Valentin Blokh. Commercial Photographer.

СОНЯ ШИДЛОВСКАЯ. КАК ИЗОБРАЗИТЬ ВЗРОСЛОГО? Помню, стояла совершенно дикая московская жара. То ли конец мая, то ли начало июня. Я тогда дописывал свою фундаментальную «Технологию портрета», и мне чертовски хотелось поснимать. Проверить какие-то идеи, отработать приёмы, попробовать то, о чём собирался рассказывать студентам, да просто размяться. А ещё мне давно хотелось поснимать двух чертовски талантливых людей — Андрея Максимова и Соню Шидловскую. Я знал, что они вместе, и вот наконец мы договорились о съёмке. Ребята пригласили меня к себе домой, хотя сильно сомневались, что в их маленькой, довольно тесной квартирке получится снять что-нибудь приличное. Но я-то прекрасно понимал, что дело совершенно не в размере помещения. Главное, чтобы был свет. А свет там оказался прекрасный. Мы расположились на балконе. Я взял камеру, и мы с Соней начали разговаривать (у Андрея по райдеру перед съёмкой — три матча в FIFA на плойке). И довольно быстро я обнаружил перед собой совершенно удивительного человека. Профессиональная актриса. Способная существовать в невероятно широком диапазоне эмоциональных состояний. Быть трагичной, пугающей, холодной, надменной, ранимой. Такая красивая, нежная, хрупкая. И одновременно — абсолютный ребёнок. Причём не в каком-то возвышенном, метафорическом смысле. А буквально. Соня совершенно не умеет сдерживать смех. Такое ощущение, что он постоянно живёт где-то внутри неё, накапливается, распирает изнутри и только ждёт малейшего повода вырваться наружу. Огромные глаза, как будто крошечные гномики изнутри головы пытаются выдавить их наружу своими ножками. Огромный рот, зубы, ноздри и невероятно подвижное лицо. Она напоминает воздушный шарик, который надули до предела. Ещё чуть-чуть — и лопнет. Ещё одно слово, ещё один взгляд, какая-нибудь совершенно незначительная глупость — и всё. ЛОПНУЛА. Мы разговаривали, смеялись, становились серьёзными, задумывались. Я наблюдал, как меняется её лицо, как одно состояние сменяет другое. Но каким бы ни было её выражение лица, мне постоянно казалось, что смех никуда не исчезает. Он просто ненадолго прячется. И у меня возникло совершенно иррациональное ощущение, что все остальные эмоциональные состояния требуют от неё определённых усилий, а смех — нет. И я задумался. А существует ли у человека какое-то «базовое» эмоциональное состояние? Не настроение. Не характер. Не привычная социальная роль. А некая точка, в которую он возвращается, когда перестаёт сознательно управлять собой. Мы ведь с самого детства учимся этому управлению. Не кривляйся. Не смейся так громко. Веди себя прилично. Будь серьёзнее. Ты уже взрослый. Постепенно приобретаем способность контролировать собственные проявления. Учимся выглядеть спокойными, когда волнуемся. Улыбаться, когда грустно. Демонстрировать уверенность, когда страшно. И в какой-то момент начинаем считать эту способность признаком зрелости. Но почему-то именно серьёзность становится одним из главных внешних атрибутов взрослого человека. А непосредственность мы оставляем детям. И вот передо мной сидит профессиональная актриса. Человек, который умеет перевоплощаться, управлять эмоциями, существовать в самых сложных драматических обстоятельствах. Но стоит ей на секунду перестать что-либо изображать, как из неё снова вырывается этот совершенно неудержимый, заразительный, детский смех. И мне вдруг кажется, что самая сложная роль Сони Шидловской — изображать взрослого человека. Хотя, возможно, дело вовсе не в ней. И, возможно, я вообще всё это выдумал. Или мне показалось. А возможно, мне просто завидно. Потому как иногда мне кажется, что грустный взрослый во мне давно победил. Канал Сони https://t.me/sofikoshidlovskaya

Моя выдуманная профессия открывает двери в удивительные процессы. И одним из самых любимых, конечно, является театр. Здесь мне удаётся не только наблюдать за рождением спектаклей, но иногда и совершенно неожиданно становиться частью происходящего. Но об этом чуть позже. «Любовь, долги и сенокос» — такое название выбрал Константин Хабенский для своей новой режиссёрской работы в МХТ. И мне посчастливилось наблюдать за процессом её создания. Водевиль (разновидность комедии) считается одним из самых сложных для исполнения театральных жанров, так как требует от артиста великолепного чувства ритма, точности реакции, владения телом и умения существовать в комических обстоятельствах, не превращая персонажа в карикатуру. Часами я наблюдал, как режиссёр Хабенский ищет микронюансы в движениях артистов, предлагает свои варианты или выслушивает чужие: как ещё можно подать реплику, сделать шаг, замахнуться, упасть или подняться, чтобы эпизод стал смешнее. Это настолько увлекательный и одновременно невероятно тяжёлый процесс! В водевиле зрителю смешно от того, что персонажу совсем наоборот. И вот этот момент особенно сложно найти. Хороший водевиль — это виртуозно устроенный механизм комических ситуаций, в котором события развиваются стремительно, персонажи постоянно входят и выходят, сталкиваются, прячутся и неожиданно встречаются. Ювелирно выстроенное сценическое движение — не что иное, как хореография. Только ещё со словами и прожитыми эмоциями! Ведь смешно здесь даже не то, что говорят персонажи, а то, что с ними происходит. Это комедия положений, где актёр должен убедить зрителя в правде совершенно неправдоподобной ситуации. И, побывав на репетициях и премьере, могу вам сказать, что всё удалось! И Константину Юрьевичу, и, конечно же, блестящим артистам МХТ имени Чехова. Стоит сходить хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как гениальный Артём Волобуев курит трубку с… (без спойлеров). В общем, браво всей команде спектакля! БРАВО! В нескольких постах немного погружу вас в репетиционный процесс и закулисье премьеры. А теперь обещанная история о том, как я неожиданно стал частью этого процесса. В какой-то момент на репетиции поиск нужного движения затянулся, напряжение достигло приличного накала, а я как дурак хожу с камерой, улыбаюсь и в итоге не выдерживаю — начинаю хохотать на весь зал. А все присутствующие (человек тридцать) сидят молча, сосредоточенно фиксируют замечания режиссёра и находки артистов. А я ржу. И думаю: ну щас меня выгонят ко всем чертям, профессионал хренов… Но вместо этого К. Ю. победно вскидывает кулак в воздух и, обращаясь к артистам, произносит: — Вот, коллеги, зритель не врёт!

