Leucomustaceus
Відкрити в Telegram
Hīc de studiis humanitatis loquimur: de utraque lingua antiqua, q.d. classica, et de philologiae classicae historia. In Tutubo: https://youtube.com/channel/UCGHTnPADhbIl2n3fgSVvR-g
Показати більше3 541
Підписники
+1824 години
+187 днів
+4730 день
Триває завантаження даних...
Схожі канали
Хмара тегів
Вхідні та вихідні згадування
---
---
---
---
---
---
Залучення підписників
липень '26
липень '26
+93
в 9 каналах
червень '26
+85
в 4 каналах
Get PRO
травень '26
+200
в 12 каналах
Get PRO
квітень '26
+54
в 4 каналах
Get PRO
березень '26
+76
в 11 каналах
Get PRO
лютий '26
+81
в 10 каналах
Get PRO
січень '26
+73
в 6 каналах
Get PRO
грудень '25
+64
в 6 каналах
Get PRO
листопад '25
+42
в 2 каналах
Get PRO
жовтень '25
+59
в 2 каналах
Get PRO
вересень '25
+154
в 17 каналах
Get PRO
серпень '25
+65
в 3 каналах
Get PRO
липень '25
+93
в 7 каналах
Get PRO
червень '25
+159
в 10 каналах
Get PRO
травень '25
+114
в 14 каналах
Get PRO
квітень '25
+136
в 6 каналах
Get PRO
березень '25
+158
в 12 каналах
Get PRO
лютий '25
+65
в 8 каналах
Get PRO
січень '25
+91
в 3 каналах
Get PRO
грудень '24
+138
в 13 каналах
Get PRO
листопад '24
+97
в 7 каналах
Get PRO
жовтень '24
+140
в 13 каналах
Get PRO
вересень '24
+155
в 8 каналах
Get PRO
серпень '24
+165
в 11 каналах
Get PRO
липень '24
+234
в 17 каналах
Get PRO
червень '24
+113
в 10 каналах
Get PRO
травень '24
+128
в 9 каналах
Get PRO
квітень '24
+82
в 6 каналах
Get PRO
березень '24
+111
в 4 каналах
Get PRO
лютий '24
+81
в 5 каналах
Get PRO
січень '24
+173
в 17 каналах
Get PRO
грудень '23
+104
в 10 каналах
Get PRO
листопад '23
+56
в 7 каналах
Get PRO
жовтень '23
+76
в 6 каналах
Get PRO
вересень '23
+95
в 0 каналах
Get PRO
серпень '23
+33
в 0 каналах
Get PRO
липень '23
+92
в 0 каналах
Get PRO
червень '23
+74
в 0 каналах
Get PRO
травень '23
+63
в 0 каналах
Get PRO
квітень '23
+100
в 0 каналах
Get PRO
березень '23
+63
в 0 каналах
Get PRO
лютий '23
+83
в 0 каналах
Get PRO
січень '23
+69
в 0 каналах
Get PRO
грудень '22
+20
в 0 каналах
Get PRO
листопад '22
+33
в 0 каналах
Get PRO
жовтень '22
+247
в 0 каналах
Get PRO
вересень '22
+42
в 0 каналах
Get PRO
серпень '22
+69
в 0 каналах
Get PRO
липень '22
+89
в 0 каналах
Get PRO
червень '22
+104
в 0 каналах
Get PRO
травень '22
+100
в 0 каналах
Get PRO
квітень '22
+74
в 0 каналах
Get PRO
березень '22
+310
в 0 каналах
| Дата | Залучення підписників | Згадування | Канали | |
| 22 липня | +2 | |||
| 21 липня | +18 | |||
| 20 липня | +5 | |||
| 19 липня | +4 | |||
| 18 липня | +2 | |||
| 17 липня | +2 | |||
| 16 липня | 0 | |||
| 15 липня | +2 | |||
| 14 липня | +3 | |||
| 13 липня | +6 | |||
| 12 липня | 0 | |||
| 11 липня | +2 | |||
| 10 липня | +6 | |||
| 09 липня | +1 | |||
| 08 липня | +11 | |||
| 07 липня | +9 | |||
| 06 липня | +6 | |||
| 05 липня | +5 | |||
| 04 липня | +5 | |||
| 03 липня | +2 | |||
| 02 липня | 0 | |||
| 01 липня | +2 |
Дописи каналу
Новая книга Энн Блэр
Аннотация:
На протяжении многих столетий многие из самых влиятельных мыслителей мира постоянно полагались на помощников, выполнявших такие задачи, как запись под диктовку, исправление текста, составление указателей, литературная обработка и бесконечное переписывание рукописей. Книга «Мастерская ученого» (The Scholar’s Workshop) знакомит читателя с этими незаметными переписчиками, секретарями и соавторами, показывая, что ученый труд гораздо реже бывает делом одинокого гения, чем мы привыкли думать.
Энн Блэр прослеживает, как ученые начиная с античности опирались на помощь этих amanuenses. Она рассматривает, когда и каким образом эти помощники становятся заметными в рукописной традиции, а иногда и в печатных изданиях, и объясняет, почему именно они нередко оказывались в уникальном положении, позволяющем формировать посмертное наследие своего хозяина или наставника. Подробно исследуя эпоху позднего Возрождения, Блэр воссоздает частную жизнь и научные занятия таких выдающихся деятелей, как знаменитый гуманист Эразм Роттердамский, реформатор Мартин Буцер, а также парижские профессора Адриен Турнеб и Петр Рамус. Она рисует многогранные портреты слуг, студентов и членов семьи, помогавших им в работе, опираясь на широкий круг источников: от черновиков и опубликованных научных сочинений до переписки, маргиналий, биографических свидетельств и домашних уставов. Переходя к современной эпохе, автор выявляет новые разновидности цифровых amanuenses, появившихся вместе с развитием чат-ботов и других мощных программных инструментов.
