четвертому и так далее. Каждый по ходу неизбежно сделает несколько собственных ошибок. Следующий переписчик часть из них унаследует и добавит свои. Поэтому довольно скоро возникнут несколько «семей» текста: у каждой будут свои характерные ошибки, переходящие от одной копии к следующей. Если потом перемешать все получившиеся листки, по этим общим ошибкам можно попытаться восстановить, кто у кого списывал, то есть построить то самое генеалогическое дерево. А теперь немного испортим эксперимент. Одному из студентов во время работы дадим на пару минут копию из параллельной команды и разрешим сверить с ней сомнительные места. Основной текст он по-прежнему переписывает со своей рукописи, но несколько слов исправляет по чужой. Все, товарищи. Наше идеальное дерево испорчено.
Его копия сохраняет ошибки собственной семьи, но одновременно получает несколько характерных чтений из соседней. Если теперь дать весь набор другой группе и попросить восстановить генеалогию рукописей, они обнаружат странность: почти все признаки связывают эту копию с одной ветвью, а несколько – с другой. Вот это и есть контаминация в результате горизонтальной передачи в ее самом наглядном виде. И за ней может стоять совершенно бытовая ситуация: у переписчика на столе лежала не одна книга, а две. Так что текст, оказывается, тоже умеет ездить на нашем старом общежитском лифте. Не только вверх или вниз. Иногда – вбок.
Поделитесь своими примерами, друзья?
#критикатекста@leucomustaceus | 597 |
| 15 | Когда текст «виляет хвостом»…
Лет тридцать назад мы с моим товарищем ехали в лифте в одном из общежитий МГУ. Мы ехали вниз, лифт остановился на каком-то промежуточном этаже, двери открылись, и стоявшие там люди спросили: – Вверх или вниз? Мой товарищ не выдержал и ответил: – Вбок. Вот про этот «вбок» и будет мой рассказ.
Классическая критика текста любит представлять историю текста в виде дерева. Есть архетип, общий предок сохранившихся рукописей, от него расходятся ветви, на которых появляются новые копии, а вместе с ними и новые ошибки. Переписчик копирует одну рукопись, следующий переписчик копирует его копию и наследует ее ошибки, добавляя к ним собственные. По общим характерным ошибкам мы и пытаемся восстановить генеалогию рукописного: кто от кого произошел. Это вертикальная трансмиссия текста. И все прекрасно работает до тех пор, пока переписчик «ведет себя хорошо» и держит перед собой только одну книгу.
Но представим, что рядом с ней лежит другая рукопись. Нашему переписчику не нравится какое-нибудь место, он заглядывает во вторую книгу и исправляет текст по ней. Потом еще раз. И еще. В результате его рукопись, в целом происходящая от одного предка, получает отдельные чтения из совсем другой ветви традиции. Текст начал двигаться не только вниз, но и вбок. Это и называется горизонтальной трансмиссией, а ее результат – контаминацией. Текст передается уже не только вертикально, от предка к потомку, но и горизонтально – из одной ветви традиции в другую. И вот тут наше красивое и идеальное дерево начинает ломаться.
Возьмем для начала совершенно игрушечного «Онегина». Представим, что оригинал утрачен, а перед нами четыре рукописи первых строк:
А: «правил» / «не в шутку» / «уважать» / «выдумать»
B: «нравов» / «не в шутку» / «уважать» / «выдумать»
C: «правил» / «тяжело» / «почитать» / «придумать»
D: «нравов» / «тяжело» / «почитать» / «придумать».
У B есть характерное «нравов» вместо «правил», у C – три других отличия. Но что делать с D? «Нравов» связывает ее с B, а «тяжело», «почитать» и «придумать» – с C. На простое дерево она уже не помещается. Зато все становится понятнее, если предположить, что переписчик пользовался одной рукописью как основной, а время от времени заглядывал в другую. Правда, здесь есть важная ловушка. Не всякое совпадение доказывает родство.
