ar
Feedback
Держать Курс

Держать Курс

الذهاب إلى القناة على Telegram
9 742
المشتركون
لا توجد بيانات24 ساعات
-157 أيام
-7730 أيام
جذب المشتركين
يونيو '26
يونيو '26
+23
في 0 قنوات
مايو '26
+99
في 2 قنوات
Get PRO
أبريل '26
+193
في 10 قنوات
Get PRO
مارس '26
+40
في 4 قنوات
Get PRO
فبراير '26
+38
في 3 قنوات
Get PRO
يناير '26
+41
في 2 قنوات
Get PRO
ديسمبر '25
+52
في 0 قنوات
Get PRO
نوفمبر '25
+99
في 5 قنوات
Get PRO
أكتوبر '25
+57
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '25
+51
في 4 قنوات
Get PRO
أغسطس '25
+69
في 4 قنوات
Get PRO
يوليو '25
+42
في 2 قنوات
Get PRO
يونيو '25
+62
في 7 قنوات
Get PRO
مايو '25
+78
في 1 قنوات
Get PRO
أبريل '25
+87
في 5 قنوات
Get PRO
مارس '25
+144
في 14 قنوات
Get PRO
فبراير '25
+90
في 4 قنوات
Get PRO
يناير '25
+139
في 11 قنوات
Get PRO
ديسمبر '24
+180
في 4 قنوات
Get PRO
نوفمبر '24
+275
في 6 قنوات
Get PRO
أكتوبر '24
+369
في 7 قنوات
Get PRO
سبتمبر '24
+179
في 10 قنوات
Get PRO
أغسطس '24
+235
في 15 قنوات
Get PRO
يوليو '24
+60
في 9 قنوات
Get PRO
يونيو '24
+51
في 11 قنوات
Get PRO
مايو '24
+139
في 10 قنوات
Get PRO
أبريل '24
+462
في 15 قنوات
Get PRO
مارس '24
+256
في 17 قنوات
Get PRO
فبراير '24
+186
في 12 قنوات
Get PRO
يناير '24
+149
في 9 قنوات
Get PRO
ديسمبر '23
+104
في 6 قنوات
Get PRO
نوفمبر '23
+103
في 5 قنوات
Get PRO
أكتوبر '23
+411
في 10 قنوات
Get PRO
سبتمبر '23
+339
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '23
+714
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '23
+502
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '23
+657
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '23
+217
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '23
+552
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '23
+230
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '23
+198
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '23
+796
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '22
+857
في 0 قنوات
Get PRO
نوفمبر '22
+447
في 0 قنوات
Get PRO
أكتوبر '22
+1 060
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '22
+1 031
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '22
+373
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '22
+596
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '22
+1 669
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '22
+765
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '22
+850
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '22
+4 522
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '22
+73
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '22
+107
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '21
+61
في 0 قنوات
Get PRO
نوفمبر '21
+211
في 0 قنوات
Get PRO
أكتوبر '21
+200
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '21
+221
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '21
+182
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '21
+62
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '21
+185
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '21
+52
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '21
+94
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '21
+140
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '21
+1 089
في 0 قنوات
التاريخ
نمو المشتركين
الإشارات
القنوات
13 يونيو0
12 يونيو+3
11 يونيو+1
10 يونيو0
09 يونيو+2
08 يونيو+4
07 يونيو+4
06 يونيو+1
05 يونيو+1
04 يونيو+2
03 يونيو+2
02 يونيو+1
01 يونيو+2
منشورات القناة
Если смотреть на российско-украинскую войну через призму социальной легитимности, то станет понятной и роль коммунистов в ней. После распада СССР коммунисты стали главной реваншистской силой страны. Именно они десятилетиями сохраняли память об утраченной сверхдержаве, культивировали идею национального унижения и требовали восстановления утраченного величия. Приход Путина к власти был ответом в том числе и на этот общественный запрос. Тем интереснее дальнейшая роль коммунистов в российской политике. И тем интереснее ответ на вопрос — почему коммунисты остаются одной из наименее преследуемых оппозиционных сил в стране? Казалось бы, коммунизм должен быть воплощением оппозиционности власти. Но на деле это не так. Конфликт коммунистов и власти касается не существования государства как такового, но перспектив его развития. Коммунисты являются оппозицией не государству, а прежде всего олигархам. Их претензия состоит не в том, что государство слишком сильное, а в том, что оно недостаточно национально, недостаточно социально и недостаточно независимо от крупного капитала. Долгие годы коммунисты действовали и продолжают действовать с российским государством заодно. Вместе они празднуют одни и те же праздники, вместе они защищают советское наследие от критики, вместе они взывают к государственному величию и необходимости сильной власти. Отношение к государственному насилию вообще есть основа союза власти и коммунистов. Для них обоих насилие, совершаемое государством ради великой цели, не является чем-то зазорным. Именно поэтому коммунисты в тысячу раз охотнее нападают на либералов, социал-демократов и анархистов, чем на армию, спецслужбы и правоохранительные органы. Этим объясняется и их особое положение в современной России. Война идет уже пятый год, всевозможные гайки закручены и перекручены, а они как неуязвимые. Это не магия эзопова языка. Просто коммунисты выполняли и выполняют важную социальную функцию — они обеспечивают социальную легитимность силовому аппарату. Именно они являются главными сторонниками в стране всех существующих репрессий. И именно поэтому они так болезненно реагируют на агрессию США в отношении Кубы, Венесуэлы, Ирана и других антиимпериалистов. Не потому что пролетариат страдает, ибо пролетариат страдал и без всяких американцев. Но потому что страдают позиции российского государства в борьбе за мировую гегемонию. И именно поэтому они поддерживают политику России в отношении Украины. Они либо напрямую заявляют о верности курса, либо говорят о том, что его следует продолжать, но без олигархов, либо повсеместно оправдывают те коммунистические и левые силы на Западе, которые откровенно оправдывают войну.