Широкая по своему замыслу, «Мастерская ученого» предлагает пересмотреть привычные представления об авторстве и атрибуции, одновременно подтверждая неизменную важность сотрудничества в научной работе и в наши дни.Надо бы раздобыть книжкчку. https://press.princeton.edu/books/hardcover/9780691279633/in-the-scholars-workshop?srsltid=AfmBOorjFeEs7jQ6GIhK_-XQh0Ph9psGcwIRa_C4bpeFHFIOjvSXo31u Leucomustaceus #blair #humanistica
| 2 | Как древние греки праздновали дни рождения?
Наверное, многие из вас заметили, что в этом году мой канал временами стал напоминать настоящий некрополь классической филологии. За этот год (25-26) мы простились со многими выдающимися антиковедами: Владимиром Кащеевым, Азой Тахо-Годи, Александром Кузнецовым, Тамарой Теперик, Евгением Смыковым, Вильфридом Штро… Каждая из этих утрат ощущается особенно остро: уходят люди, которые десятилетиями создавали и делали нашу науку живой. Но жизнь состоит не только из печальных дат. Античность вообще умела помнить об ушедших, не переставая радоваться жизни. Поэтому сейчас мне хочется обратиться к гораздо более светлой теме, к тому, как древние греки отмечали дни рождения.
Недавно я рассказывал вам о Карле Отфриде Мюллере. Но в том же сборнике статей и торжественных речей Эрнста Курциуса, на который я тогда ссылался, я наткнулся еще на один замечательный текст, а именно на речь, произнесенную им в день рождения Фридриха Великого.
Казалось бы, что можно сказать по такому поводу? Но Курциус внезапно превращает свою речь в настоящий очерк по истории празднования дней рождения в древности. По его мысли, день рождения – это зеркало мировоззрения каждой цивилизации.
На древнем Востоке он был прежде всего днем судьбы. Египтяне связывали дни месяца с различными божествами, халдеи составляли гороскопы, а ежегодное возвращение дня рождения лишь напоминало человеку о его предопределенном жребии. У персов же день рождения становится уже настоящим праздником. Геродот даже считал любовь к празднованию дней рождения одной из характерных особенностей этого народа. Но особое значение имел день рождения царя — религиозно-политический праздник, символизировавший единство всей державы. Именно отсюда, по мысли Курциуса, этот обычай переходит к эллинистическим монархиям, а затем и к римским императорам.
Самое любопытное для меня начинается тогда, когда Курциус обращается к грекам. Он противопоставляет восточной государственной пышности домашний характер греческого праздника. И высказывает очень красивую мысль: у афинян день рождения продолжали отмечать даже после смерти человека. Здесь Курциус предлагает собственную интерпретацию знаменитых аттических белолаковых лекифов. На них часто изображены юноша и девушка, встречающиеся у могилы. На некоторых видели фигуры Ореста и Электры у могилы отца. Курциус же считает, что перед нами вовсе не мифологическая сцена, а обычная афинская семья: сын возвращается домой ко дню рождения умершего отца и первым делом идет к его могиле, где встречает сестру, пришедшую с поминальными дарами.
Именно отсюда он выводит происхождение афинских Γενέσια, понимая их как продолжение семейного празднования дней рождения умерших предков. Более того, Курциус прослеживает дальнейшее развитие этой идеи: сначала семейные Генесии превращаются в общегражданский праздник памяти, затем появляются дни рождения выдающихся людей – Гиппократа, Арата, Тимолеонта, а после кризиса полиса эту традицию наследуют философские школы, где Платон или Эпикур становятся уже «духовными отцами» своих учеников.
Разумеется, далеко не все построения Курциуса выдержали испытание временем. Его реконструкция происхождения Генесий и интерпретация лекифов сегодня воспринимаются скорее как блестящая гипотеза XIX в., чем как общепринятая научная теория.
Я как-то привык воспринимать Курциуса как простого филолога и археолога, автора знаменитой Griechische Geschichte, которая существует и в русском переводе, а здесь перед нами совсем другой ученый – историк культуры, который свободно соединяет литературные тексты, вазопись, эпиграфику, историю религии и политическую историю в одну большую картину. Даже если отдельные выводы устарели, сама широта взгляда производит сильное впечатление. Это тот тип классической филологии, который стремился не просто объяснить отдельный памятник, а понять, как древние воспринимали мир. Именно поэтому такие тексты, написанные почти полтора века назад, до сих пор читаются с большим удовольствием
Leucomustaceus
#γενέσια #γενέθλια #curtius | 552 |
| 3 | Эллин по призванию
Вчера трагически оборвалась жизнь Владимира Ивановича Кащеева – замечательного историка античности, профессора Саратовского университета. В своем последнем интервью он сказал о себе очень точно: «Эллин по призванию». Для него античность была не просто предметом исследований, а живым миром, к которому можно возвращаться всю жизнь. Именно таким человеком он мне и запомнился.
Мы встречались всего несколько раз, но меня всегда поражало, что Владимир Иванович, в отличие от многих историков античности, никогда не замыкался в пределах собственной академической специальности. Его интересовала вся классическая традиция: история, литература, философия, филология, судьбы ученых.
В последние годы Владимир Иванович с большим увлечением занимался Чеховым, исследуя античное наследие в творчестве великого русского писателя. И это тоже было очень по-кащеевски: видеть классическую традицию не только в древности, но и в ее долгой жизни, в ее продолжении в европейской и русской культуре.
Последний раз мы долго разговаривали, кажется, лет восемь назад. Неожиданно для меня и к моему большому восхищению беседа перешла к Софье Николаевне Меликовой-Толстой – замечательному филологу-классику, о которой, по крайней мере в Москве, знают очень немногие коллеги. Мы даже мечтали когда-нибудь издать собрание ее работ. К сожалению, этот разговор так и остался разговором.
Теперь уже не получится к нему вернуться…
Светлая память светлому человеку!
Leucomustaceus
#кащеев | 788 |
| 4 | Автор лучших путеводителей по античной Турции
На этой фотографии – замечательный британский филолог-классик, эпиграфист и исследователь Малой Азии Джордж Бин (1903–1977).