Возьмем Некрасова: «Однажды в студеную зимнюю пору / Я из лесу вышел; был сильный мороз». Если в двух рукописях вместо «студеную» окажется «холодную», это еще ничего не доказывает. Два переписчика вполне могли независимо заменить непривычное слово более обычным. Для установления родства особенно важны не любые совпадения, а характерные общие ошибки или инновации, независимое возникновение которых маловероятно.
А теперь вместо выдуманных Пушкина и Некрасова возьмем настоящую древнерусскую рукописную традицию. А. А. Гиппиус показал, что общий протограф Радзивиловского и Московско-Академического списков «Повести временных лет» был создан с использованием источников, принадлежащих к разным ветвям традиции: наряду с источником лаврентьевского типа использовался источник ипатьевского типа (Гиппиус А. А. О критике текста и новом переводе-реконструкции «Повести временных лет» // Russian Linguistics. 2002. Vol. 26. P. 63–126). Дарья Глебова на материале рассказа о конфликте Ярослава с новгородцами 1015–1016 гг. показала еще более интересную возможность: ПВЛ и Новгородская первая летопись младшего извода могут сохранять не две испорченные копии одного текста, а два его пересказа – общий каркас сохраняется, тогда как конкретная словесная и грамматическая реализация меняется (Глебова Д. С. Пересказ как искусство историка: к вопросу о рукописной трансмиссии историописания в Древней Руси и Древней Скандинавии // Славяноведение. 2020. № 4. С. 30–49). Тут возникает уже более серьезный вопрос: что вообще считать «ошибкой», если средневековый книжник не обязательно считал своей задачей буквально воспроизводить лежащий перед ним текст?
Бывает и еще веселее. Представим авторский текст, с которого сняли копию, а потом сам автор взял эту копию и начал ее исправлять. | 736 |
| 16 |  Маленькое объявление
Дорогие друзья!
Все, кто писал мне по поводу участия в семинаре по чтению корпуса аттического оратора Лисия, сегодня получили от меня приглашение в наш рабочий чат. Если вы не обнаружили приглашения у себя в почте, пожалуйста, напишите мне на почту, и я пришлю его еще раз.
На следующей неделе мы уже договоримся о дне и времени занятий. Поэтому, если вы хотели бы присоединиться к семинару, но еще мне не писали, самое время это сделать. Подробности – в посте выше.
Доброй ночи, друзья!
#lysias@leucomustaceus | 769 |
| 17 |  +1Вещи этого лета
Друзья мои, мне так понравилось, что под недавним постом о пополнении библиотеки кафедры классической филологии ИВКА РГГУ вы стали делиться своими книжными покупками, что захотелось это общение продолжить и немного расширить. Тем более что, кажется, этим летом я вас несколько замучил своими длиннющими постами. Редкий из них в последнее время умещается в один тг-пост, обычно требуется два. Сам себе удивляюсь: вообще-то я люблю краткость. Но чем старше становлюсь (в этом году мне исполнится 50), тем становлюсь болтливее. Это немного меня угнетает. Видимо, дальше будет только хуже.
Поэтому давайте хотя бы сегодня, в последнее воскресенье лета, коротко поговорим не о греческих папирусах, надписях, филологах XIX в. и прочих вещах, которыми я обычно вас мучаю, а просто о вещах. О тех, которые появились у нас этим летом, радуют, почему-то делают жизнь лучше, вдохновляют и вообще помогают жить дальше. Не обязательно полезных. Возможно, совершенно бесполезных. Такие иногда радуют больше всего. Я начну.
Конечно, книги! Очень рад, что этим летом купил несколько книжек из серии Commentario: платоновского «Иона», сборник любовной поэзии Горация и комментарий Пьера Широна к речам Лисия. Не говоря уже о нескольких томиках Collection Budé, приобретенных в одном чрезвычайно вредном и дорогом римском книжном магазине. Но поскольку конкретно эти томики оказались там дешевыми, мне ничего не оставалось, кроме как их купить. Филологическая экономия устроена именно так.
Еще я совершенно искренне рад стикерам с Летней школы античности Петербургской классической гимназии. Они прекрасны и, пожалуй, доказывают, что для счастья человеку иногда требуется значительно меньше, чем собрание Ксенофонта в Budé.