2
Причины российско-украинской войны можно разделить на объективные и субъективные. С точки зрения базированного марксизма, во всем виноват империализм. Капитализм сталкивает государства между собой, порождает борьбу за рынки, ресурсы, сферы влияния и в конечном итоге приводит к войнам. Однако даже если кто-то наживается на войне, это ещё не означает, что именно эта нажива была её причиной. Люди редко начинают войны ради прибыли как таковой. Прежде чем действовать, они должны считать свои действия правильными. Любая власть нуждается в общественной легитимности. Даже самая авторитарная власть не может десятилетиями существовать исключительно на принуждении. Чтобы проводить свою политику, она должна опираться на представления миллионов людей о том, что правильно, справедливо и допустимо. Связь между империализмом и войной на Украине действительно есть, но вряд ли она имеет решающее значение. Я не считаю эту войну империалистической в марксистском смысле слова. Российское руководство руководствовалось не только вопросами выгоды или экономического интереса. Оно было убеждено, что действует правильно, защищает страну и исправляет историческую несправедливость. На мой взгляд, важнее всего понять, откуда вообще взялась эта уверенность? Мой ответ — 1990-ые годы. После распада СССР миллионы людей потеряли чувство безопасности и стабильности. Инфляция, обнищание, криминал, терроризм, войны, коррупция и уничтожение привычного образа жизни. Мы жили в аду и мечтали увидеть во главе страны такого лидера, который положит всему этому конец. Мы желали конца позору и несчастью наших народов поистине мирового масштаба. Мы потеряли очень много людей, мы получали гуманитарную помощь, как какая-нибудь страна третьего мира. Мы желали вернуть всё назад, когда были самостоятельны и сильны. Мы желали видеть во власти человека, который возьмёт реванш за советскую катастрофу. Мы не хотели войны на Украине, но мы хотели видеть такую власть, для которой применение насилия является нормой. Ну, может, не нормой, а такой властью, которая ни с кем не ведёт разговоров, а мочит в сортире. Мы не хотели ни с кем договариваться, потому что договоры означали уступки, а нам в 90-е уступать уже было некуда. Надо ли говорить, что наши желания были исполнены в полном объёме? Та власть, которая существует сегодня в России, не возникла из пустоты. Она выросла из общественного запроса, из опыта 90-ых и советской катастрофы. Прежде чем действовать так, как она действует сегодня, она на протяжении многих лет получала массовое общественное одобрение именно за свою жестокость и готовность применять силу. Мы не хотели войны с Украиной, но мы не хотели, не могли и не желали этому препятствовать, потому что мы люди, воспитанные 90-ми. Мы поколение 90-х. Но не в том смысле, что мы выросли в 90-ые, а в том, что мы их прочувствовали. Мы поколение для которого хаос страшнее раболепия. Мы поколение, которое не умеет и не хочет ни с кем договариваться. И пока новое поколение, не знающее 90-х, не вырастет и не лишит силовиков социальной легитимности, мы так и будем жить так, будто насилие — это единственный способ социальной интеграции как внутри государства, так и за его пределами.
1 400
3
Думаю, любой коммунист согласится, что приведённые аргументы в пользу СССР говорят о его миролюбивом характере. Диктатура пролетариата и социализм в данном случае предстают как сила, препятствующая развязыванию мировой войны. Но если стремление сохранить коллективную безопасность, поддержать баланс сил в регионе и предотвратить большую войну является признаком миролюбия, то что тогда делать с политикой западных стран после распада СССР? Ведь США и Евросоюз тоже говорят, что они просто пытаются сохранить статус-кво от разного рода силовых акций. Значит ли это, что они тоже действуют в интересах мира? Коммунист ответит, что нет. Он скажет, что СССР защищал мир в интересах пролетариата, а США и их союзники защищают мир в интересах империализма. Но тогда получается, что политика СССР в 1930-е годы сама по себе ничего не доказывает. Поддержка Лиги Наций, договоры о взаимопомощи, попытки создать антигерманский союз и прочие действия оказываются второстепенными. Главным аргументом становится не то, что СССР делал, а то, что там был социализм. Иными словами, миролюбие начинает определяться не поступками, а идеологической принадлежностью. Но такой подход делает невозможным любое серьёзное обсуждение международной политики. Любое действие социалистического государства будет объявляться миролюбивым по определению, а любое действие капиталистического государства — империалистическим. Тогда спор идёт уже не о фактах, а о вере. Ты веришь, что там бездуховные империалисты? Тогда ты коммунист. Ты веришь, что коммунисты хотят обобществить всех жен? Тогда ты империалист. Мне же кажется разумным судить государства прежде всего по их действиям, а не по тому, какими лозунгами они их оправдывают. Миролюбие проявляется не в декларациях о мире и не в разговорах о прогрессивности того или иного строя. Миролюбие проявляется в конкретной политике. Если СССР в середине 1930-х годов действительно пытался создать систему коллективной безопасности в Европе, то это следует признать независимо от того, был он социалистическим или нет. Точно так же и современные государства следует оценивать по их реальной политике, а не по тому, какие идеологические ярлыки мы на них навешиваем. Но в таком случае встает не менее важный вопрос — как же нам понять, кто прав, а кто виноват в российско-украинской войне? Является ли Россия тем самым государством, подрывающим международную безопасность или же во всем виноваты расширение НАТО? Это тема на отдельный пост.
2 068
4
Недавно я рассуждал на тему ответственности СССР за развязывание Второй мировой войны. В основу рассуждения я положил идею, что и Третий рейх, и СССР были недовольны Версальской системой международных отношений и желали пересмотреть её итоги. СССР вообще внёс большой вклад в дестабилизацию капиталистического мира. Большевики, как мы помним, Версальскую систему не признавало. После Первой мировой войны они пытались сломать ее как войной во время Польской кампании, так и через Коминтерн и поддержку национально-освободительных и революционных движений. В этом плане СССР однозначно внес вклад в процессы, которые в конечном счете привели ко Второй мировой войне. С другой стороны, это плохо объясняет реальную политику СССР в 1930-е годы. На самом деле в истории СССР можно увидеть два разных периода. В первые годы после революции советское руководство действительно связывало свою безопасность с распространением революции на Европу. В этом смысле поход на Варшаву в 1920 году был ничем иным, как попыткой погрузить Европу в новую войну. Да, это была бы революционная война, но ее последствия были бы непредсказуемыми. Особенно для пролетариата, который мог и вовсе исчезнуть как вид (падение производительности труда в городах Европы, исход в деревни, голод). Однако к середине 1930-х годов внешняя политика СССР сильно изменился. Вопросы мировой революции были окончательно забыты с приходом нацистов к власти. На первый план выдвинулись вопросы государственной безопасности. Именно в этот период СССР вступил в Лигу Наций, заключил договоры о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, поддерживал идею коллективной безопасности и выступал против политики умиротворения Германии. Советское руководство осудило Мюнхенское соглашение 1938 года, а в 1939 году предпринимало попытки создать военный союз с Великобританией и Францией для сдерживания дальнейшей германской экспансии. Разумеется, это не означает, что СССР смирился с Версальской системой. Большевики по-прежнему были недовольными её результатами, как и нацисты. Однако страх перед ремилитаризацией Германии, вынудил СССР искать союзников. Сохранение существующей системы коллективной безопасности стало восприниматься как меньшее зло. Уже тогда СССР стал думать больше о себе, чем о других, превращаясь в классическое национальное государство. С этой точки зрения пакт Молотова — Риббентропа, раздел Польши и последующая советско-финляндская война выглядят не как стремление развязать войну, а как следствие фактического разрушение системы коллективной безопасности. Для СССР это означало только то, что теперь он свободен действовать как угодно. Все моральные и юридические рамки сломлены. В общем, что я хочу сказать, что несмотря на повсеместный подрыв международного порядка и политический ревизионизм, конкретно в 1930-ые годы СССР проводил политику… стабилизации мирового империализма в его центре. В отличие от Ленина, Сталин выступал скорее как консерватор, желавший обеспечить безопасность собственного государства, интеграцией в систему безопасности международного империализма. Версальская система сломалась, интегрироваться не вышло. Но после Второй мировой войны вышло даже основать совместно с США собственную империал-коммунистическую систему международной безопасности ООН.