По образованию он был филологом-классиком. Начинал как школьный учитель древнегреческого языка в Лондоне, а во время войны Британский совет отправил его преподавать английский язык в Измир. Эта, казалось бы, случайная командировка изменила всю его жизнь: вскоре Бин оказался в Стамбульском университете и почти тридцать лет посвятил изучению греко-римской Малой Азии. Но, кажется, довольно быстро он понял, что Страбона и Павсания лучше читать не только в библиотеке, но и… ногами.
Почти тридцать лет Бин исходил пешком Ликию, Карию, Писидию, Памфилию, Исаврию и Киликию. Не на джипе и не с дроном, а с блокнотом, фотоаппаратом и рулеткой. Он переписывал греческие надписи, искал забытые города, разговаривал с местными жителями и показывал миру античную Малую Азию такой, какой ее почти никто тогда не видел.
Думаю, в этом смысле Бин был удивительно конгениален великому Луи Роберу, о котором я недавно писал. Для обоих география и текст были неразделимы: древний автор по-настоящему оживает только тогда, когда читаешь его с книгой в руках и стоишь на той самой дороге, по которой он когда-то шел. При этом современники вспоминали Бина как удивительно доброго, скромного человека – двухметрового великана с мягким характером.
Его путеводители по античной Турции я считаю настоящими шедеврами. Это не путеводители в привычном смысле слова, а книги, в которых филология, эпиграфика, археология и любовь к ландшафту сливаются воедино. Читаешь и кажется, что идешь рядом с самим Бином по древней дороге, а за следующим поворотом вот-вот покажется очередная забытая греческая надпись.
Бин был именно тем филологом-классиком, который досконально знал не только свои тексты, но и дороги, по которым ходили их авторы, и умел разговаривать с местными жителями так же легко, как с древними греками.
В комментариях хочу поделиться несколькими его замечательными путеводителями по античной Турции, которые когда-то, еще во время моего постдока в École Normale Supérieure, я отсканировал в тамошней великолепной библиотеке.
Leucomustaceus
#bean #турция | 1 378 |
| 5 | Поэтому подавляющее большинство памятников византийской словесности принадлежит именно этой высокой литературной традиции.
Да, живая греческая речь постоянно менялась. Она развивалась, распадалась на региональные разновидности, испытывала влияние разговорной практики и местных диалектов. Но рядом с ней существовала столь же непрерывная литературная традиция, восходящая к аттической прозе классической эпохи. История греческого языка – это история постоянного взаимодействия этих двух начал, а не история некоего единого и неизменного «койне».
Древнегреческий язык мы изучаем прежде всего не для того, чтобы разговаривать. Мы разговариваем на древнегреческом для того, чтобы лучше его читать. Разговорная практика – замечательный инструмент, но она остается именно инструментом. Поэтому, если уж наша цель – читать греческую литературу, двигаться естественно именно от литературной нормы к ее многочисленным вариациям, а не наоборот. Ведь подавляющее большинство людей изучает древнегреческий язык вовсе не для того, чтобы разговаривать с покойниками. Его изучают для того, чтобы читать Гомера, Платона, Плутарха, Новый Завет, византийских историков и многих других великих авторов. А значит, начинать нужно с той литературной традиции, которую образцовой считали сами греки
Leucomustaceus
#graeca | 630 |
| 6 | Сказка о койне. Почему настоящая филология сложнее школьного учебника
Есть «проклятые» сюжеты, которые приходится объяснять снова и снова. Не потому, что они сложные, а потому, что слишком простые объяснения оказываются удивительно живучими. Нам нравится мыслить шаблонами.
Школьные учебники здесь совершенно ни при чем. Их задача – дать начинающему понятную схему: сначала аттический язык, потом койне, затем среднегреческий, потом новогреческий. Для первого знакомства этого вполне достаточно. Беда начинается тогда, когда эту учебную схему начинают воспринимать как научную истину и с видом большущих знатоков бубнить как мантру: «После IV века до н. э. все писали на койне, поэтому лучше начинать учить греческий с койне».
Вот с этого места и начинается сказка.
Особенно странно слышать подобное от людей, которые любят повторять, что «греческий язык один». Если это действительно так, то почему забывают, что и греческая литературная традиция тоже одна? Она не обрывается и не начинается заново каждые несколько столетий, а непрерывно развивается почти две тысячи лет. Ее литературной нормой остается язык, исторически восходящий к аттической прозе IV в. до н. э. Именно там и тогда сложились правила публичного литературного поведения: в лексике, морфологии, синтаксисе и стиле. И речь вовсе не о позднем атицизме с его педантичной охотой на «неправильные» слова. Напротив, история греческой прозы (почти сплошь аттической) показывает, что эта норма удивительно гибкая: она допускает развитие, индивидуальный стиль, сознательные отклонения и свободную игру с различными языковыми регистрами.
Те же Плутарх и Марк Аврелий сознательно ориентируются на аттическую литературную норму, хотя каждый реализует ее по-своему. Их языкы различаются и по синтаксису, и по организации периода, и по стилю, но в основе это все тот же литературный аттический. Апостол Павел вообще свободно переключается между различными регистрами литературного языка в зависимости от публики, жанра и риторической задачи. Их объединяет вовсе не какой-то абстрактный «язык койне», а принадлежность к одной литературной традиции.
Почему я вообще заговорил о Плутархе, Марке Аврелии и апостоле Павле? Потому что совсем недавно меня именно в этих авторов мордой ткнули. «Как же, – написали мне, – ведь это типичные писатели койне!».
Именно поэтому разговоры о «койне» без уточнений мало что объясняют. Никакой «койне вообще» не существует. Существуют литературные и нелитературные разновидности койне, региональные особенности, разговорная речь, профессиональные языки, влияние местных диалектов. Поэтому единственный профессиональный вопрос здесь звучит так: о какой именно койне идет речь? Обычно отвечают: койне Нового завета или даже Септугинты. Но это пестрая смесь от прям аттицистичного Евр. до почти низового Мк. Ну, вы поняли… А что тогда делать с милым Полибием? Где арриановский Эпиктет? Роман об Александре? Надписи? Документальные папирусы? Я совсем не уверен, что, наглотавшись сперва языка греческой Библии, тот же студент сможет адекватно с ходу понимать иные формы даже литературной койне, не говоря уже о классиках и бóльшей части греческой прозы вообще. А вот, если он заложил себе правильную основу в виде аттического литературного, то сможет разобраться в отклоняющихся от этой нормы сочинениях гораздо легче.