ЧТО ОБЩЕГО У ЭТОГО ФОТО И ЭТОГО ТЕКСТА? Всегда считал тексты под фотографиями попыткой придать дополнительную ценность среднему материалу. Казалось бы, сильный снимок должен всё говорить за себя. Максимум — название, дата, немного контекста. Если, конечно, это помогает лучше понять замысел автора. Или, наоборот, запутать зрителя и тем самым спровоцировать. Хорошая фотография самодостаточна. Она не нуждается ни в переводчике, ни в адвокате, ни в экскурсоводе. Не смог показать — попробуй рассказать. И вот теперь я сам пишу под своими фотографиями километровые тексты. Приехали. Но есть один нюанс. Мои тексты не объясняют фотографии. А фотографии не иллюстрируют тексты. Чаще всего они вообще никак не связаны друг с другом. И уж точно не создавались друг для друга. Но почему-то вместе работают. Я вдруг обнаружил, что фотография и текст совершенно не обязаны находиться в подчинении друг у друга. Я решил отказаться от привычной иерархии «ИЗОБРАЖЕНИЕ - ПОДПИСЬ». Один не обязан обслуживать другого. Они могут существовать рядом. Совпадать по интонации. Вступать в противоречие. Не совпадать вообще. Устраивать какофонию. И каким-то удивительным образом создавать нечто третье. То, чего не существовало ни в фотографии, ни в тексте по отдельности. Причём я совершенно не обязан заранее знать, что именно возникнет. Потому что эту связь может создать зритель. Получается, я не столько создаю законченное высказывание, сколько организую условия для его возникновения. А зритель становится соавтором. Недавно я размышлял о том, может ли произведение существовать без зрителя. И вот теперь сам предлагаю зрителю положить последний кирпич. Хотя, если подумать, у фотографии и текста всё-таки есть одно связующее звено. Я. Мой взгляд. Мой опыт. Моя система ценностей. Мои страхи, интересы, наблюдения, противоречия. Когда я снимаю, я выбираю, на что смотреть. Когда пишу — о чём думать. И, ВОЗМОЖНО, ТО, ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ МЕНЯ НАЖАТЬ НА КНОПКУ СПУСКА ЗАТВОРА, И ТО, ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ ЗАПИСАТЬ МЫСЛЬ, ИМЕЕТ ОДНУ ПРИРОДУ. Хотя часто я сам понятия не имею, что общего у фотографии и текста. Но почему-то уверен, что вы обязательно что-нибудь найдёте. А может, я вообще всё это придумал. Может, никакой новой художественной ценности сочетание фотографии и текста не создаёт. Может, зритель просто получает два независимых удовольствия. Посмотреть красивую фотографию. Прочитать интересный текст. Как выпить бокал хорошего вина под красивую музыку. Музыка не становится частью винной культуры, а вино — частью музыкального произведения. Но вместе они почему-то работают. И совершенно не обязательно разбираться, почему. Фото из проекта «Игра в фовизм» с прекрасной Лизой Боярской.

ДИСЦИПЛИНА — НОВАЯ ЗАВИСИМОСТЬ. Подсел я на дисциплину. Совершенно неожиданно. Раньше она казалась чем-то неприятным. Ты должен заставлять себя. Преодолевать. Отказываться. Но если это осознанный выбор, дисциплина способна приносить невероятное удовольствие. Я проснулся. Позавтракал. Выпил кофе. Потренировался. Сделал то, что обещал себе сделать. И я знаю, что будет дальше. Дальше будет награда. Не столько за результат, сколько за выполненное обещание. Я сказал себе, что сделаю, — и сделал. Гордость за себя — совершенно фантастическое топливо для движения вперёд. Ты начинаешь себе нравиться. А главное — начинаешь себе доверять. Каждое выполненное обещание доказывает состоятельность. В какой-то момент уверенность из одной области жизни начинает захватывать остальные. Ты научился регулярно тренироваться, а стало проще работать. Навёл порядок в собственном расписании, а заодно начал смелее принимать решения как автор. Справился с одной сложной задачей и вдруг перестал бояться других. Еда и всевозможные допинги перестали быть наградой и утешением. Бросил курить, ё-моё! В чём прикол? А вот в чём. ТЫ НАЧИНАЕШЬ СЧИТАТЬ СЕБЯ ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ СПРАВЛЯЕТСЯ. Который может. КОТОРОМУ МОЖНО ДОВЕРЯТЬ. С удовольствием наблюдаешь за человеком, которым становишься. Тебе нравится этот человек. Очень нравится. Но, как всегда, есть подвох. В какой момент гордость за себя перестаёт быть топливом и становится условием, без которого двигатель вообще отказывается заводиться? Ты начинаешь зависеть от образа собранного, сильного человека. И обнаруживаешь, что тебе уже НЕДОСТАТОЧНО БЫТЬ ПРОСТО СОБОЙ. Приходится постоянно соответствовать этому образу. И однажды ты не сделал что-то элементарное. Проспал. Пропустил тренировку. Не сдал фотографии, когда обещал. Опоздал. Не написал текст. Отложил на завтра. Съел лишнего. Да что угодно… Ну и что? Казалось бы… Но нет. Ты не сдержал обещание, данное самому себе. А значит, человек, которому ты так привык доверять, оказался не вполне надёжным. И тут начинается… Одно невыполненное обещание. Второе. Третье. Каждое по отдельности — сущая ерунда. Но эти сомнения подтачивают основание твоего памятника нерукотворного. И вскоре ты уже сомневаешься, что справишься даже с элементарным. А как замахиваться на великое, если сомневаешься в своей способности сделать малое? Получается какая-то совершенно дьявольская конструкция. Дисциплина сначала освобождает тебя от необходимости постоянно себя заставлять. А потом превращается в необходимость постоянно себе что-то доказывать. Чем больше ты собой гордишься, тем больше тебе есть что терять. Чем выше твоя уверенность, тем болезненнее любое сомнение. Раньше тебе было необходимо что-то сделать, чтобы получить удовольствие. Теперь тебе необходимо постоянно что-то делать, чтобы не испытывать разочарования в себе. И тут я возвращаюсь к первоначальной мысли. Дисциплина — новая зависимость. Но, возможно, зависимость возникает не тогда, когда ты начинаешь получать от неё удовольствие. А тогда, когда её отсутствие начинает вызывать настоящую ломку. Я ХОЧУ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ НА СЕБЯ ПОЛОЖИТЬСЯ! Но могу ли я положиться на себя в тот момент, когда у меня ничего не получается? И если однажды я перестану соответствовать собственным представлениям о себе, останется ли у меня хоть одна причина собой гордиться? Ну и на сладкое. Вся эта история уродливо проецируется на близких и учеников. То, что я требую от себя, на кой-то чёрт начинаю внутренне требовать от близких мне людей. Причём сообщить им об этих требованиях я, разумеется, забыл. И вот уже они почему-то должны соответствовать стандартам, которые я придумал для самого себя. Им плохо — я давлю. Они не справляются — я раздражаюсь. Они хотят остановиться — я не понимаю, как это вообще возможно. И НИ ЧЕРТА НЕ ПОНИМАЕТ... Потому что я сам ещё не до конца разобрался, в какой момент моя личная дисциплина превратилась в чужую обязанность.

Видимо, это с годами приобретаемое свойство у мужчин в семействе Блох (как подагра, одышка и залысина) — начинать без остановки философствовать и иронизировать после 40. Прадед мой писал. Дед писал. Папа пишет (да ещё как!). Я честно держался как мог, но тоже пал жертвой этого интеллектуального недуга. Похоже, графоманство — штука заразная: писать вокруг начинают все. Будем считать, что это наследственное. Сопротивление бесполезно. В организме, очевидно, происходит какой-то необратимый процесс. Количество категоричных ответов постепенно сокращается, зато количество вопросов начинает расти в геометрической прогрессии. И всё это почему-то требует письменной фиксации. Подозреваю, что где-то между сорока и пятьюдесятью годами у мужчин нашего семейства начинает вырабатываться особый гормон, который отвечает за непреодолимое желание находить скрытые смыслы в совершенно обыденных вещах, проводить сомнительные параллели и делиться результатами исследований с окружающими. Особенно с теми, кто об этом не просил. В общем, всё, что было до этого и будет дальше, — домыслы, вопросы, сомнительные аналогии и попытки разобраться в том, в чём я не обязан разбираться, — прошу считать симптомами наследственного заболевания. Причём заболевания, судя по всему, прогрессирующего. Сначала ты просто начинаешь слишком много думать. Потом обнаруживаешь, что тебе совершенно необходимо всё это записывать. А на последней стадии появляется ничем не обоснованная уверенность, что кому-то ещё будет интересно это прочитать. Особенно прошу не путать мои попытки разобраться с попытками объяснить. Я не столько пытаюсь найти правильные ответы, сколько хочу научиться задавать интересные вопросы. Более того, иногда в процессе написания текста я обнаруживаю, что ещё каких-нибудь двадцать минут назад был категорически не согласен с самим собой. Есть, правда, подозрение, что пишем мы вовсе не потому, что нам есть что рассказать миру. А потому, что нам самим ужасно интересно разобраться, что же мы об этом мире думаем. И иногда единственный способ узнать собственное мнение — попытаться его сформулировать. Ну вот опять… А вдруг дело не в том, что я наконец начал походить на прадеда, деда и отца? Вдруг я просто достиг возраста, в котором они начали становиться мне понятны? ⸻ Портреты мужчины в кепке и с фотоаппаратом сделаны очень талантливым фотографом Антоном Ермаковым.