2 552
5
Вот лекция про план горбачевской Перестройки от историка Александра Шубина. В целом весь этот цикл по российской истории чрезвычайно полезен любому гражданину, но вот этот ролик особенно хорош тем, что лектор вкратце даёт ответы на вопросы, которые до сих пор роятся вокруг мероприятий Горбачева. Так ли уж нужна была Перестройка или Союз мог пропетлять еще долго ничего принципиально не меняя? Почему Горбачев не посмотрел на то, что параллельно делал Китай? Зачем Горбачеву понадобилось прикручивать к экономической либерализации политическую? И вообще, отчего все реформы были проведены настолько неорганизованно и плохо, уж не предателем ли был Михал Сергеич, не наймитом ли мировой буржуазии?  Прямо на все эти вопросы историк Александр Шубин даёт краткие ответы, попутно вырисовывая картину фатальной неизбежности того, что случилось с Советским Союзом. Это безусловно должно прогневить многих сторонников марксизма-ленинизма, левых патриотов и даже простых русских людей, воспринимающих гибель СССР как результат некоего заговора и массового (поистине массового) предательства, но вот есть и такой взгляд, лишенный конспирологии.
3 191
6
Проблемы нынешней эпохи тесно связаны с тем, что долгие годы мы жили в мире глобализма и всеобщей взаимозависимости. Конец истории, свободное движение капитала, неограниченный интернет, кажущееся отсутствие границ — всё это создавало ощущение скорого наступления мира и всеобщего благосостояния. Сегодня это кажется чем-то наивным. Но я бы не сказал, что мы страдаем потому, что всё это было иллюзией. Напротив, постсоветская эпоха привела к такому уровню международного разделения труда и такому экономическому процветанию, что одним из его последствий стало стремление к кровопролитию. На первый взгляд кажется абсурдным выводить конфликтность из всеобщего благосостояния. Однако высокое разделение труда ведёт к специализации, а специализация — к незаменимости, то есть к возникновению монопольного положения в хозяйстве. Это не обязательно монополии ленинской эпохи. Речь может идти о зависимости Европы от российского газа, о географическом положении Ирана у Ормузского пролива или о концентрации производства редкоземельных металлов в Китае. Иными словами, глобализм порождает такое разделение труда, которое иначе как уязвимостью и не назвать. Это было лишь вопросом времени, когда появятся люди, которые захотят использовать их в собственных интересах. Это могут быть группы и государства, которые оказались обделены результатами экономического развития последних десятилетий. Ведь глобализм не означает равномерного развития. Он означает наиболее эффективное развитие. А там, где эффективность, возникают различия в специализации и доходах. Не всем в мире глобализма повезло работать в банке или на нефтяной вышке. Или это могут быть люди, которые чувствуют политические или исторические обиды. Любая архитектура безопасности выстраивается на десятилетия вперёд, и мало кто заинтересован в пересмотре сложившегося баланса сил. Но если в твоих руках оказывается некая монополия, почему бы не использовать её для исторической и политической ревизии? Почему государство, обладающее рычагом влияния, не должно применять его себе во благо? Межгосударственные отношения так не работают. В общем-то, я хочу сказать, что глобализм и экономическое процветание не только породили недовольных, но и дали некоторым из них в руки оружие против тех, кого они считают виновниками своих проблем. Поэтому, как мне кажется, ближайшая задача мировой экономики состоит в том, чтобы отнять это оружие у его обладателей. Сделать это можно прежде всего через диверсификацию производства и поставок. Например, чтобы ослабить российское влияние, необходимо диверсифицировать закупки газа. Чтобы снизить значение иранского контроля над Ормузским проливом, следует развивать альтернативные маршруты транспортировки нефти. Разумеется, это не устранит ни исторические обиды, ни политические притязания как таковые. Но это ослабит монопольное положение, а значит, и связанную с ним власть. Вместе с тем сокращение взаимозависимости, дублирование производств и цепочек поставок создают предпосылки для других конфликтов — уже не основанных на специализации и взаимной зависимости, а, наоборот, на большей самостоятельности и независимости государств друг от друга. Но это уже другая история. Она относится скорее к далёкому будущему, чем к современности.
3 488
7
С другой стороны, одним из отрицательных последствий неолиберализма для самого Запада стал рост имущественного неравенства. Капитал получил возможность легче перемещаться между юрисдикциями, использовать офшорные схемы и избегать части ограничений, которые раньше могли вводиться на национальном уровне. Отсюда растут политический скептицизм (Виктор Орбан, например) и общественная апатия: многие люди начинают считать, что смена партий у власти мало влияет на реальные экономические процессы. Но любопытно при этом, что большинство современных правых движений трудно назвать по-настоящему антиглобалистскими. Последовательный антиглобализм предполагал бы выход из значительной части международных институтов и гораздо более радикальное ограничение внешних обязательств государства. В этом смысле самым главным неонационал-освободительными государствами сегодня являются Россия, Иран и КНДР. Но не Китай. Китай, несмотря на масштабный государственный контроль над экономикой, остаётся глубоко встроенным в международные институты и глобальные рынки, поскольку рассматривает их как важный инструмент собственного усиления.