Отсюда следует и вполне практический вывод. Мы ведь не начинаем изучать русский язык ни с архангельских говоров (против которых я, разумеется, ничего не имею), ни с уличной или даже просто разговорной речи. Сначала мы осваиваем литературную норму, а уже потом знакомимся с ее многочисленными разновидностями. С древнегреческим должно быть точно так же, особенно если мы учим его для чтения, а не для декламаций на античном некрополе.
Именно так, кстати, понимали греческий язык и сами лучшие греческие писатели. От Плутарха до последних византийских авторов, переживших падение Константинополя, они ориентировались прежде всего на великих аттических классиков, а вовсе не на усредненную разговорную речь своей эпохи. | 605 |
| 7 | Луи Робер и гавань Сиде
В путешествии своем я пытаюсь прочесть вообще все, что связано с Сиде: литература, эпиграфика, современные описания и проч. В моем топе маленькая заметка Луи Робера о порте в Сиде в V-й Hellenica.
Именно в таких работах становится понятно, почему Луи Робера считают одним из величайших филологов-классиков и эпиграфистов всех времен. Его искусство заключалось не только в том, чтобы читать надписи лучше других, но и в том, чтобы видеть за мельчайшей филологической деталью целый исторический мир.
Поводом для этого его исследования становится почти ничтожная вещь: одна византийская пословица, случайно сохранившаяся в сборнике Псевдо-Диогениана:
«Ὁ ἐν Σίδῃ μοι λιμὴν γέγονεν» — «Мне досталась гавань Сиде».
Для большинства исследователей это было бы любопытным лексикографическим курьезом, а для Робера стало отправной точкой исторического расследования.
Он не пытается объяснить пословицу из самой себя. Напротив, он заставляет говорить все источники сразу. Византийский текст сопоставляется с топографией Сиде, археологическими наблюдениями, описаниями путешественников XIX в., морскими картами адмирала Бофорта, современными навигационными руководствами, геологией побережья, данными о наносах Манавгат-Чая, античной литературой, эпиграфическими памятниками и нумизматикой города. И постепенно оказывается, что каждый из этих разрозненных источников подтверждает другой.
Пословица говорит, что гавань постоянно заносило песком. Бофорт описывает именно такую гавань. Ланцкоронский наблюдает движение песчаных дюн. Современные морские инструкции предупреждают моряков, что наносы непрерывно меняют глубины. География объясняет происхождение этих наносов. Археология показывает устройство искусственного порта. Монеты Сиде демонстрируют необыкновенную гордость горожан своей гаванью. Надписи неожиданно обнаруживают праздник, посвященный благополучному прибытию кораблей под покровительством Афины и Аполлона. В результате одна короткая пословица перестает быть пословицей. Она становится историческим свидетельством.
Именно это поражает во всех вообще работах Робера. Он не «доказывает гипотезу», произвольно подбирая аргументы. Он последовательно соединяет независимые друг от друга свидетельства, пока из них не складывается единая картина, в которой каждое новое наблюдение делает остальные более убедительными. Здесь филология не противопоставлена истории, археологии или географии – она становится тем искусством, которое умеет заставить их говорить на одном языке.
Такое исследование напоминает работу реставратора, который по одному небольшому фрагменту мозаики постепенно восстанавливает целое изображение. Несколько слов византийского паремиографа открывают перед нами многовековую борьбу жителей Сиде с песчаными наносами, объясняют устройство их гавани, особенности городской экономики, символику монет и даже смысл религиозного праздника. То, что казалось незначительной филологической подробностью, оказывается ключом к пониманию целой городской цивилизации.
В этом и состоит высшее мастерство филолога. Он не ограничивается чтением текста. Он умеет увидеть в тексте след истории и, соединяя литературу, эпиграфику, археологию, нумизматику, географию и даже практику мореплавания, вернуть к жизни тот мир, из которого эти несколько строк когда-то вышли. Именно поэтому работы Луи Робера до сих пор воспринимаются не просто как образцы эрудиции, а как образцы исторического мышления, где самая малая деталь становится отправной точкой для большого и убедительного открытия.
Небольшое старенькое видео о Робере и маленькое новое видео про Сиде.
Прекрасной недели!
#robert #side | 618 |
| 8 | В следующей цитате, как мне кажется, выражена сама суть филологии, не только русской, но и классической. Об этой книге я узнал совершенно случайно: ее порекомендовал мне мой замечательный друг, историк античной философии Михаил Егорочкин.
Этот текст очень хорошо объясняет, почему мало просто выучить язык. Именно поэтому древние языки – греческий и латынь – стоит изучать не у случайных людей и не просто у выпускников иняза, а у профессиональных филологов. Потому что грамматика любого языка – лишь вершина айсберга. Настоящая филология начинается там, где начинается понимание исторического, литературного и культурного контекста, без которого текст неизбежно остается понятым лишь наполовину.
В расхожей чеховской формуле «важен не Шекспир, а примечания к нему» ирония, право, напрасна: без «примечаний» неискушенный читатель вряд ли что-нибудь поймет и в самом Шекспире, — или, что еще хуже, поймет совершенно превратно, о чем не будет даже догадываться. Это относится и к произведениям русской классики, созданным в относительно близкое к нам время: сто — двести лет назад. Чтобы понимать их правильно, то есть в соответствии с замыслом их автора, нужна историческая ориентация, знание «правил игры». Читая, например, пушкинское послание, мы не обойдемся без сведений о его адресате, порой очень подробных: без них мы не сможем уловить поэтическую мысль стихотворения. Смысл эпиграммы пропадет для нас полностью, если не реконструировать встающую за ней целостную картину литературных и личных отношений. Даже самый образный строй поэтического текста может оказаться чуждым и непонятным современному читателю, если он не примет во внимание, например, условности поэтического языка Жуковского, Батюшкова, да и самого Пушкина.