Сейчас я впервые за 43 года по-настоящему проживаю то, что принято считать интеллектуально и эмоционально насыщенной жизнью. Изучаю искусство, хожу в театр, готовлю несколько выставочных проектов, общаюсь с куратором, агентом, спонсором, гуляю по Москве, знакомлюсь с городом через свои фотографии, пишу тексты и, конечно же, готовлю и провожу съёмки. Смотрю, изучаю, наблюдаю, создаю, говорю, думаю, пишу. И за последнее время я особенно чётко осознал, каких усилий мне стоит удержать мысль, идею или ощущение от всего того, что я проживаю. Я прожил, ощутил, вспомнил что-то важное. У меня возникла мысль, которую хотелось сохранить. И вот я собираюсь её записать. Но между возникновением мысли и её фиксацией появляется крошечное пространство. И в это пространство успевает ворваться целая индустрия, профессионально занимающаяся захватом моего внимания. Это похоже на кадр из фильма «Малена» с Моникой Беллуччи и кучей рук, протягивающих ей зажигалки. Я хотел записать мысль. Но увидел уведомление. Потом сообщение. Потом фотографию. Потом рекламу. Потом не понял, как купил светильник, курагу и жареные орехи на «Озоне». А ведь я вышел со спектакля в МХТ и хотел записать впечатления от него и идею съёмки, пришедшую мне во время просмотра. А тут курага. Медовая. Из Турции. И светильник. И никто не заставлял меня пройти этот путь. Я сам это выбрал. И даже случился небольшой катарсис в конце. А первоначальная мысль исчезла. Импульс ушёл в совершенно другом направлении. И как подумаешь, сколько таких мыслей было потеряно за последние годы… В холодный пот бросает. И ведь я был сосредоточен и увлечён. Но выбрал совершенно не то направление. А на нужное сил уже не осталось. И время — не главное, что я потерял. Я потерял незаконченную мысль. Ту самую, что ещё не превратилась в слова. Которая была ещё смутной догадкой, едва различимым ощущением, неожиданной ассоциацией. И могла стать чем-то великим, а могла не стать ничем. Но как теперь узнать… Ведь курага медовая, орехи и светильник. Я провёл вечер в одном из лучших театров страны, вышел под большим впечатлением и мог просто в тишине прогуляться и осмыслить, что я увидел, как повлияли на меня слова автора, игра артистов, работа сценографа, режиссёра, музыка… Но я зачем-то открыл телефон. Хотя он не звонил. И через несколько минут всё, о чём я хотел поразмышлять, оказалось погребено под десятками совершенно посторонних впечатлений. Теперь я знаю, что все мужчины после сорока неправильно качают пресс, тесто для сырников лучше сначала подзаморозить (лепить будет проще), у коллег вышел новый подкаст, а Сильвестр Мако стал заложником собственного стиля. А что же я хотел… Я наконец оказался в жизни, которую хочу внимательно проживать, но обнаружил, что мне всё труднее удерживать на ней собственное внимание. А на самом деле я просто хотел дать мысли пожить. Не торопить её. Не требовать немедленного результата. Не переключаться на следующий стимул. Просто оставаться с ней столько, сколько ей необходимо. Ведь для рождения собственной мысли иногда нужно довольно долго не получать никаких новых. На фото — настоящий рок-н-ролльщик, режиссёр Валерий Фокин. Съёмка для проекта „ТОП 50“ журнала „Собака.ру»

ЮЛЯ ПЕРЕДО МНОЙ/СОБОЙ. Моя подруга Юля — не актриса, она настоящая женщина. Моя подруга Юля — не женщина, она настоящая актриса. Юля любит зеркала. Она может раздеться перед тысячей людей и не рассказать им о себе ни слова. Тело актрисы — профессиональный инструмент. И она мастерски владеет своим. Красивая, умная (айййй), невероятно сексуальная, талантливая, она прекрасно знает, какое впечатление производит её внешность. Мы давно искали повод встретиться по разные стороны камеры. И вот она пришла ко мне на «Технологию портрета» изучать архетипы в искусстве (говорил же, что умная). И я предложил ей создать свой собственный портрет. Не просто подобрать красивые референсы, а разобраться, какую историю о себе она наконец хочет рассказать зрителю. Найти в этой истории себя, свой архетип, свой нерв. И она принесла. И я снял. Это автопортреты Юли, снятые моей рукой. По сути, на время съёмки я стал для неё зеркалом. Доверие человека, который оказался перед твоей камерой, не даёт тебе власти над ним. Оно делает тебя ответственным за то, что ты увидел. Раздеться перед фотографом — очень просто. А вот позволить ему себя увидеть — совсем другая история. Просить актрису не играть — всё равно что вынуть красивую рыбку из аквариума. Возможно, твоя настоящая откровенность не в том, что ты перестала играть передо мной/собой. Да и зачем? А в том, что ты позволила мне увидеть тебя через эту игру. Ах да, о чём же серия? О вулканических пляжах Сахалина, ветре и свободе быть. Благодарю тебя за это, Юля 🫀 Канал Юли https://t.me/lulya_vitruk