3 816
8
Я тут начал читать ещё одну книжку — Globalists. The End of Empire and the Birth of Neoliberalism. Довольно интересно. Согласно автору, после Первой мировой войны либерализм столкнулся с серьёзной проблемой: оказалось, что он плохо сочетается с массовой демократией. Массы, как считали многие либеральные мыслители того времени, не слишком заинтересованы в вопросах накопления капитала, финансовой устойчивости и долгосрочного экономического развития. Если дать большинству полный контроль над экономической политикой, возникает риск, что ресурсы будут направляться прежде всего на текущее потребление, а не на воспроизводство системы в целом. Это, кстати, объясняет причины появления фашизма и коммунизма. Оба они стали ответом на кризис либерализма в условиях массовой политики. И оба они исходили из идеи, что хозяйством должны управлять специалисты и государство, а не массы. В этом смысле фашизм и коммунизм стали способом насильственного прививания промышленной культуры. Коммунисты, конечно, в начале попробовали дать рабочим и крестьянам реальную власть, но потом оказалось, что околокрестьянское общество плохо понимает такие вещей, как фонды амортизации, долгосрочные инвестиции и так далее. Вторым серьёзным вызовом для либерализма стал процесс национально-освободительных движений и деколонизации. Если после Первой мировой войны это ещё не было столь заметно, то после Второй мировой войны процесс приобрёл огромный масштаб. Новые независимые государства часто проводили политику протекционизма, национализаций, контроля над движением капитала и активного государственного вмешательства в экономику. Кейнсианство, кстати, сыграло здесь важную роль, предоставив теоретическое обоснование подобным мерам. Однако к 1970-м годам кейнсианская модель начала испытывать серьёзные трудности. Перед неолиберальными мыслителями встал вопрос — как совместить многообразие национальных государств с проблемами массовой демократии и при этом избежать возвращения к разрушительной межгосударственной конкуренции? Очевидно, что неолибералы боялись, что любители суверенитета и социал-популизма в конечном счете быстро придут к тяжелому и кровавому столкновению друг с другом (неспростра неолиберализм зародился в Европе, а не США). Одним из ответов стало создание и укрепление наднациональных институтов: международных организаций, рейтинговых агентств, режимов свободной торговли, глобальных финансовых правил и других механизмов регулирования. Все это создавалось в разные времена. Что-то появилось сразу после Второй мировой войны, что-то только после развала СССР. Логика таких учрежней как Всемирный банк или ВТО заключалась в том, чтобы ограничить возможность государств резко менять экономический курс под давлением текущей политической конъюнктуры. Например, приход к власти радикально настроенного правительства мог привести к ухудшению кредитного рейтинга страны, оттоку капитала и сокращению доступа к международному финансированию. Я, конечно, максимально упрощаю, но похоже, что неолиберализм предполагает такую систему международных отношений, в которой значительная часть экономической политики определяется не столько внутренними выборами или особенностями конкретного режима, сколько встроенностью государства в международный порядок и глобальные институты. Отсюда обесценивание внутренней политики, как таковой. Кого бы вы не выбрали, он будет действовать исходя из потребностей международных учреждений, а не национальных (неолиберализм также не сочетается с демократией, как и обычный либерализм). Разумеется, неолиберальная система в своей основе воспроизводила западную гегемонии. Все учреждения, отвечающие за международный порядок были расположены на Западе. Отсюда выросли различные формы национального реваншизма, евроскептицизма и критики глобализации. Во многом они выражают стремление вернуть больше политического контроля на национальный уровень, чтобы государство могло самостоятельно определять правила движения капитала и экономического развития.
3 063
9
Тогда становится понятно, что санкции работают. Они, конечно же, не ведут к смене режима, но подрывают государственную силу, на основании которой и осуществляется дележ мира. СССР получил Восточную Европу не потому, что ему ее дали, а потому что он взял ее силой. И именно с этой силой санкции и пытаются работать. Они сокращают возможности противника и не важно сменился режим или нет, есть договор или нет. Главное, что режим не может более конкурировать на длительной дистанции.
2 588
10
Попробовал осилить еще одну книгу про санкции — How Sanctions Work: Iran and the Impact of Economic Warfare. Согласно автору, некой Narges Bajoghli, санкции не приводят к ожидаемым результатам — они не меняют поведение режима, а лишь делают его агрессивнее. Общество же сталкивается с экономическими и гуманитарными последствиями — наиболее политически активный и демократически настроенный средний класс вымывается. А бедные либо ставятся в зависимость от государственных субсидий и теряют интерес к противостоянию с властью, либо начинают активно поддерживать режим. Автор, в общем, оценивает санкции, исходя из предположения, что если они не привели к смене режима, то они того не стоят. Естественно, значительная часть книги посвящена нападкам на Трампа и политику «максимального давления». С одной стороны, я согласен с ней в том плане, что нельзя полностью обрубать все связи, что нужны люди внутри государства, которые симпатизируют демократическим идеалам (т.е. США), и что игнорирование интересов КСИР никогда не приведет к миру на Ближнем Востоке. Любое государство, даже самое чудовищное, необходимо уметь слушать и показывать, что его интеграция возможна даже без смены режима. Иначе будет только хуже (немецкий реваншизм после ПМВ). Но, с другой стороны, автор гораздо больше занята тем, чтобы показать, какой Трамп жестокий дурачок, заставляющий иранцев страдать безо всякого результата. Вообще, книга эта скорее антитрамповская, чем про Иран. Уж слишком часто в ней звучит: «это все Трамп, смотрите, это все Трамп». Еще забавнее то, что обвал иранской экономики через санкции — это вообще изобретение не Трампа и даже не республиканцев, а товарища Обамы из Демократической партии США. Что касается вопроса эффективности санкций, то автор совершенно права: они не меняют режим и даже не меняют поведение в нужную сторону. Это касается не только Ирана, но и СССР, России, Кубы, Венесуэлы и КНДР. Но автор, как мне кажется, не совсем понимает какова же истинная цель санкций. Цель санкций — не свергнуть власть, а ограничить возможности государства, замедлить развитие его экономики и в отдельных случаях отбросить его назад в технологическом или финансовом отношении. Конечно, речь не идет о сознательном стремлении вызвать гуманитарную катастрофу как самоцель, но тяжелые социальные последствия зачастую рассматриваются как допустимая цена геополитического противостояния. Санкции — это в первую очередь оружие геополитического противостояния. Они нужны, чтобы умерить политические амбиции режима через ослабление его экономики. Иран стал под санкциями более агрессивным? Да ради бога. Но и без санкций он представлял бы угрозу интересам США в регионе, только с еще большим количеством оружия, ресурсов и возможностей. Санкции — это способ калибровки геополитического веса. Точно так же, как воздушные операции или ограниченные наземные кампании, подобные действиям Израиля в Ливане или Газе. Речь вообще не идет об окончательном решении вопроса. Никаких флагов над Рейхстагом больше не будет. Речь идет о сокращении объективных возможностей противника. Совершенно очевидно любому политику и даже марксисту, что мощь государства определяется его экономическими, технологическими и социальными возможностями. Государство, которое активно развивается, начинает требовать большего в соответствии со своим весом на международной арене. Вспоминаем товарища Ленина: Капиталисты делят мир не по своей особой злобности, а потому, что достигнутая ступень концентрации заставляет становиться на этот путь для получения прибыли; при этом делят они его “по капиталу”, “по силе” — иного способа дележа не может быть в системе товарного производства и капитализма. Ленин, конечно, ошибочно сводил международное противостояние исключительно к капитализму. Его цитату нужно трактовать несколько шире — как описание любой системы международных отношений, в которой существуют независимые центры принятия решений, находящиеся в постоянном конфликте друг с другом.