Здесь и приходит на помощь толкование, комментарий.
Он ставит своей целью возможно более точное и углубленное понимание старинного текста в его многообразных связях и отношениях. Подобно археологу, историк литературы должен осторожно и кропотливо раскапывать целый культурный слой, сохраняя то, что оставила ему история, и не привнося в него чуждых ему элементов. Он должен «следовать за мыслями великого человека», что, согласно Пушкину, «есть наука самая занимательная», — и вправе пригласить всех желающих разделить с ним труды и радости этого предприятия, снабдив их предварительно нужными сведениями и исследовательским инструментом. Тогда ему и его спутникам будут открываться заново уже, казалось бы, хорошо знакомые произведения.
Художественный текст любой эпохи — особый мир, живущий по своим законам, которые с течением времени сменяются другими и становятся «непонятными». Нет ничего ошибочнее и наивнее столь часто встречающихся попыток найти здесь намеренную «загадку», «тайну», «шифр». Загадки в старинных текстах встречают нас на каждом шагу, — но они созданы не писателем, а временем. Нужно лишь правильно поставить вопрос, чтобы получить от самой истории правильный ответ — и в этом задача и искусство комментатора.
«Примечания» — это объяснение не столько незнакомых слов, сколько незнакомых мыслей и образов, пришедших из исторических глубин. Это попытка восстановить по крупицам духовный мир прошлого, запечатленный в литературе, его отношения и связи, союзы и полемики, судьбы человеческие и судьбы идей.
В.Э. Вацуро. Записки комментатора. СПб., 1994. С. 3–5.
По сути, хороший филолог – это прежде всего комментатор текста. Именно этим занимаются и филологи-классики: они помогают восстановить тот мир, в котором текст был создан, и тем самым делают возможным его настоящее понимание. Мне кажется, Вадим Эразмович Вацуро сказал об этом лучше, чем многие специальные исследования.
Хорошего воскресенья, друзья!
#филология #цитата | 672 |
| 9 | Немає тексту... | 680 |
| 10 | Что-то много я так понаписал, что фото не вместились. Вот они | 750 |
| 11 | Я вдруг увидел, насколько иначе можно воспринимать древние языкы, насколько богаче становится ощущение античного мира, когда язык перестает быть исключительно объектом анализа и вновь становится естественной средой мысли.
С тех пор прошло уже шестнадцать лет. За это время мое понимание древних языков, античной литературы и самого античного мира стало несравненно богаче. И я все еще учусь и хочу учиться бесконечно. И если хотя бы часть этого опыта удастся передать нашим ученикам, значит, «Палестра» существует не зря.
Друзья мои, прошу вас, поделитесь ссылочкой на курсы с теми людьми, которым они могут быть нужны. Осталось всего несколько дней до закрытия записи, но наверняка есть прекрасные люди, которым неизвестно о такой возможности!
#palaestra | 911 |
| 12 | Палестры древние и новые
Смотрите, что изображено на этих фотографиях? Наверняка многие скажут: античные руины. Кто-то узнает Перге, кто-то – Сиде, кто-то обратит внимание на колонны, кто-то – на статуи. Признаюсь: одним из главных открытий моего нынешнего путешествия стали — довольно неожиданно для меня самого — вовсе не театры и не храмы. Ни великолепный театр Аспенда, ни удивительный театр загадочной Сельге, ни даже знаменитые храмы Аполлона и Афины в Сиде, а гимнасии и палестры.
Мы настолько привыкли понимать слово «гимназия» как разновидность школы, что почти забыли, что означало древнегреческое γυμνάσιον. Это было место, где человека воспитывали целиком. Здесь читали Гомера и трагиков, изучали философию и риторику, спорили, упражняли память, а затем выходили в палестру бороться, бегать, метать диск и копье. Для греков образование никогда не разделялось на «умственное» и «физическое»: это был единый процесс формирования личности.
В Перге сохранился, пожалуй, самый впечатляющий гимнасий всей Памфилии. Огромная квадратная палестра, окруженная портиками, была построена в I веке н. э. сенатором Гаем Юлием Корнутом, но особым теплом в моем сердце отозвался другой факт: сразу за палестрой располагалась библиотека.
Даже по сохранившимся руинам видно, что это было величественное здание. Несколько шагов и ты оказываешься среди книг. Все, как надо. Архитектурный ансамбль словно говорит: человек должен упражнять не только тело, но и ум.
Совсем иной, но не менее прекрасный образ открывается в Сиде. Перед гимнасием лежала большая палестра, а вдоль нее тянулся великолепный двухэтажный портик с колоннами и глубокими нишами, в которых стояли статуи богов, героев, императоров и прославленных атлетов. Каждый день юноши проходили мимо Аполлона и Ники, Немесиды и Гигиеи, словно получая безмолвный урок того, каким должен быть человек. Многие из этих статуй сегодня можно увидеть в Археологическом музее Сиде.
Я вдруг поймал себя на мысли, насколько все это созвучно тому, что мы когда-то пытались вложить в название нашего гуманистического проекта. Мы назвали его «Палестра» вовсе не потому, что это красивое греческое слово: нам хотелось вернуть ему первоначальный смысл. Для древних греков палестра была не просто местом борьбы. Это было пространство воспитания, где формировался человек. И тем более символично было увидеть в Перге, что сразу за палестрой действительно находилась библиотека.
На наших очных курсах «Палестры» живой (индуктивный) метод преподавания соединяется с системным изучением грамматики, внимательным чтением античных авторов и всем тем, что составляет настоящую академическую классическую филологию. Не упрощенную стилизацию под античность и не очередную попытку людей с улицв «изобрести велосипед», а ту добротную филологическую традицию, которая складывалась столетиями и которая еще в XIX в. составляла основу классического образования. Мы лишь стараемся соединить ее с возможностями прямого метода, чтобы древнегреческий и латинский снова стали живыми: не в ущерб научной строгости, а благодаря ей. Конечно, у нас нет ни мраморных колоннад Перге, ни статуй из гимнасия Сиде. Да и средиземноморское солнце за окном появляется далеко не каждый день😊
Но если хотя бы маленькая часть духа тех древних палестр живет на наших занятиях, значит, название было выбрано не зря.