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ТВОЁ ТВОРЧЕСТВО БЕЗ ЗРИТЕЛЯ? Ты можешь годами создавать великие произведения, никому их не показывать и в итоге умереть неизвестным гением. И никто никогда не узнает об их существовании. Разве что случайно. Как произошло с фотографиями Вивиан Майер, Чарльза Джонса и Майка Дисфармера, признанными после смерти авторов. Но означает ли это, что твоего творчества не существовало? Произведение было создано. Ты вложил в него мысли, чувства, сны, мечты и разочарования. Возможно, даже всю свою жизнь. Оно существует независимо от того, видел его кто-нибудь или нет. Или всё-таки нет? Да ну нет! Или… В какой момент созданное художником становится произведением искусства? Когда художник его создаёт или когда зритель впервые с ним встречается? И обязан ли сам художник заботиться о том, чтобы эта встреча состоялась? Да что ж так сложно-то у тебя вечно в голове, мужчина? Иногда по-настоящему талантливым людям не хватает голоса. Они умеют видеть, чувствовать, создавать. Но совершенно не умеют рассказывать об этом миру. А иногда происходит ровно наоборот. Человек обладает настолько громким голосом, что за ним уже практически невозможно разглядеть, есть ли там вообще что-нибудь, кроме самого голоса. И тут неприятный вопрос. Мы замечаем произведение, потому что оно заслуживает внимания, или считаем его заслуживающим внимания, потому что кто-то уже обратил на него наше внимание? Я регулярно сталкиваюсь с этим в собственной работе. Публикую фотографию, которую считаю одной из своих самых важных. Не лучших (это ведь не соревнование), а именно важных. В которой есть что-то очень личное для меня. Что-то, что я не всегда даже могу объяснить словами. И получаю довольно скромную реакцию аудитории. А потом публикую совершенно проходной, с моей точки зрения, портрет, но с известным человеком в кадре. И всё. Лайки, комментарии, репосты, восторги. Важно понимать, что я совершенно не обесцениваю интерес зрителя к известному человеку. Это абсолютно естественно. Просто в какой-то момент начинаю понимать, что мы со зрителем можем смотреть на одну и ту же фотографию, но видеть совершенно разные вещи. Я вижу свет, композицию, пластику, психологию, художественное решение и всю вот эту авторскую муть. А зритель видит человека, которого знает и любит. И получается, что класть он хотел на твое искусство, фотография тут для него всего лишь территория встречи с интересующей его личностью. И это тоже совершенно нормально. Но тогда возникает следующий вопрос. А для кого вообще существуют мои социальные сети? Если я использую их как инструмент привлечения клиентов, продвижения своего имени и продажи собственного мастерства, то всё довольно понятно. Мне нужно внимание. Узнаваемость. Охваты. И известные лица прекрасно справляются с этой задачей. Но если я использую социальные сети для позиционирования себя как автора с собственным взглядом, визуальным языком и представлениями о прекрасном, то здесь всё становится гораздо сложнее. Потому что самая популярная моя работа совершенно не обязательно самая важная. Самая обсуждаемая — не обязательно самая глубокая. А самая любимая зрителем — совершенно не обязательно самая любимая мной. Конфликт. С одной стороны, я хочу, чтобы моё творчество видело как можно больше людей. С другой — совершенно не хочу, чтобы количество этих людей определяло, что именно мне создавать. Получается, я хочу внимания аудитории, но не хочу зависеть от её одобрения. Хочу быть услышанным, но не подстраивать собственный голос под ожидания слушателей. Хочу, чтобы мои произведения находили своего зрителя, но не создавать их исключительно ради этой встречи. И, кажется, главный вопрос здесь даже не в том, существует ли творчество без зрителя. А в том, способен ли художник продолжать создавать то, что считает важным, когда зритель упорно обращает внимание совсем на другое? Зритель имеет право выбирать, на что смотреть. Но имеет ли он право своим вниманием определять, что художнику создавать? Фото «Бабушка Лиля в своём саду с яблоками». Лето 2026

Кабала святош в МХТ на айфон. Когда тебе повезло попасть на великолепный спектакль, где сошлось такое количество талантов на одной сцене… ну как втихаря не поснимать те самые моменты? Николай Симонов - браво за сценографию Игорь Чапурин - браво за костюмы Юрий Квятковский - браво за режиссуру Николай Цискаридзе - браво и с дебютом! Константин Хабенский и все прекрасные артисты МХТ, занятые в спектакле - просто браво за все! Отдельно покорил Сергей Волков в роли Захарии Муаррона

Я ДУМАЮ ИЛИ РЕАГИРУЮ? Чем больше я взаимодействую с окружающим миром, тем более реактивной становится моя интеллектуальная деятельность. Меня спросили — я ответил. Предложили что-то — оценил. Высказали мнение — согласился или возразил. А вокруг меня часто действительно МНОГО людей. И у них действительно МНОГО мыслей. В какой-то момент я перестаю различать способность быстро и остроумно (ну остроумно же?) реагировать на чужие мысли и способность производить собственные. Мне кажется, можно быть блестящим собеседником, но при этом совершенно не уметь самостоятельно думать. И тут есть один очень простой рецепт — одиночество. Не отдых от людей. И уж точно не любовь к собственной компании. Мне необходимо оставаться одному не потому, что люди мешают мне думать, а потому, что рядом с ними я слишком часто начинаю думать о том, о чём думают они. Для того чтобы создавать что-то для других людей, мне периодически совершенно необходимо от этих самых людей удаляться. Изучать, наблюдать, разговаривать, спорить, слушать — всё это невероятно важно. Но в какой-то момент наступает необходимость закрыть входную дверь, задёрнуть шторы, вставить беруши и надеть маску на глаза. ПЕРЕСТАТЬ ПОТРЕБЛЯТЬ ЧУЖИЕ МЫСЛИ. И начать наконец понимать, что я обо всём этом думаю сам. С годами я стал особенно остро осознавать ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНУЮ СТОИМОСТЬ присутствия другого человека. Даже самого любимого. Даже абсолютно тихого. Даже того, кто сидит в соседней комнате и вообще ничего от тебя не хочет. Какая-то часть внимания всё равно принадлежит ему. Я остаюсь доступным для взаимодействия. Для вопроса. Для взгляда. Для совершенно невинного «А ты не знаешь?..». И вот я уже знаю. А о чём думал до этого — не помню. Всё дело во внимании. Я всё больше убеждаюсь, что внимание — один из самых дорогих и при этом самых бестолково растрачиваемых ресурсов современного человека. Я научился защищать деньги, имущество, личные границы, свои идеи. Но собственное внимание раздаю направо и налево с какой-то совершенно фантастической щедростью. Особенно забавно, что, даже оставшись наконец один, я практически немедленно начинаю искать компанию. Беру телефон. И в мое одиночество врываются несколько сотен человек. Со своими фотографиями, мнениями, проблемами, достижениями, вопросами, тревогами — ааааа! — и охренеть какими важными новостями. Поздравляю. Только что я добровольно превратил собственное уединение в переполненный вокзал. А ведь интеллектуальному труду необходима не просто тишина. Ему необходима СВОБОДА ВНИМАНИЯ. Возможность думать одну мысль достаточно долго, чтобы она успела превратиться в следующую. А потом ещё в одну. И ещё. Не прерываясь на необходимость отвечать, реагировать, оценивать, соглашаться, возражать. Иногда нужно несколько часов, чтобы добраться до мысли, ради которой ты вообще сел думать. Причём со стороны это может выглядеть как совершенно бессмысленное времяпрепровождение. Я могу просто гулять по парку, сидеть в кресле, лежать на кровати, заниматься спортом. А внутри в это время может происходить работа, которую невозможно увидеть и уж тем более измерить. И вот что я постепенно начинаю понимать. Одиночество для интеллектуального труда — не отсутствие людей. ЭТО ПРИСУТСТВИЕ САМОГО СЕБЯ. Возможность наконец услышать собственную мысль, а не очередную реакцию на чужую. И, пожалуй, одна из самых важных задач для человека, который хочет не только потреблять чужие смыслы, но и создавать собственные, — научиться защищать своё одиночество. Не оправдывать его. Не заслуживать. Не испытывать за него чувства вины. А просто признать необходимой частью своей работы. Потому что иногда самое важное, что ты можешь сделать для других людей, — это на какое-то время оставить их без своего присутствия. Чтобы потом вернуться. Не с очередной реакцией на то, что они сказали. А с мыслью, которую без этого одиночества ты, возможно, никогда бы не услышал. Своей собственной. На фото — старший вице-президент Альфа-Банка Тимур Зулкарнаев.