Ну вот, пожалуй, и все. Видите, я даже сумел написать относительно коротко. А теперь рассказывайте, друзья мои дорогие: какие вещи появились у вас этим летом и сделали вашу жизнь хоть немножко лучше?
#res | 850 |
| 18 | Ф. Анненский и В. Я. Брюсов. Статьи по греческой и латинской литературе, истории, археологии, религии и искусству соседствовали с переводами, рецензиями, обзорами русской и иностранной науки, сообщениями об археологических открытиях и международных конгрессах, путевыми заметками ученых и материалами по методике преподавания древних языков. И все это постепенно превратилось в настоящий иллюстрированный журнал об античности: с фотографиями, рисунками, планами, реконструкциями и таблицами.
Причем «связать науку со школой» не было красивым лозунгом. «Гермесъ» рассказывал, например, о «Кружке друзей древнего мира» при Первой Петербургской гимназии. Гимназисты под руководством преподавателей сами изготовляли модели римских осадных машин по таблицам Цыбульского, а журнал предлагал их опыт другим гимназиям как сравнительно дешевый способ создать собственный кабинет древностей. Там обсуждались школьные постановки Софокла и Плавта; преподаватель мог прислать вопрос о том, как читать с учениками латинского прозаика, и получить профессиональный ответ. Иными словами, «Гермес» был не просто журналом. Это была площадка, на которой русская Altertumswissenschaft разговаривала сама с собой – от университетского профессора до гимназиста.
Что меня самого особенно гнетет все эти годы, это то, что история самого «Гермеса» до сих пор толком не написана. Впрочем у нас фактически не написана и история дореволюционной русской классико-филологической периодики вообще. «Филологическое обозрение», «Гимназия», «Гермесъ» – это были вовсе не провинциальные подражания западной Altertumswissenschaft. Они жили внутри той же мировой науки: следили за немецкими, французскими, английскими, итальянскими журналами, реферировали их, спорили с ними, печатали ученых, прекрасно знавших, что происходит за пределами России.
А источники для этой истории еще существуют. Сохранился архив А. И. Малеина в РНБ, документы С. О. Цыбульского и материалы по классическому образованию находятся в РГИА, а редакционная переписка наверняка рассеяна по личным фондам авторов «Гермеса». То есть эту историю еще вполне можно написать.
Здесь я ἐξ ἀνάγκης возвращаюсь к Москве. Петербургским коллегам за последние десятилетия удалось сделать чрезвычайно много для изучения собственной классико-филологической традиции: университетской школы, отдельных ученых, институций, архивов. На этом фоне история классической филологии в Москве выглядит просто нищей оборванкой. Огромная традиция Корша, Цветаева, Покровского, Соболевского и многих других, история московских обществ, гимназий, журналов и университетской классической филологии до сих пор не собрана в цельную картину. Чего нам действительно не хватает: не еще одного журнала, а целокупной истории русской классической филологии: Петербурга и Москвы, университетов и гимназий, ученых и преподавателей, книг, обществ, журналов и людей.
А с «Гермесом» у меня связана еще и личная история. Когда много лет назад мы с друзьями начали делать свой первый журнал по классической филологии, именно старый «Гермесъ» подсказал нам название «Новый Гермес». Потом «Новый Гермес» у нас, увы, отобрали вместе с названием, и из этой истории возник «Аристей», который, слава Богу, существует до сих пор. В каком-то смысле «Аристей» — пусть, на мой взгляд, и довольно бледная, но все-таки идейная копия того старого русского иллюстрированного «Гермеса». Так что новый журнал нам как раз не нужен. Нам нужны старый «Гермесъ» целиком в интернете и, наконец, тотальная история русской классической филологии. Ну, размечтался я… Хотя бы московской классики, если петербургские коллеги подождут нас какое-то время…
#гермесъ@leucomustaceus | 838 |
| 19 | Старый русский «Гермесъ»
Уже, наверное, лет двадцать, в общем, почти столько, сколько я всерьез занимаюсь классической филологией, я мечтаю о том, чтобы когда-нибудь в интернете появился полностью оцифрованный комплект замечательного русского журнала «Гермесъ», выходившего в Петербурге с 1907 по 1918 гг. Это был удивительный проект: сначала «Научно-популярный вестник античного мира», а затем «Иллюстрированный научно-популярный вестник древнего и нового мира». Журнал о классической древности, который писали настоящие ученые, но предназначался он вовсе не только для ученых: его адресатами были гимназические учителя и гимназисты, студенты и университетские преподаватели, вообще всякий образованный человек, которому интересен античный мир.