И да, на ближайшие очные курсы «Палестры» еще можно успеть записаться: вот ссылка!
Хочу особенно напомнить, что пока они проходят только один раз в году — в августе. Поэтому я очень советую не упустить эту возможность.
Кстати даже если вы уже изучаете древние языки, знакомство с прямым методом преподавания может неожиданно открыть в них и в вас самих совершенно новое измерение. Со мной самим произошло именно это.
Когда-то мне было достаточно провести всего две недели в академии Vivarium Novum. Я просто наблюдал, как моим будущим коллегам преподавали самые первые уроки Familia Romana. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри словно что-то переключилось. | 957 |
| 13 | Палестры древние и новые
Смотрите, что изображено на этих фотографиях? Наверняка многие скажут: античные руины. Кто-то узнает Перге, кто-то – Сиде, кто-то обратит внимание на колонны, кто-то – на статуи. Признаюсь: одним из главных открытий моего нынешнего путешествия стали — довольно неожиданно для меня самого — вовсе не театры и не храмы. Ни великолепный театр Аспенда, ни удивительный театр загадочной Сельге, ни даже знаменитые храмы Аполлона и Афины в Сиде, а гимнасии и палестры.
Мы настолько привыкли понимать слово «гимназия» как разновидность школы, что почти забыли, что означало древнегреческое γυμνάσιον. Это было место, где человека воспитывали целиком. Здесь читали Гомера и трагиков, изучали философию и риторику, спорили, упражняли память, а затем выходили в палестру бороться, бегать, метать диск и копье. Для греков образование никогда не разделялось на «умственное» и «физическое»: это был единый процесс формирования личности.
В Перге сохранился, пожалуй, самый впечатляющий гимнасий всей Памфилии. Огромная квадратная палестра, окруженная портиками, была построена в I веке н. э. сенатором Гаем Юлием Корнутом, но особым теплом в моем сердце отозвался другой факт: сразу за палестрой располагалась библиотека.
Даже по сохранившимся руинам видно, что это было величественное здание. Несколько шагов и ты оказываешься среди книг. Все, как надо. Архитектурный ансамбль словно говорит: человек должен упражнять не только тело, но и ум.
Совсем иной, но не менее прекрасный образ открывается в Сиде. Перед гимнасием лежала большая палестра, а вдоль нее тянулся великолепный двухэтажный портик с колоннами и глубокими нишами, в которых стояли статуи богов, героев, императоров и прославленных атлетов. Каждый день юноши проходили мимо Аполлона и Ники, Немесиды и Гигиеи, словно получая безмолвный урок того, каким должен быть человек. Многие из этих статуй сегодня можно увидеть в Археологическом музее Сиде.
Я вдруг поймал себя на мысли, насколько все это созвучно тому, что мы когда-то пытались вложить в название нашего гуманистического проекта. Мы назвали его «Палестра» вовсе не потому, что это красивое греческое слово: нам хотелось вернуть ему первоначальный смысл. Для древних греков палестра была не просто местом борьбы. Это было пространство воспитания, где формировался человек. И тем более символично было увидеть в Перге, что сразу за палестрой действительно находилась библиотека.
На наших очных курсах «Палестры» живой (индуктивный) метод преподавания соединяется с системным изучением грамматики, внимательным чтением античных авторов и всем тем, что составляет настоящую академическую классическую филологию. Не упрощенную стилизацию под античность и не очередную попытку людей с улицв «изобрести велосипед», а ту добротную филологическую традицию, которая складывалась столетиями и которая еще в XIX в. составляла основу классического образования. Мы лишь стараемся соединить ее с возможностями прямого метода, чтобы древнегреческий и латинский снова стали живыми: не в ущерб научной строгости, а благодаря ей. Конечно, у нас нет ни мраморных колоннад Перге, ни статуй из гимнасия Сиде. Да и средиземноморское солнце за окном появляется далеко не каждый день😊
Но если хотя бы маленькая часть духа тех древних палестр живет на наших занятиях, значит, название было выбрано не зря.
И да, на ближайшие очные курсы «Палестры» еще можно успеть записаться: вот ссылка!
Хочу особенно напомнить, что пока они проходят только один раз в году — в августе. Поэтому я очень советую не упустить эту возможность.
Кстати даже если вы уже изучаете древние языки, знакомство с прямым методом преподавания может неожиданно открыть в них и в вас самих совершенно новое измерение. Со мной самим произошло именно это.
Когда-то мне было достаточно провести всего две недели в академии Vivarium Novum. Я просто наблюдал, как моим будущим коллегам преподавали самые первые уроки Familia Romana. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри словно что-то переключилось. | 1 |
| 14 | Я вдруг увидел, насколько иначе можно воспринимать древние языкы, насколько богаче становится ощущение античного мира, когда язык перестает быть исключительно объектом анализа и вновь становится естественной средой мысли.
С тех пор прошло уже шестнадцать лет. За это время мое понимание древних языков, античной литературы и самого античного мира стало несравненно богаче. И я все еще учусь и хочу учиться бесконечно. И если хотя бы часть этого опыта удастся передать нашим ученикам, значит, «Палестра» существует не зря.
Друзья мои, прошу вас, поделитесь ссылочкой на курсы! Наверняка есть люди, которые просто не знают о такой возможности
Leucomustaceus
#palaestra | 1 |
| 15 | Себе самому напоминалочка:
https://www.lesbelleslettres.com/livre/9782251459325/quatre-balades-en-religion-grecque?utm_source=brevo&utm_medium=email&utm_campaign=Brul | 819 |
| 16 | Есть что-то почти символическое в том, что последними осмысленными словами Мюллера стали слова о надписи, к которой он должен подойти, а местом его последнего упокоения оказался Колон – место последнего пути Эдипа, о котором он сам столько раз рассказывал студентам. В этом невольно хочется увидеть ту самую «утешительную» сторону его смерти, о которой писал Люкке.