ТРИ СПОСОБА РАССКАЗАТЬ О ЧЕЛОВЕКЕ С ПОМОЩЬЮ ПОРТРЕТА. Когда ты снимаешь портрет, у тебя есть как минимум три способа рассказать историю человека, стоящего перед твоей камерой. Первый. НАБЛЮДАТЕЛЬ. Копировать реальность. Наблюдаешь. Изучаешь. Кто перед тобой? Как человек смотрит, когда не пытается понравиться. Как улыбается, когда забывает о камере. Как держит руки, когда волнуется. Что происходит с его лицом, когда он перестаёт контролировать своё выражение. Не придумываешь, не интерпретируешь, не пытаешься улучшить действительность. Свидетельствуешь жизнь. Увидеть человека таким, какой он есть, и каким-то удивительным образом создать условия для его истинного проявления. Правда, есть одна «небольшая» проблема. Присутствие наблюдателя само по себе нарушает чистоту эксперимента. Как не мешать проявиться правде? Второй. ИССЛЕДОВАТЕЛЬ. Интерпретировать реальность. Заметить и рассказать человеку о нём самом то, чего он ещё не знает. Силу, которую привык считать грубостью. Нежность, которую тщательно прячет. Уязвимость, которую принимает за слабость. Красоту, которую совершенно искренне не способен в себе разглядеть. Человек всю жизнь смотрит на себя изнутри. Ты смотришь на него снаружи, далеко вглубь. «Это что, я?» Да. Это ты. Просто ты был так занят жизнью, что не успел с собой познакомиться. Здесь фотограф уже не свидетель. Он исследователь. Археолог. Переводчик с внутреннего языка на внешний. И, возможно, именно здесь портретная фотография обретает одно из самых удивительных своих свойств. Она позволяет человеку познакомиться с самим собой. Но есть одна «небольшая» проблема. А где гарантия, что ты как фотограф не напридумывал полного бреда про человека вместо художественной интерпретации? И теперь пытаешься убедить его, что это про него. Третий. СОЧИНИТЕЛЬ. Придумать и рассказать историю, которой никогда не существовало. А вот здесь мы окончательно перестаём делать вид, что фотография обязана кому-то что-то доказывать. Перед тобой настоящий, живой человек. Со своей биографией, характером, страхами и представлениями о себе. Но ты совершенно не обязан рассказывать именно его историю. Ты можешь придумать другую. Сделать его героем фильма, который никогда не снимался. Персонажем романа, который никто не написал. Ты уже не свидетель и не исследователь. Ты — режиссёр. И это уже работа с архетипами. А человек перед твоей камерой — исполнитель главной роли. Но и тут есть одна «проблемка». Чтобы придумать человеку другую жизнь, неплохо бы иметь хоть какое-то представление о жизни вообще. Иначе вместо режиссуры получится костюмированная фотосессия. И вот здесь возникает совершенно другой вопрос. А что, если достоверность портрета и его правдивость — вообще не одно и то же? Ведь мы можем поверить в историю, которой никогда не было, и не поверить в историю, которая произошла на самом деле. Можем не узнать человека на предельно достоверной фотографии и вдруг почувствовать его невероятно близким в совершенно выдуманном образе. Три совершенно разных способа посмотреть на одного и того же человека. И три разных фотографа внутри одного фотографа. Свидетель. Исследователь. Сочинитель-режиссёр. Причём ни один из них не важнее другого. Первый показывает то, что существует. Второй открывает то, что существует, но пока невидимо. Третий создаёт то, чего никогда не существовало. И вот здесь возникает удивительный парадокс. Чем дальше фотограф уходит от документальной правды о человеке, тем ближе он иногда оказывается к правде о его сущности. Потому что вымышленный образ вовсе не обязательно является ложью. Иногда человеку нужно сыграть кого-то другого, чтобы впервые увидеть самого себя. Пикассо однажды сформулировал эту мысль гораздо точнее: «Искусство — это ложь, которая позволяет нам постичь истину». Собственно, о первых двух способах я подробно рассказываю на мастер-классе «ПСИХОЛОГИЯ ПОРТРЕТА». А о третьем — на «ТЕХНОЛОГИИ ПОРТРЕТА». И да, это был рекламный пост. Потому что даже самые лучшие продукты иногда нуждаются в рекламе. На фото талантище Амир Гурбанов

Уже очень много лет я живу в условиях постоянно, но хаотично меняющихся вводных. Это буквально пособие по тому, как поехать кукухой, и очень точный маршрут в тревогу и расстройства. Меняются города, страны, отели. Тысячи лиц проносятся мимо. Съёмки согласовываются, отменяются, переносятся, срочным образом возникают снова. Внутри каждой из съёмок зачастую происходит столько изменений, что ааааааа. Думаю, одним из самых точных и красочных описаний моей жизни будет такое. Я еду на заднем сиденье довольно неудобного автомобиля. Непристёгнутый. Пытаюсь сосредоточенно что-то обрабатывать, рисовать, писать, читать. За рулём сидит абсолютно бухой водитель. Стёкла сильно запотевают. Иногда после очередной кочки я замечаю это, протираю стекло и офигеваю, куда меня опять занесло и почему мы до сих пор не разбились. Успокаиваю тревогу (или нет) и снова погружаюсь в работу. До следующей кочки. Забавно, что я не просто привык к этой поездке. Я научился в ней жить, работать, создавать, зарабатывать, принимать решения и даже получать удовольствие. Более того, иногда мне кажется, что именно в таких условиях я и научился делать всё вышеперечисленное. Но есть одна проблема. Когда ты слишком долго живёшь в хаосе, то постепенно начинаешь путать способность адаптироваться к нему с необходимостью в нём находиться. Ты настолько привык реагировать на происходящее, что перестаёшь замечать, как редко сам выбираешь направление. Это ты сейчас повернул или пьяный водитель? А ведь движение и направление — совершенно разные вещи. Можно невероятно быстро двигаться, никуда не приближаясь. Можно быть постоянно занятым, ничего не создавая. Можно выполнить тысячу задач и так и не ответить себе на вопрос, зачем ты вообще за них взялся. И наоборот. Можно за целый день ничего не сделать и при этом совершить огромную внутреннюю работу. Потому что отсутствие результата — не всегда отсутствие смысла. А отсутствие цели — не всегда отсутствие движения. Иногда ты не знаешь, куда идёшь, потому что ещё нет места, в которое тебе предстоит прийти. Его нужно придумать. Или обнаружить. Или создать. И чтобы не слететь с катушек от этих процессов, много лет меня спасает только дисциплина. Мне кажется, в этом и заключается одно из главных противоречий творческой жизни. С одной стороны, тебе совершенно необходима дисциплина. Без неё ты очень быстро превращаешься в лужу собственных оправданий. С другой — творчество по своей природе сопротивляется попыткам превратить его в полностью управляемый процесс. Дисциплина необходима для творчества, но творчество невозможно полностью ей подчинить. Дисциплина помогает тебе встать в семь утра. Но она не может заставить тебя создать произведение искусства к одиннадцати. Ты можешь организовать условия для вдохновения, но не можешь назначить его на конкретное время. Можешь выстроить свет, камеру, фон, найти человека, придумать концепцию, составить мудборд. Можешь сделать абсолютно всё правильно. И не создать ни черта. А можешь случайно заметить, как человек поправляет волосы, отворачивается от камеры или задумчиво смотрит в окно, — и получить кадр, ради которого, возможно, и стоило заниматься фотографией все эти годы. И вот тут самый кайф: Дисциплина в творчестве — это не способность гарантированно производить результат. Это способность регулярно создавать условия, в которых результат становится возможным. Ты не можешь приказать себе придумать что-то гениальное. Но можешь приказать себе сесть и думать. Не можешь заставить себя почувствовать. Но можешь перестать постоянно отвлекаться от собственных чувств. Не можешь гарантировать открытие. Но можешь оказаться там, где оно однажды произойдёт. И вот я снова на заднем сиденье того самого автомобиля. Водитель по-прежнему бухой. Стёкла запотели. Но я перестал спрашивать направление. Я пристегнулся. Научился работать на поворотах. Перестал паниковать от каждой кочки. И даже научился получать удовольствие от поездки. Но всё чаще и чаще меня посещает одна мысль. А что, если за рулём всё это время сидел я сам?