2 558
11
И еще дочитал наконец-то книгу Карла Поланьи Великая трансформация. Очень рекомендую к прочтению. После нее можно переходить
И еще дочитал наконец-то книгу Карла Поланьи Великая трансформация. Очень рекомендую к прочтению. После нее можно переходить к изучению кейсианства, потом неолиберализма и наконец-то вы придете к современности — кризису неолиберализма и глобализма. Великая трансформация — это исследование кризиса либерального мирового порядка XIX — начала XX века. Поланьи показывает, что капитализм свободного рынка не возник естественным образом, а был создан государством через разрушение старых социальных структур, превращение труда, земли и денег в объекты рынка и подчинение общества логике саморегулирующейся экономики. Центральное место в книге занимает анализ золотого стандарта, мирового рынка и того, как попытка построить общество на основе экономического автоматизма привела к социальным потрясениям, международной нестабильности и краху либеральной системы в межвоенный период. Главная идея книги заключается в том, что общество не может бесконечно существовать под давлением саморегулирующегося рынка и неизбежно начинает защищать себя через различные формы регулирования и коллективного контроля. Поланьи рассматривает фашизм, коммунизм, кейнсианство, протекционизм, социальное государство и иные формы государственного вмешательства как различные исторические ответы на кризис либерального капитализма и распад старого мирового порядка. В этом смысле книга описывает не просто экономическую историю, а глобальный переход от либерального laissez-faire XIX века к эпохе регулируемых и политически управляемых хозяйственных систем XX века.
3 661
12
+1
Периодически слушаю цикл лекций Цена Революции на Эхо Москвы. Иногда попадаются интересные спикеры, иногда не очень. Вот на мой взгляд два интересных подкаста, которые я рекомендую послушать: Александр Эткинд – Ресурсная зависимость и внутренняя колонизация России Александр Эткинд – Россия как сырьевая империя: прошлое и настоящее.
2 675
13
Дополнительно попробую объяснить, как вообще работает механизм подчинения государства силовикам. В принципе кадровая политика любого государства предполагает только два способа ротации — бюрократический и насильственный. Первый следует логике процедуры: расстановка кадров осуществляется сверху вниз при помощи указов и формальных механизмов. Второй вовсе не означает, что силовики принуждают кого-то занять должность. Нет. Но через репрессии они могут устранять неугодных. Опять же, в случае правового государства речь, как правило, идёт об обычных уголовных преступлениях, а не о произвольных арестах. Другое дело — органы государственной безопасности. Они приходят за людьми вовсе не потому, что те совершили уголовное преступление. Их интересуют люди, которые, с их точки зрения, политически предали государство или совершили непростительную ошибку по отношению к нему. Следовательно, между правовой и политической системами ротации кадров существует постоянная конкуренция за должности в государственном аппарате. «Кадры решают всё», — говорил товарищ Сталин. Однако в данном случае речь не о том, что от качества кадров зависит результат. Речь о том, что тот, кто контролирует ротацию кадров, контролирует и государство. Таким образом, чем более проработанное и последовательное законодательство, соответствующее эпохе и ситуации, вы имеете, тем меньше у вас потребность в незаконном насилии со стороны спецслужб. Однако по мере развития кризиса и увеличения количества проблем бюрократический аппарат начинает буксовать, поскольку не успевает вырабатывать процедуры под постоянно усложняющуюся ситуацию. Короче говоря, чем больше проблем, тем больше власть силовиков. Характерно, кстати, что в 90-е годы ситуация была несколько иной по причине целенаправленного демонтажа государства и силового аппарата. Либеральные мудрецы видели в этом большую общественную услугу. Чем больше силовики, и спецслужбы в частности, обретают власти, тем большую роль в кадровой политике они начинают играть. Их ключевая сила, как уже было сказано, не в том, что они могут назначить руководство страны, а в том, что они способны его разгромить под предлогом борьбы с предателями. Так постепенно спецслужбы устраняют с доски нелояльных людей — из администрации, из экономики, из легального силового аппарата. Если не остановить этот процесс, то в конечном счёте сами спецслужбы окажутся единственным органом, отдающим легитимные приказы. Все остальные давно утратят возможность ставить им палки в колёса — одни боятся, другие сидят в тюрьме, третьи убиты. Поэтому следует сказать, что если бюрократический аппарат слабый, медлительный и дезорганизованный, как это часто бывает в отсталых государствах, то с большой вероятностью в таком государстве будут править по понятиям, а не по процедуре. А это, следовательно, представляет из себя совершенную иную систему, нежели демократическая, требующая от людей умения вырабатывать “правильное” самосознание, а не требовать от государства каких-то там прав и свобод.