Спустя сорок лет Курциус подвел итог жизни своего учителя словами, достойными античной эпитафии:
«Он пал как мученик на своей духовной родине, как герой на своем щите, посреди самоотверженного исполнения своего призвания… во всей свежести жизни, в полном расцвете сил тела и духа.»
Кажется, трудно придумать более прекрасную смерть для филолога: умереть не в кабинете, а под солнцем Дельф, расчищая древние надписи.
P. S. А на фото я с античной колонной в городе Сиде
Leucomustaceus
#müller | 994 |
| 17 | „Ich sehe eine Inschrift, zu welcher ich gehen müßte.“
Когда я еще был первокурсником, кто-то из преподавателей рассказывал нам красивую историю: будто бы последними словами великого немецкого филолога-классика Карла Отфрида Мюллера были: «Ах, какие колонны!» Эта фраза запомнилась мне на всю жизнь. Позже, когда я попытался найти ее источник, оказалось, что сделать это совсем не просто. Ни в воспоминаниях Эрнста Курциуса, сопровождавшего Мюллера в его последнем путешествии, ни в воспоминаниях его близкого друга Фридриха Люкке этих слов нет. Возможно, это часть устного предания, не попавшего в письменные свидетельства, но сохранившегося в своеобразной oral tradition немецкой классической филологии. Такие легенды порой оказываются удивительно живучими.
Документированные же последние слова Мюллера были не менее поразительными. Карл Отфрид Мюллер (1797–1840) принадлежит к тем ученым, без которых невозможно представить современную классическую филологию. Ученик Августа Бёка, выдающийся археолог, эпиграфист и историк искусства, он одним из первых показал, что античность нельзя изучать по частям: литература, история, религия, археология, искусство и эпиграфика образуют единое целое.
Его ученик Эрнст Курциус писал:
«Ни один эллинист не был столь своим человеком на классической земле, как Отфрид Мюллер».
Сам Мюллер долго откладывал поездку в Грецию, но наконец решил, что больше ждать нельзя: человеку отпущено слишком мало лет, чтобы увидеть страну, которой он посвятил жизнь. В Афинах он почти не отдыхал. Пока спутники восстанавливались после путешествия по Пелопоннесу, Мюллер с утра до вечера исследовал новые раскопки Акрополя, изучал топографию города, копировал план древних Афин. Врач настойчиво убеждал его не работать под палящим солнцем. Напрасно.
Главной же его целью были Дельфы. Здесь Мюллер руководил расчисткой территории вокруг храма Аполлона, чтобы освободить скрытые землей надписи. Именно тогда, по словам Курциуса,
«В рвах, которые он велел выкопать вокруг дельфийского храма, чтобы освободить надписи, он, пораженный полуденным солнцем, впервые упал больной на землю».
Болезнь оказалась обманчивой: не было ни жара, ни боли – только постоянно усиливавшаяся слабость. Даже почти лишившись сил, Мюллер продолжал осматривать памятники, делать записи и обсуждать со спутниками топографию Беотии.
В состоянии бреда он вдруг попытался подняться. Курциус спрашивал его, куда он собирается, тот отвечал:
„Ich sehe eine Inschrift, zu welcher ich gehen müßte.“
«Я вижу надпись, к которой мне нужно подойти.»
Это были последние осмысленные слова великого филолога. Трудно представить более филологический бред.
На следующее утро ему стало лучше. Он сожалел лишь о том, что не успел осмотреть Платеи, и укорял друзей за изменение маршрута ради него. Все решили, что опасность миновала, но это было лишь краткое облегчение.
Фридрих Люкке вспоминал, что Мюллер ненавидел болеть, терпеть не мог врачебной опеки и всегда стремился как можно скорее вернуться к работе. Болезнь казалась ему почти досадной потерей времени. Люкке начинает свои воспоминания словами Эсхила:
Ἀλλ᾽ οὐ τέθνηκεν οὐδὲ περ θανών.
«Но он не умер, хотя и умер.»
А рассказывая об отъезде Мюллера в Грецию, он вспоминает знаменитые слова Гёте:
„…das Land der Griechen mit der Seele suchend.“
«…в страну греков, которую он искал всей душой.»
И именно Люкке, переживший смерть друга особенно тяжело, замечает, что в этой смерти было нечто утешительное (etwas Tröstliches). Ведь Мюллер умер не на чужбине, а на своей духовной родине; не в бездействии, а за тем делом, которому посвятил всю жизнь.
1 августа 1840 года Карл Отфрид Мюллер умер в Афинах.
Его похоронили в Колоне, на том самом холме, который он столько раз изображал своим студентам, рассказывая об Академии Платона, родине Софокла и последнем пути Эдипа. Курциус вспоминал:
«Прежде чем на родине успели узнать о случившемся, нам пришлось опустить дорогого нам человека в скальную могилу Колона». | 824 |
| 18 | #nova
Πᾶσι καὶ πάσαις!
🟧 И хотя нам самим завещано жить незаметно — незаметным оставить выход новой книги в греческом разделе АКРО просто вероломно: хотя бы потому, что на сей раз это — Эпикур, так ещё и в озвучке замечательного, высокоценимого нами филолога-классика — Ольги Алиевой!
🟧 Сохранившиеся письма Эпикура — именно то, с чего стоит начинать знакомство с эпикуреизмом, любительское или профессиональное, наблюдающее или практикующее. Десятой книгой Диогена Лаэртского нам переданы три письма — к Геродоту, Пифоклу и (уже доступному в приложении) Менекею, — в которых Эпикур объясняет устройство природы и человеческой жизни. Если воспринимать эти письма как три главы одной книги — перед нами выстраивается вполне прикладная философия: понимая, как устроен мир, исчезают суеверия и страх, а разумный выбор и внутреннее спокойствие делают счастье не недосягаемой и абстрактной мечтой, а образом жизни, доступным каждому.
🟧 А ещё про Эпикура скоро выйдет подкаст у наших друзей, Ольги Алиевой и Софьи Порфирьевой, из канала «Платон болел»: не премините послушать!