«Для любого художника важен момент манифестации его работы. Чтобы она стала известной. Иначе какой смысл?» Сказал вчера гениальный Сергей Шанович на заседании экспертного совета ARTMASTERS. В рамку и на стенку! Мало создать произведение искусства. Нужно ещё каким-то образом организовать его встречу с человеком. Причём желательно так, чтобы эта встреча не закончилась словами: «А чё он нормально-то нарисовать/сфоткать/спеть не мог?» Примерно такие фразы облепили меня недавно на ярмарке молодого современного искусства BLAZAR. Попытки вот прям пойти и сразу понять весь СОВРИСК терпят фиаско уже много лет подряд. Тем более уж принять себя как его часть. Поэтому я регулярно пытаюсь не понять мозгом, а почувствовать сердцем. И вот я снова хожу между произведениями, читаю экспликации, рассматриваю формы, фактуры, ищу смыслы, подтексты, контексты. Рядом стоит мощная такая румяная дама. В одной руке айфон, в другой пончик. Смотрит. Жуёт. Снимает видео. Думает. Глотает. И произносит: «Ой, ну прикольный чел. Но не мог нарисовать получше?» И ведь, аааа, совершенно закономерный вопрос! Художник, возможно, годами искал собственный язык, изучал историю искусства, переосмысливал опыт поколений, деконструировал формы, вступал в диалог с культурным контекстом и в результате создал произведение, в котором попытался ответить на экзистенциальные вопросы. А она купила пончик. И они встретились. В одной точке пространства и времени. Два человека с совершенно разным культурным багажом, жизненным опытом и представлением о том, что вообще следует считать искусством. Один что-то сказал. А другая ничего не услышала. Или услышала совсем не то. И вот здесь мне становится интересно. Обязан ли зритель понимать художника? Должен ли человек получить специальное образование, прочитать десятки книг и научиться расшифровывать культурные коды, прежде чем получить право сказать: «Мне не нравится»? Разумеется, нет. Но тогда встречный вопрос. Обязан ли художник быть понятным зрителю? Должен ли он адаптировать свой язык под человека с пончиком? Упрощать, объяснять, разжёвывать, переводить с художественного на человеческий? Дама с пончиком что, чем-то хуже вычурного понимателя искусства с носами ботинок спереди и сзади? Тоже нет! И вот мы в тупике. Художник никому ничего не должен. Зритель никому ничего не должен. Но ИСКУССТВО почему-то ДОЛЖНО состояться. Эмммм… А как? Я много лет занимаюсь портретной фотографией и прекрасно понимаю, какая пропасть иногда лежит между тем, что автор хотел сказать, тем, что получилось, и тем, что увидел зритель. Это вообще три разные истории. Более того, зритель способен увидеть в твоей работе то, о чём ты даже не подозревал. Возможно, именно тогда искусство действительно происходит. Не тогда, когда художник поставил последнюю точку, подписал работу или повесил ценник. А когда между произведением и человеком возникло хоть что-то. Раздражение. Восторг. Недоумение. Сопротивление. Любопытство. Хоть ЧТО-ТО! Да хоть желание спросить, почему этот чувак не мог нарисовать получше! Потому что равнодушие, как мне кажется, гораздо страшнее непонимания. И вот я возвращаюсь к словам Шановича. Манифестация художника — это не просто возможность показать свою работу как можно большему количеству людей. Это возможность быть услышанным. А быть услышанным — не равно быть понятым. Искусство способно запустить в другом человеке процесс, которого до встречи с ним не существовало. Мысль. Чувство. Воспоминание. Сомнение. И если это произошло, какая разница, что именно художник хотел сказать? Может быть, смысл искусства не в том, чтобы передать зрителю готовый ответ. А в том, чтобы у зрителя появился собственный вопрос. И тогда дама с пончиком, возможно, оказалась более внимательным зрителем, чем я. Потому что я искал ПРАВИЛЬНЫЙ ответ. А она задала СВОЙ вопрос. Пусть и про то, почему нельзя было нарисовать получше. Ну и закончу моей любимой цитатой об искусстве: «Искусство прекрасно тем, что каждый сам может решить, почему оно говно». Гомер Симпсон. На фото невесомая Юлия Пересильд для Хеллоу

Я вырос с довольно устойчивым убеждением, что для того, чтобы хорошо зарабатывать, нужно обязательно сильно уставать. Что деньги нужно заслужить. Отдых нужно заслужить. Удовольствие нужно заслужить. И даже счастье, ааа, тоже нужно сначала заслужить. Именно заслужить. Папа вечером пришёл с работы. Папа устал. Сильно устал. Очень яркий образ из детства. Потому что папа работал. Папа трудился. Папа зарабатывал деньги. Ну вот сейчас я папа. И я зарабатываю. И я, получается, тоже устал? И вот эта усталость почему-то стала главным доказательством того, что папа сегодня сделал что-то важное и полезное. Не результат папиной работы. Не удовольствие от неё. Не то, насколько интересно и содержательно прошёл папин день. А именно усталость. Если устал — значит, молодец, работал хорошо. Если очень устал — значит, очень молодец! А если пришёл лёгкий, свежий, улыбающийся — та-а-ак, мистер… А ты точно работал? Поразительно, как с годами в мозгу собирается эта кривая конструкция: вырастаешь, начинаешь работать, добиваешься результатов, имени, статуса, а внутри всё равно сидит мальчишка, уверенный, что хорошая работа ДОЛЖНА БЫТЬ ТЯЖЁЛОЙ. Иначе как-то несерьёзно. И вот ты уже взрослый мужик, который испытывает совершенно иррациональное чувство вины за то, что работал много, а устал мало. Как будто недоработал. Как будто схитрил. Как будто получил больше, чем заслужил. И самое стрёмное то, что иногда ты совершенно бессознательно начинаешь усложнять себе жизнь, чтобы привести количество затраченных усилий в соответствие с полученным результатом. Потому как иначе внутри что-то ну не сходится. Ты не можешь просто классно сделать свою работу. Тебе же нужно обязательно за… сильно устать в процессе. Только тогда возникает тёплое, жидкое ощущение выполненного долга. Заслужил. Добежал. А так должно быть? Точно? Работа точно должна истощать? Почему деньги, заработанные легко и с удовольствием, кажутся тебе менее заслуженными, чем те, ради которых ты умирал в процессе? Почему усилие должно сопровождаться страданием? Ведь можно работать много и с удовольствием. Можно решать сложнейшие задачи и получать от этого колоссальное наслаждение. Можно быть невероятно дисциплинированным, ответственным, востребованным и при этом не превращать каждый рабочий день в маленький подвиг по преодолению самого себя. Можно зарабатывать хорошие деньги и не расплачиваться за них собственным здоровьем, сном, отношениями и желанием жить. И можно, наконец, перестать относиться к отдыху как к награде за страдания. Вот снимают два фотографа. Одинаковая задача. Один снимает портрет за пятнадцать минут. Получает выдающийся результат, огромный гонорар и уходит довольный. Другой снимает восемь часов. Мучается, переставляет свет, нервничает, переделывает, выматывается. Почему-то мы до сих пор склонны считать, что второй свои деньги заслужил больше. Хотя первый, возможно, потратил двадцать лет жизни именно на то, чтобы научиться делать эту работу за пятнадцать минут. Мы привыкли воспринимать счастье как результат правильной последовательности действий. Потрудился → заработал → добился → заслужил → счастлив. Но что, если счастье вообще не является вознаграждением? Что, если это не медаль на финише, а состояние, в котором можно проходить дистанцию? И если вдруг кто-то не так понял: это не манифест лени. Это попытка отделить ценность труда от тяжести его выполнения. Я потратил полжизни на то, чтобы научиться делать сложные вещи легко. И теперь мне предстоит научиться не испытывать за эту лёгкость чувство вины. На фото легкий и прекрасный Сергей Безруков в съемке для Hello