3 273
14
Чтобы понять, как так получается, что силовики подчиняют себе политическое руководство или вовсе его устраняют, нужно понимать специфику их работы. В первую очередь необходимо иметь в виду, что силовые структуры, непосредственно связанные с государственной безопасностью, нередко действуют вне правового поля. Заказные убийства, пытки, слежка, контроль наркотрафика, отмывание денег и подобные вещи являются неотъемлемой частью деятельности спецслужб. Конечно, в каждой стране всё протекает со своей спецификой, но общее направление таково: органы государственной безопасности не всегда соблюдают конституцию, а иногда и вовсе её не соблюдают. По всей видимости, само по себе это проистекает из того, что бюрократический аппарат не всегда поспевает за изменениями на местах. В такой ситуации государству необходима помощь людей с холодным умом, горячим сердцем и окровавленными чистыми руками. Отсюда, кстати, и вся романтика подобной работы. Ведь связана она не с бюрократическим, а с исключительно творческим, по-настоящему человеческим подходом к работе и жизни. Это интересная работа. Само по себе существование такого явления не представляет проблемы. Спецслужбы существуют как бы в полулегальном пространстве. Они ограничены постоянными конфликтами с бюрократами, прокуратурой, полицией, СМИ и так далее. Общество, пусть и ограниченно, всё же контролирует органы госбезопасности. Самое главное, чего им не дают сделать в правовом государстве, — развернуться до массового уровня. Проблемы начинаются тогда, когда по тем или иным кризисным причинам начинается концентрация полномочий в руках спецслужб. Так было в СССР в 30-е годы, когда в рамках НКВД были сосредоточены и борьба с контрреволюцией, и лагеря, и милиция, и хозяйственные предприятия. Так было и в других известных режимах межвоенной Европы. Так происходит сейчас в Иране. Когда органы государственной безопасности сливаются с традиционным легальным репрессивным аппаратом, действующим в условиях массовости, начинается настоящее ата-та-та. То, что раньше считалось исключительным отступлением от правил во имя спасения Родины, теперь начинает восприниматься как повседневная практика на местах. Политическая логика в такой ситуации начинает доминировать над правовой, и конституция таким образом отваливается вовсе. Государство начинает работать в чрезвычайном режиме, где преступления определяются уже не согласно бюрократической процедуре, а в соответствии с политической лояльностью. Самая главная угроза в данном случае, как показывает опыт КСИР или НКВД, заключается в том, что спецслужбы в конечном счёте стремятся отодвинуть действующее политическое руководство, которое продолжает «сдерживать» себя какими-то правовыми нормами. В такой ситуации органы традиционной бюрократии перестают быть опорой государства, в глазах органов госбезопасности, и становятся помехой для его функционирования. В общем-то, убийство Берии с последующей децентрализацией силового аппарата — когда госбезопасность отделили от МВД — говорит о существовании вышеописанной проблемы и в Советском Союзе. Это вовсе не был заговор троцкистов против последовательного марксиста. Это была попытка коммунистической бюрократии спасти себя от установления режима известного толка. Товарищ Берия сконцентрировал в своих руках слишком много власти. Настолько много, что более не нуждался ни в Политбюро, ни в партии, ни в советах. Поэтому его отправили туда же, куда ранее отправили Ягоду и Ежова. Они хорошо защищали Родину от врагов, но когда сами начали угрожать основам государственного строя, их устранили. В Иране этого не произошло. Там КСИР полностью подменил собой режим Аятолл. Исламская революция из цели режима превратилась в универсальное оправдание для любых репрессий. В России, пока существует путинская вертикаль, маловероятно слияние всего силового аппарата под руководством, условно говоря, ФСБ. Чтобы такое произошло, необходимо, чтобы кризис сохранился, а Путин ушёл. Вот тогда концентрация власти силовиков до действительно опасного уровня станет возможной.
3 463
15
Мы живем в удивительное время, которое, так сказать, живым примером проливает свет на наше собственное прошлое. Глядя на происходящее в России и Иране, я вновь решил обратиться к вопросу сталинских репрессий и чем же они все-таки были. И, похоже, были они вот чем. Россия и Иран сейчас находятся в весьма тяжелом экономическом и социальном положении, что само по себе способствует репрессиям и закручиванию гаек. В Иране КСИР и вовсе фактически подменил собой Исламскую революцию. В тяжелые времена силовики стремятся занять решающие позиции в общественно-политической жизни страны. Я вижу в этом стремление к порядку и стабильности. Иррациональные причины вроде глупости бюрократии или фанатизма я полностью исключаю. Силовики действуют рационально, как и все остальные. Просто сама по себе власть силовиков для многих болезненна. А теперь обратимся к сталинским репрессиям. 1937–1938 годы. НКВД лютует, сотни тысяч трупов, миллионы людей в тюрьмах и лагерях. Но затем происходит резкий обрыв репрессий, а Ежова расстреливают. Ключевое здесь — не перегибы сами по себе, а то, что репрессии практически одномоментно прекратились. Это странно. И как мне кажется может говорить лишь о том, что Сталина посетило озарение, согласно которому репрессии надо немедленно прекратить (обычно репрессия просто сходят на нет, а не целенаправленное обрываются центром). Так что же это могло быть за озарение? Без нынешних событий я бы никогда этого не понял, но теперь все выглядит довольно просто. Сталин осознал, что НКВД движется по пути опрокидывания власти коммунистической партии. Постепенно репрессии поднимались все выше по политической лестнице и стали угрожать если не лично Сталину, то по крайней мере людям, которых он долгие годы расставлял по всему государственному аппарату. НКВД грозил превратиться в новую государственную власть — подобно тому, как КСИР в Иране окончательно отодвинул аятолл на второй план, или как российские силовики постепенно усиливают свои позиции рядом с нерешительным Путиным. Нужно понимать, что в любом государстве всегда идет борьба между ветвями власти, ведомствами и институтами. Все они борются за то, кто будет играть решающую роль в управлении страной. Чем тяжелее времена, тем больший вес приобретают силовики — как единственная структура, способная гарантировать хоть какое-то функционирование общества вместо окончательного развала. Именно эта борьба и ответственна как за сами репрессии, так и за их развязку. В общем, я считаю, что Сталин вообще не особо контролировал НКВД, а просто делал то, что ему говорили Ягода и Ежов, подписывал бумаги, не вникая в последствия (не для народа, а для себя). НКВД, оставшись без тормозов, ломает миллионы судеб. И сломал бы еще несколько миллионов, если бы НКВДшники не пытались вместе с этим занять решающие экономически и политические позиции в государстве (за счет устранения нелояльных как врагов народа). Когда же стало ясно, что НКВД угрожает подменить собой коммунистическую партию и отправить товарища Сталина в именитую Коммунарку вместе с остальным, тогда-то репрессии и были прекращены. Репрессии потому и были прекращены так резко, что их надо было давно прекращать. Но не потому что были сломлены жизни миллионов людей (их до сих пор никому не жалко), а потому что под угрозай была поставлена сталинская вертикаль власти.
3 438
16
Какова вообще полезность истории, социологии, политэкономии и всех тех по истине философских теорий, которыми мы так любим увлекаться? На первый взгляд может показаться, что это пустая трата времени — что-то вроде споров о последней цифре числа Пи или о границах Вселенной. Эти вопросы слишком далеки от повседневной жизни, а ответы на них как будто ничего не меняют на практике. И всё же практическая польза подобных размышлений имеется. Она заключается не в поиске универсальных решений насущных проблем, а в изучении границ возможного. История и теория нужны для того, чтобы понимать, до какой степени общество, государство или экономическая система способны поддерживать свое существование старыми методами, а в какой момент необходимо переходить к новым. Иными словами, когда нужно ломать любимые привычки, а когда можно пожить еще так. Для большинства людей подобные вопросы действительно остаются где-то там далеко. Повседневная жизнь почти не требует размышлений о пределах капитализма, судьбе государства или логике исторических процессов. Но для людей, принимающих решения, участвующих в политике, экономике или формировании идеологий, такие вещи имеют большое значение. Не потому, что им необходимы ответы на абстрактные философские вопросы, а потому, что им важно понимать момент, скажем так, истины, судьбоносного решения, требующего неортодоксального, принципиально нового подхода. Главная трудность во всем этом это то, что границы возможного, переломный момент почти никогда не бывает очевиден. С одной стороны, можно слишком долго цепляться за старый порядок, когда он уже утрачивает способность сдерживать противоречия. Но с другой стороны можно преждевременно объявить систему исчерпанной, принять временный кризис за окончательный тупик и начать строить альтернативу там, где старый порядок ещё способен к развитию и реформам. История знает множество движений, уверенных в скором крахе капитализма, государства или цивилизации вообще. Но затем выяснялось, что система, объявленная обречённой, всё ещё способна преодолевать кризисы и двигаться вперед. Тогда вчерашние революционные идеи сами превращались в исторический тупик. В этом и заключается практический смысл исторического мышления. Оно не даёт гарантированных ответов и не позволяет точно предсказывать будущее. Но оно помогает лучше понимать до каких пор позволительно не меняться. И вот чтобы понять где проходит эта граница, вам и нужно изучать историю, политэкономию и социологию. Без этого долгосрочное управление обществом просто невозможно.