🟧 А если вы не дочитали эту новость и уже спешите за письмом Эпикура — мы не будем вам вменять вину за нарушение принципа σπεῦδε βραδέως (мы сами недочита…)
(с) АКРО | 651 |
| 19 | И, пожалуй, это один из тех редких случаев, когда за две с лишним тысячи лет география опасных командировок изменилась не так уж сильно.
После этого совсем иначе читается последняя строка: καὶ ἐσώθην εἰς Αἴγυπτον. Не просто «вернулся». Именно «спасся».
Есть что-то удивительно трогательное в том, что после всех этих приключений Дорион не пишет ни о славе, ни о пойманных слонах. Он сообщает единственную новость, которая действительно имеет значение.
Я, Дорион, плотник. Впрягся. Выжил.
Чем дольше служу университетским преподом, тем лучше понимаю этого человека. Живу я в московском Замкадье, и всякий раз, когда после семи пар, бесконечных студенческих вопросов, заседаний, отчетов и прочих университетских приключений наконец открываю дверь собственной квартиры, внутри возникает почти эпиграфическое желание где-нибудь аккуратно вырезать: καὶ ἐσώθην εἰς τὸν οἶκόν μου («И спасся, добравшись до своего дома».)
Думаю, Дорион меня бы прекрасно понял.
Leucomustaceus
#epigraphica | 1 454 |
| 20 | Вернулся живым
Признайтесь честно: если бы вам предложили поехать в командировку в Сомали ловить диких слонов, вы бы, наверное, крепко задумались.
Вот и один греческий плотник III в. до н. э., судя по всему, тоже не был в полном восторге от этой идеи. Правда, отказаться не смог. Зато потом оставил одну из самых обаятельных греческих надписей, которые мне вообще доводилось читать.
Опубликовал ее Андре Бернар в своей замечательной книге Le Paneion d’El-Kanaïs. Les inscriptions grecques (1972). Надпись, насколько можно судить, известна лишь по прорисовке, опубликованной Артуром Уэйгаллом еще в 1909 г.: сам камень, кажется, с тех пор никто уже не видел.
Надпись вырезана на скале в Панейоне Эль-Канаиса, знаменитом святилище Пана в Восточной пустыне Египта. Оно располагалось на древней дороге из Копта к Беренике, по которой шли караваны, военные, чиновники, золотоискатели и участники дальних экспедиций. Пан был идеальным богом для такого места: именно здесь путешественники благодарили его за счастливое возвращение из пустыни. Рядом с нашей надписью кто-то даже аккуратно вырезал милого слоника.
Текст совсем короткий:
Δωρίων τέκτων,
τῶν μετ’ Εὐμήδου ἀναζεύξας
ἐπὶ τὴν θήραν τῶν ἐλεφάντων
καὶ ἐσώθην εἰς Αἴγυπτον.
«Я, Дорион, плотник, отправившись вместе с Евмедом на охоту за слонами, спасся и вернулся в Египет».
Всего несколько строк, за которыми жизни целой кусок. Дорион, возможно, вовсе не случайный человек. Бернар осторожно предполагает, что это может быть тот самый Дорион, который около 256–255 гг. до н. э. упоминается на папирусе как [τ]έκτων и одновременно ὁ ἠργολαβηκώς, подрядчик общественных работ (PP V, № 12994; ср. P. Hibeh I 67). Что до Евмеда, то он, кажется, фигура вполне историческая. Именно его упоминает Страбон:
μεθ’ ἣν ἡ Πτολεμαῒς πρὸς τῇ θήρᾳ τῶν ἐλεφάντων, κτίσμα Εὐμήδους τοῦ πεμφθέντος ἐπὶ τὴν θήραν ὑπὸ Φιλαδέλφου, λάθρᾳ περιβαλομένου χερρονήσῳ τινὶ τάφρον καὶ περίβολον, εἶτ’ ἐκθεραπεύσαντος τοὺς κωλύοντας καὶ κατεσκευασμένου φίλους ἀντὶ δυσμενῶν. (Strab. XVI.4.7)
В переводе Г. А. Стратановского:
«После этого острова идет Птолемаида поблизости от места охоты на слонов. Город основан Евмедом, которого Филадельф послал туда для охоты на слонов. Евмед тайно окружил полуостров рвом и стеной и потом сумел снискать расположение жителей (которые старались помешать работам) и превратить их из противников в друзей».
То есть это был вовсе не случайный охотник, а руководитель всей птолемеевской «слоновой программы».
Мне очень нравится здесь словечко ἀναζεύξας. Глагол ἀναζεύγνυμι вполне военный. Буквально: «снова запрячь», а в военном языке – «отправляться», «вновь выступить в поход». Именно так он употребляется, например, в P. Eleph. 28: οἱ ἀναζευγνύοντες μετὰ Πειθολάου ἄνδρες. Но за этим все равно слышится первоначальный образ – «вновь впрягать». Так и хочется перевести Дориона совсем не академически: «Ну, впрягся я вместе с Евмедом в эту охоту на слонов…»
И тут возникает вопрос: а что вообще делает плотник на охоте на слонов? Да практически все. Птолемеевская «охота» была вовсе не сафари, а грандиозной государственной «спецоперацией» (простите!). Нужно было строить лагеря, пристани, загоны, ловушки, ремонтировать корабли и повозки, наводить мосты. Без плотника там было бы совсем туго.
Причем сами слоны относились к происходящему без особого понимания. Агафархид, например, пишет:
θυμοῦ καὶ μανίας πληρούμενοι τοὺς μὲν ἀνθρώπους καταπατοῦσι, τοῖς δὲ χαρακώμασι προσπίπτοντες πολλὰ τῶν ἔργων καταλύουσιν (Phot. Bibl. cod. 250, p. 454b Bekker = Müller, GGM I, p. 190).
«Исполнившись ярости и бешенства, они затаптывают людей, а, бросаясь на заграждения, разрушают многие сооружения».
И еще одна маленькая деталь. Охота происходила вовсе не в Египте. Экспедиции уходили далеко на юг, к берегам современного Сомали и соседних областей Африканского Рога – тогда это был практически край известного грекам мира.
Надо сказать, место для командировки птолемеевская администрация выбрала своеобразное. | 1 372 |