КАМЕРА В РУКАХ ЛЕГАЛИЗУЕТ ЛЮБОПЫТСТВО. Давай представим двух людей. Один сидит напротив другого и пристально рассматривает его. Изучает лицо, руки, морщинки возле глаз, линию рта, движение бровей, горбинку на носу. Замечает, где начинается улыбка, как меняется выражение лица, когда собеседник задумывается или грустит. И даже когда тот смущается, это не останавливает процесс изучения. Это довольно странная ситуация. Возможно, даже некомфортная, неприятная и социально порицаемая. А в некоторых культурах («Э, слышь, ты чё, охренел пялиться?») — даже наказуемая. Теперь дадим первому в руки камеру. И внезапно меняется вообще ВСЁ. Камера становится порталом, причиной, приглашением, куполом — называй как угодно. Твой пристальный взгляд больше не вызывает подозрений. Твоё любопытство становится профессиональным интересом. Твоё желание приблизиться воспринимается как часть творческого процесса. Она даёт тебе социально приемлемое право на близость с незнакомым человеком. В «обычной» жизни существуют негласные правила дистанции. Нельзя слишком долго смотреть на незнакомого человека (можно получить по роже). Нельзя без причины приближаться к его лицу (можно получить по роже). Нельзя бесконечно задавать личные вопросы (можно, угадай что, — правильно, получить по роже). Нельзя просить человека повернуться, замереть, посмотреть тебе в глаза (ладно, это можно, но можно и по роже, тут как пойдёт). А фотографу — можно. Оговорюсь на всякий случай: на самом деле фотографу тоже нельзя. Камера не даёт никаких дополнительных прав на другого человека. Камера не столько легализует любопытство, сколько создаёт условия, в которых любопытство становится взаимно приемлемым. Причём иногда совершенно незнакомый человек добровольно позволяет фотографу делать то, чего не позволил бы даже близкому знакомому. Почему? Потому что между ними появляется третья сущность — фотография. Она становится оправданием происходящего. Портретная фотография — удивительная форма близости. Ты можешь провести с человеком всего двадцать минут, но за это время увидеть в нём то, чего не замечают люди, живущие рядом с ним десятилетиями. Не потому, что ты умнее или проницательнее. А потому, что тебе разрешили смотреть. Разрешили внимательно, долго, без необходимости отводить глаза. Получается, что фотография создаёт особое пространство, в котором внимание одного человека к другому перестаёт быть нарушением границ и становится подарком. Возможно, фотографу камера нужна не столько для того, чтобы фотографировать, сколько для того, чтобы иметь право смотреть. Ведь если убрать камеру, что останется? Человек, которому невероятно интересны другие люди. И который хочет рассматривать их, изучать, понимать, приближаться, замечать. Но общество не особенно приветствует такое поведение. И тогда человек берёт в руки камеру. Теперь у его любопытства есть профессия. Ты не подглядываешь. Ты исследуешь. Ты не пялишься. Ты ищешь композицию. Ты не вторгаешься. Ты создаёшь портрет. Но ты же это и так знаешь. Поэтому ты когда-то и взял камеру в руки. А ещё ты знаешь вот что. Ты можешь приблизиться к человеку настолько, насколько он тебе позволит, но при этом сам оставаться за объективом. И тогда получается, что камера — одновременно инструмент сближения и инструмент дистанции. Камера даёт тебе право смотреть на другого человека. Но одновременно избавляет от необходимости показывать ему себя. На фото 88летняя искрометная Елена Юрьевна Миллиоти в съемке для фойе театра «Современник»

В какой-то момент мои перемещения между Москвой, Питером и обратно стали настолько до смешного частыми, что на вопрос о прописке я остроумно отвечал: «Сапсан, где-то в районе Бологого». Я стараюсь всегда брать билеты в бизнес-класс (за редким исключением — в первый), так как эти четыре часа вне сотовой связи возвели мою рабочую концентрацию в какую-то новую, абсолютную степень. Я могу отобрать и почти обработать съёмку за это время, написать скелет лекции, ну или с кайфом все четыре часа читать и конспектировать книгу (привычка тезисно выписывать самое важное из прочитанного со мной уже много лет), поэтому за комфорт и тишину готов заплатить. Посмотреть кино тоже кайф. Но это только в вечерних «Сапсанах», так как люблю, чтобы экран не бликовал на солнце и хорошо была видна операторская работа (иначе смысл смотреть кино?). И вот совсем недавно — такая поездка из Москвы в Питер после съёмки, чтобы через день поехать обратно. Бизнес-класс. Стол на четверых. Напротив меня у прохода — приятная девушка слегка за 45, у окна с моей стороны — айтишного вида мужчина в очках, я — у прохода, по диагонали у окна рядом с дамой пока пусто. Вбегает ДЯДЯ. Плюхается к окну, поворачивается к девушке и мужчине, спрашивает: — Ну вы же не против? И ставит на стол полный пакет говноеды из КФЦ. Всё это пахнет ароматизаторами на весь вагон, соседи кивают, мол, всё ок. И единственный, КОМУ НЕ ОК, — это я. И у меня ДЯДЯ, faaap, не спросил! 😤 А мне не ок не только потому, что я на низкоуглеводной диете (и сам бы всё это лицом в пакет сожрал), но и потому, что для такой еды есть вагон-бистро. И в бизнесе ты как бы и платишь, чтобы вот «это» рядом с тобой никто не ел. В итоге поезд отправляется, ДЯДЯ встаёт и со словами «Я ЩАС!» эффектно удаляется в сторону бистро. Но пакет с жироудобрениями он, мазафака, оставляет на столе. Как говорили классики: СССУКА! Три часа ДЯДИ нет. (Если у вас нету дяди…) ТРИ ЧАСА МЫ ЕДЕМ С ДЬЯВОЛЬСКИМ АМБРЕ. Три часа пакет с «этим» стоит и источает зло и болезни, как проклятый крестраж. А через три часа нашего ДЯДЮ приводит другой ДЯДЯ. И ДЯДЯ, надо сказать, уже не тот. Все мы, случайные пассажиры его поезда по имени «СУДЬБА», вжались в кресла в ожидании того, что же ДЯДЯ нам ещё принёс из бистро. Но сначала он бежит «пописЯть» в один конец вагона, потом с криком «Я ОПЯТЬ ЩАС!» бежит в другую сторону догонять второго ДЯДЮ. Минут через пятнадцать, ещё поднакидавшись, он падает в своё кресло у окна, на секунду проваливается в сон, всхрапывает, подкидывается, смотрит на меня и, тыча пьяным пальцем мне в грудь, где на футболке из мерча МХТ крупными буквами вышита цитата Станиславского «ВЕРЮ», спрашивает на весь бизнес-класс так, что оборачиваются все: — Отче, родной, вот скажи ради бога, а ты во что веришь-то? И вот сижу я, смотрю в его разнонаправленные, асимметричные, с полопавшимися капиллярами стеклянные глаза. Глаза человека, которого я четыре часа про себя faaapсосил за неуважение к чужим границам, который разрушил мой привычный порядок и был достоин не меньшего, чем изгнание из приличного общества (этнический сноб из Питера, здрасссьте). И понимаю, что послать его наfaaap так легко. А ответить на его вопрос… На фото Сергей Горошко для Хеллоу