3 718
17
Коммунисты, в общем-то, верно уловили связь между финансовым капиталом и фашизмом, но так и не смогли до конца объяснить механизм этой связи. Поэтому вопрос золотого стандарта надо обсудить еще раз. Когда ваша национальная валюта привязана к золоту, государство не может просто печатать деньги, как оно делает это сегодня. Если денег станет слишком много, то у вас будет не инфляция, как сегодня, а массовый обмен денег на золото с последующем его вывозом за границу в более стабильные юрисдикции. Проблема становилась особенно острой во время экономического кризиса. Если страна теряла конкурентоспособность, её товары становились относительно дороже на мировом рынке. Следовательно, импорт рос, экспорт ослабевал, а золото постепенно утекало за границу. Это вело к сокращению денежной массы, ухудшению кредитованию, дефляции, и вообще к угрозе финансового паралича и развала экономики. Поскольку инфляция и девальвация были недоступны, оставался только один путь — обесценивание собственной экономики. Государства были вынуждены сокращать бюджетные расходы (социалку), ограничивать кредит и снижать зарплаты. Отсюда противоречие между золотым стандартом и массовой демократией, сложившийся в послевоенные годы. Избиратели требовали занятости, социальных гарантий и экономической стабильности, тогда как международная финансовая система требовала по истине армейскую дисциплину во всем, что касалось денег. Следовательно, чем больше люди требовали себе, тем труднее было удерживать экономику наплаву без чрезвычайных мер. Фашизм стал одним из ответов на это противоречие. Его смысл был не столько в национализме или империализме, сколько в том, чтобы через мобилизацию и стабилизацию подчинить общество требованиям международной торговли. Подавление рабочего движения, ограничение политических свобод, государственное регулирование экономики и контроль над обществом позволяли проводить такую политику, которую либеральные режимы уже не выдерживали. Но фашизм был не единственным ответом. Коммунистические режимы пошли ещё дальше: вместо адаптации к мировому рынку они попытались максимально изолировать внутреннюю экономику от его давления. Монополия внешней торговли, централизованное планирование и отказ от рыночного механизма фактически означали разрыв с логикой международного золотого порядка. Однако такой «делинкинг» также сопровождался масштабным насилием и мобилизацией общества. В конечном счёте практически все индустриальные государства были вынуждены отказаться от принципов классического либерализма XIX века. Даже США и Великобритания постепенно пришли к более активному государственному вмешательству. Великая депрессия показала, что экономика золотого стандарта не способна автоматически, как полагали либералы, восстанавливать рыночное равновесие. Именно поэтому исторически следовало бы отметить кейнсианство, а не фашизм или коммунизм. Потому что только кейсианцы нашли такой способ решения проблемы, который не предполагал такого уровня насилия, как в России или Германии. Через управление спросом, государственные расходы и отказ от золотого стандарта, кейсианцы смогли выстроить более гибкую и гуманную экономическую систему. Вновь оказалось, что наиболее передовые методы управления обществом разрабатываются в наиболее передовых странах, а не в слабых звеньях цепи империализма. Напоследок еще раз отмечу, что золотой стандарт не создавал ни противоречий капитализма, ни мировой войны, ни фашизма и коммунизма. Он просто делал чрезвычайно трудным решение социально-экономических проблем без массового насилия.
3 537
18
После долгого перерыва никогда не знаешь, с чего начать. В общем, изучая вопрос американских санкций против России и Ирана, я постепенно отматывал всё назад, чтобы понять, как это стало возможно: глобализм, доминирование доллара, неолиберализм, Бреттон-Вудская система денежных отношений, кейсианство, фашизм, коммунизм, либерализм, золотой стандарт и, наконец, становление капитализма. Трудно понять современность, не понимая её теоретических и исторических предпосылок. Конкретно сейчас я дошёл до чтения книги Карла Поланьи «Великая трансформация». Там он рассказывает о становлении либерализма и золотого стандарта и о том, как кризис либерализма привёл к появлению фашизма, коммунизма и социал-демократии. Читать, конечно, очень сложно, потому что люди далёкого прошлого ещё не научились отделять философские размышления от научного повествования. Нередко приходилось целые абзацы закидывать в ЧатГПТ, чтобы понять, что имеет в виду автор. Тем не менее кое-какой вывод мне удалось сделать. В первую очередь — касаемо фашизма и коммунизма. В своём последнем ролике про фашизм я уже говорил, что это, по сути, просто новый вид диктатуры, нацеленный на стабилизацию финансовой системы. И благодаря Поланьи я смог подтвердить это предположение. Как оказывается, мировая экономика до Первой мировой войны существовала за счёт золотого стандарта. То есть мировая торговля велась в золоте. Правительства не могли регулировать экономику по своему усмотрению — только в соответствии с количеством золота, которое было у них в запасах. Когда наступал экономический кризис, падали продажи, сокращалось количество поступающего в страну золота, а следовательно, уменьшалось и количество денег в экономике. А значит, падали цены, включая цену рабочей силы. До Первой мировой войны население не особо участвовало в политических делах и потому было вынуждено соглашаться на затягивание поясов. Мировая война, в свою очередь, втянула миллионы людей в политику, и теперь их голос уже нельзя было игнорировать. Я, как обычно, упрощаю для понимания (хотя и так всё сложно). Но суть в том, что при золотом стандарте, чтобы вести международную торговлю, вы обязаны приводить количество денег в соответствие с количеством золота. Следовательно, вы либо педалируете экспорт (что привело к империализму и борьбе за колониальные рынки сбыта), либо бьете своё население по губам, чтобы оно меньше потребляло. Бить капитал смысла совершенно никакого не было, потому что это приводило к его бегству и ещё большей потребности в затягивании поясов. Это, конечно, не значит, что Первая мировая война и последовавший за ней кризис капитализма сложился из-за золотого стандарта. Нет. Но золотой стандарт повлиял на масштабы жестокости и насилия, и единственным способом избежать подобного был отказ от него (что привело в итоге к кейсианству и Бреттон-Вудской системе денежных отношений). Современная денежная политика стала намного более гибкой, что позволило снизить градус внутреннего насилия в развитых странах — то есть в странах, научившихся гнуть финансовую систему на профессиональном уровне. В таких условиях вряд ли можно говорить о необходимости фашистской или коммунистической диктатуры, наводящих социально-экономический порядок через подавление или устранение рынка. Всё это вовсе не говорит ни об исчезновении экономических, ни государственных противоречий. Это говорит только о том, что современная финансовая система не выдвигает таких же жёстких требований экономии, как это было в начале XX века. Теперь всё изящнее, а фашизм и коммунизм, видимо, это пережиток раннего капитализма, кризиса либерализма и золотого стандарта. В XXI веке всё будет как-то по-другому. Либерализм, конечно, снова в кризисе, но вот финансовая система теперь совершенно другая.