Возник «Гермесъ» не на пустом месте. В 1902 г. прекратилось издание московского «Филологического обозрения», «журнала классической филологии и педагогики», основанного в 1891 замечательными московскими педагогами-классиками А. В. Адольфом и В. Г. Аппельротом. После смерти Аппельрота в 1897 журнал продолжил издавать один Адольф, и в том же году «Филологическое обозрение» стало органом Общества классической филологии и педагогики. Это был очень серьезный научный журнал, вокруг которого объединились и петербургские и московские филологи: тут печатались Ф. Ф. Зелинский, Ф. Е. Корш, Ю. А. Кулаковский, В. В. Латышев, Ф. Г. Мищенко, В. И. Модестов, С. А. Жебелев, М. И. Ростовцев, И. Ф. Анненский и многие другие, но одновременно журнал сознательно работал и для гимназических преподавателей. Одна его особенность вызывает у меня до сих пор совершенно неприличную зависть: «Филологическое обозрение» систематически просматривало западную научную периодику и давало читателю аннотированные обзоры вышедших там работ, и не просто библиографический список, а короткое объяснение, о чем та или иная статья и что в ней содержится. Таким образом, русский гимназический учитель мог следить за тем, что происходит в текущей европейской классической филологии. Я когда-то мечтал сделать нечто подобное сегодня, потом понял, что один с этим никогда не справлюсь. Впрочем, теперь у нас есть AI, так что, может быть, мечту рано хоронить.
После исчезновения «Филологического обозрения» в 1902 г. потребность в подобном издании никуда не делась. Уже в 1906 профессора и гимназические преподаватели специально обсуждали необходимость нового периодического органа классической филологии; вопрос обсуждался и в Обществе классической филологии и педагогики.
1 октября 1907 г. появился «Гермесъ». Во главе его стояли два очень разных и потому прекрасно дополнявших друг друга человека: А. И. Малеин (1869–1938), замечательный петербургский филолог-классик, прежде всего латинист, университетский преподаватель, впоследствии член-корреспондент Академии наук и С. О. Цыбульский (1858–1937), один из вдрхновенных деятелей русской классической гимназии, преподаватель древних языков, директор гимназии, методист и страстный сторонник наглядного преподавания античности. Еще в 1906 Цыбульский, рассуждая о положении классического образования и невозможности для гимназического учителя самостоятельно следить за всей новой русской и иностранной литературой, сформулировал практически программу будущего издания: «Журнал необходим!» Был и третий человек, о котором вспоминают значительно реже: Г. Г. Зоргенфрей, принимавший, как сообщают источники, «ближайшее участие в делах редакции». Что именно скрывается за этой формулировкой, еще интересно выяснить по архивам, хотя и по первому выпуску видно его активное участие.
Первый номер «Гермеса» открывался программным текстом «Идея редакции». Задача была сформулирована предельно ясно: «связать науку со школой». В научной части новый журнал сознательно продолжал дело «Филологического обозрения», в педагогической, другого замечательного дореволюционного издания, «Гимназии», но довольно скоро возникло нечто большее.
В «Гермесе» писали В. П. Бузескул, С. А. Жебелев, Ф. Ф. Зелинский, Е. Г. Кагаров, И. В. Нетушил, М. И. Ростовцев, Б. А. Тураев, Б. В. Варнеке и множество других замечательных ученых. Печатались там И. | 692 |
| 20 | Просто программа несколько изменилась, и, надеюсь, к убийствам она не вернется… Кстати Хирону еще и юного Асклепия отдавали, но тот потом лишь лечил и мертвых воскресал, за что, впрочем, был наказан…
#achilles@leucomustaceus | 668 |