Много лет назад, когда я ещё думал, что мой путь в фотографии будет линейным и понятным, ведь я пойду по пятам великих и, опираясь на их опыт, срежу, конечно же, парочку углов (му-ха-ха), судьба завела меня в команду одного из пяти топовых (а по сути, пяти единственных тогда) коммерческих фотографов страны. Чуваку не было ещё сорока лет, он здорово снимал, у него был реально неплохой пакет локальных и даже федеральных клиентов, звезды в портфолио, своя студия в Питере, парк техники и света, менеджер, ретушёр, офис. Ну прям всё заеfaap, кроме, пожалуй, причёски. Так вот, стоим мы с ним как-то, курим (у меня глаза горят, я работать хочу, только первый ребёнок родился, амбиции, планы, вот это всё), и он спрашивает: — Чё ты, Валь, прям хочешь фотографом быть всю жизнь, да? — Ну конечно! О чём речь вообще? — А я вот нихера не хочу больше. Хочу бухать и баб еfaap. А фотографом быть вообще не стоИт. Учитывая, что для всего моего тогдашнего окружения он был кумиром, эти его слова и грустные потухшие глаза стали для меня иглой под ногти того, каким именно фотографом я не хочу становиться. Мне казалось это предательством. Как ты, сука, можешь не хотеть того, о чём я только начал мечтать? Тем более что у тебя это уже есть! Следующие несколько лет я и ещё парочка талантливых молодых фотографов из Питера с разной степенью успешности снимали кэмпейны, маленькие, средние и большие проекты в команде этого фотографа, а он везде ставил свою фамилию как автор. Мужик сказал — мужик сделал. Он правда не хотел снимать и не снимал. У него была работа, но он не хотел её делать. И он нашёл тех, кто хотел, но у кого этой работы не было. И я помню, как он выходил продюсером на эти съёмки и контролировал каждый шаг. Ведь ты работаешь под его фамилией, под брендом, который он создавал всю жизнь. Как же он светился и искренне радовался классной съёмке, каждому крутому кадру, сделанному мной! Так вот, то, как он продюсировал эти съёмки, — до сих пор для меня эталон. (Костя, бро, ты следующий после него, честно) Просто никто не способен так понять фотографа и его работу, как другой фотограф. И для меня эта история всегда была историей про угасание человека. А сейчас вдруг раскрылась под совершенно иным углом. Теперь я могу его понять. Не потому, что сам не хочу снимать. Ооооо, мазафака, нет! ))) Я только начал. А потому, что до меня дошло: он просто не знал в тот момент, что быть в фотографии и быть только фотографом — это вообще не одно и то же. И он, сам того не понимая, создавал систему роста для нас, кто шел следом. И создавал-то охеренно! 👏 Да, слегка абьюзивно, да, с садомазоэлементами, да ни разу не похвалил и доброго слова не сказал, просто бабки переводил за работу и всё, но мастерски и с удо-факин-вольствием! И вопрос тут не в том, выгорел он или нет. Вопрос: А что произойдёт с тобой, когда ТЫ перерастёшь свою мечту? Я точно знаю, что он не забухал в итоге и не заеfaaapлся до смерти. А переродился в нечто иное. Нашел новую форму для жизни. И ведь именно он одним из первых показал мне тогда своим примером, что можно быть большим, сильным, успешным и при этом разным. И не только снимать самому, но и создавать условия для других. Без ревности, без зависти, искренне радуясь тому, что получается у другого. Спустя пять лет я, будучи амбассадором Canon в России, стою третий день на их фирменном стенде в Крокус Экспо и переживаю один из самых звёздных этапов своей преподавательской карьеры. Тысячи людей, сотни положительных отзывов, вайб бэд-боя, сотрудники стендов конкурентов отправляют посетителей посмотреть, что там за Блох такой у Canon рок-н-роллит. И вот среди толпы лиц я вдруг вижу. Стоит. Руки в карманах. Выглядит классно. Причёска пизfaapая. Стоит, смотрит на меня и так охренительно искренне, с гордостью улыбается. Ловит мой взгляд, кивает и уходит… Много лет я был уверен, что эта история о человеке, который разлюбил свою профессию. А теперь думаю, что, возможно, она о человеке, который просто перестал помещаться в её границах. Фото моей ученицы Дианы Гавриловой

Вчера. Красивые люди, добрые слова и ощущение сопричастности к чему-то большому и классному. Те, кто может благодарить, благодарит тех, кто не может не помогать. За помощь тем, кому это так необходимо. Мы с потрясающей актрисой и моей подругой Наташей Швец в гостях на ежегодной церемонии вручения премии «Благотворитель Москвы» на сцене Третьяковской галереи. Мой опыт говорит мне, что вряд ли кто-то занимается благотворительными проектами ради наград. Ты просто хочешь помочь и помогаешь. Чем можешь. Но если человек делает добро не ради признания, то это совершенно не означает, что его вклад не заслуживает признания. Скромность благотворителя — прекрасное качество. Но общественная скромность по отношению к его поступкам — уже не обязательно добродетель. Благотворительность не должна становиться соревнованием в скромности. Человек, который помогает другим, совершенно не обязан рассказывать об этом на каждом углу. Но почему остальные должны молчать о его поступках? Почему мы так легко и охотно рассказываем друг другу о человеческой подлости, глупости, жадности и жестокости, но при этом считаем чуть ли не неприличным публично говорить о человеческой доброте? Публичное признание формирует общественную норму. Это способ показать окружающим, что так можно. Что это нормально. Что помогать другим — не какая-то исключительная привилегия невероятно богатых или святых людей. Что для этого совершенно не обязательно обладать огромным состоянием, иметь собственный фонд или спасать человечество целиком. Иногда достаточно просто не пройти мимо. Как сказала Наташа, доброта — это тоже мышца. И её можно натренировать. Особенно если пользоваться ею регулярно. Ну и главное: Возможно, однажды благотворительность станет естественной частью человеческой жизни, а пока нам необходимо благодарить тех, кто своим примером приближает такой мир. По большому счёту, мы сегодня награждаем людей за то, что однажды должно стать нормой для всех. Спасибо, мне вчера было светло и тепло. 🙏🫀

Получается ли у тебя отдыхать, когда ничего не нужно делать? Можешь ли ты расслабиться в тишине? Когда затихают голоса, звуки человеческой жизни, уходит музыка суеты — что приходит тогда? Способен ли ты хоть несколько минут слушать своё дыхание? Можешь ли не делать вообще ничего? Просто вот одно большое, длинное, бессмысленное Н И Ч Е Г О. Или тебе срочно нужно что-то листать, свайпать, смотреть, крутить, тереть, чесать, переставлять, разглаживать, ковырять, бесконечно поправлять? Или всё-таки способен? А если способен, то сколько продержишься? Минуту? Пять? Десять? Через сколько времени твой услужливый мозг предложит тебе какое-нибудь ну охренеть какое важное дело, которое совершенно необходимо выполнить, обосравшись, прямо сейчас? Ты настолько привык постоянно что-то делать, что само отсутствие действия начинает восприниматься как проблема, требующая немедленного решения. Даже отдых ты превратил в очередную задачу. Нужно правильно отдыхать, качественно спать, эффективно восстанавливаться, осознанно расслабляться и желательно получать от всего этого измеримую пользу. Faaap, даже ничего не делать ты пытаешься с какой-то целью! А что, если никакой цели нет? Что, если не нужно становиться лучше, умнее, сильнее, спокойнее, успешнее? Не нужно ничего понимать, осознавать, анализировать, преодолевать, исправлять. Не нужно становиться сраным чемпионом по отдыху. Не нужно даже пытаться быть счастливым. Можно просто быть. И вот тут, кажется, начинается самое интересное. А ты вообще умеешь быть счастливым, когда от тебя ничего не требуется? Ведь умение ничего не делать — это всего лишь навык. А способность не испытывать вины за собственное бездействие — уже внутренняя свобода. На фото летняя рассветная роса на травинках возле дома моих родителей в деревне