3 187
19
Очень мало кто, к сожалению, рассматривает политику санкций. А между тем стоит предположить, что санкции стали альтернативой глобальной войне всех против всех. Войны, конечно, происходят постоянно, и появление санкций не сделало мир более пацифистским. Но всё же: каким был бы современный мир, если бы США не вводили санкции против Ирана и России? В случае Ирана это, вероятно, давно бы означало крупную наземную кампанию с огромными затратами ресурсов, разрушенным государством и масштабной экономической и гуманитарной катастрофой. Пока что это не так. В случае с Россией, я полагаю, уже могла бы начаться третья мировая война. Трудно представить, что в ответ на присоединение Крыма в 2014 году НАТО ограничилось бы простым «ну и забирайте». Нет, поведение Запада, скорее всего, было бы куда более агрессивным и прямолинейным. Санкции — это новый инструмент геополитического противостояния, своего рода дополнение к ядерному сдерживанию, которое позволяет как минимум отложить прямое военное столкновение крупнейших держав. Их применение означает, что за любое насилие придётся платить очень много денег. Даже перекрытие Ормузского пролива Ираном, например, это тоже форма экономического давления, тоже своего рода санкции, причём весьма чувствительные для Запада. Надо вообще сказать, что многие страны давно понимают, что мобилизации масштаба Первой и Второй мировых войн сегодня стали практически невозможными. Причём не только экономически, но и идеологически. Романтика раннего национализма, расизма и шовинизма остались в прошлом веке. Сегодня в это не особо верят. Разрыв между обществом и государством во многих странах очень велик. Национал-энтузиасты вымирающий вид. Отсюда, по всей видимости, будет произрастать стремление к асимметричным войнам. США контролируют финансовую систему, Запад — передовые технологии, Китай — редкоземельные ресурсы, Иран — стратегически положение в районе Ормузского пролива. В будущем к этим инструментам давления могут добавиться вода, продовольствие, леса и любые уникальные активы. Главное, чтобы была уникальность владения. Глобализация усиливает разделение труда и превращает уязвимости в цепочках производства в потенциальное оружие. Поэтому санкционная политика, вероятно, станет одним из ключевых инструментов конкуренции наряду с военной силой — и одновременно фактором, который будет разрушать саму глобализацию. Не полностью, конечно, но существенно. Потому что чем дальше мир отходит от глубокой взаимозависимости, тем менее эффективными становятся санкции. Они работают лучше всего при высокой плотности взаимодействия, когда все друг другу доверяют. А когда все на ножах, то повсюду можно услышать о безопасности, автаркии, автономии, дублировании, запасах и подобном. В таких условиях санкции теряют свою уникальность и следовательность силу. Однако важно понимать, что деглобализация это долгий процесс, потому что современная мировая система производства строилась десятилетиями. Развал СССР был заверщающим этапом этого процесса, а не началом. В общем, господа-товарищи, дела такие, что XXI век всё больше становится эпохой санкций и постепенного разрушения глобализации. Этот процесс будет длительным и очень волнительным. Но самое главное он будет сопровождаться чувством экзистенционального страха, что где-то что-то взорвется, а на другом конце планеты сбреет десяток тысяч голодающих бездомных. В общем, постоянное ощущение отсутствия безопасности будет терзать слабых и незащищенных, делая их более эмоциональным и протестно-активными.
6 098
20
Интересно, что если смотреть на Октябрьскую революцию с точки зрения индустриального развития, то это был шаг назад — не пролетарская революция, а антипролетарская. Я имею в виду, что если мы откроем Капитал Карла Маркса, то увидим, что пролетариат — это порождение разоряющегося крестьянства. В ходе становления капиталистических отношений на селе крестьяне теряли свои земли и уезжали в города. Постепенно сословная дифференциация уступала место имущественной: всё больше и больше земли оказывалось в руках всё меньшего числа собственников. Так в деревне появлялись крупные капиталистические хозяйства, которые, в свою очередь, создавали спрос на продукцию городской промышленности. Сначала деревня была подчинена капитализму, а затем — и городской промышленности. Но после Октябрьской революции мы наблюдаем обратный процесс. Чёрный передел земли крестьянами привёл к уничтожению крупных земельных хозяйств и имущественному выравниванию. Большевики удовлетворили земельный голод крестьян, но вместе с тем нанесли удар по пролетариату и индустриальному развитию. Мелкие земельные хозяйства не создают спроса на продукцию городской промышленности. Таким образом, после Октябрьская революция сложилась ситуация, при которой процесс формирования пролетариата и городской промышленности был подорван: деревня не особенно нуждалась в городе (в его товарах), тогда как город остро нуждался в ней (в продовольствии). Следовательно, большевики поставили российскую промышленность в зависимость от крестьянской общины. Первая попытка исправить эту зависимость была реализована через насильственное изъятие хлеба, голод и гражданскую войну. После этого было принято решение ввести НЭП и позволить деревне разложиться под действием рыночных процессов самостоятельно (как при обычном капитализме). Но это был долгий и неэффективный путь, фактически воспроизводивший всё то, что происходило в Российской империи. Настоящим прорывом, который можно было бы назвать пролетарским, стала Коллективизация в СССР. Она запустила долгожданный процесс разорения деревни и исхода миллионов людей в города. Это уже был шаг вперёд в сторону индустриализации. По сути, коллективизация и промышленная революция — это практически один и тот же процесс, просто происходящий в разных сферах. Поэтому, как бы парадоксально это ни звучало, но конкретно Октябрьская революция стала шагом назад в отношении пролетариата. Она замедлила индустриализацию и поставила город в экономическую зависимость от деревни. Ленин, получается, заскочил во власть, потакая реакционным крестьянским интересам уравниловки. И только товарищ Сталин оказался тем человеком, которому удалось дать по крестьянской роже большевистским сапогом и объявить о наступлении эры пролетариата.
7 398