Facultative.Archi

Как самоцитирование fala atelier незаметно перетекает в цитирование всей архитектуры XX века — от Асплунда и Сизы до Итсуко Хасегавы? Где все-таки заканчивается цитата и начинается собственный язык? Продолжаем серию публикаций выпускников курса «Как писать об архитектуре»: зовем читать статью-размышление Василия Говоруна про работу fala atelier, suspended house в Порту и швейцарские и японские параллели. Еще в журнале можно найти тексты выпускников курса про дом Имзов, площадь Скандерберга, TWA Flight Centre и павильон «Забор». А новый запуск курса «Как писать об архитектуре» стартует уже 17 октября — ждем всех в новой группе и нашей рубрике. К слову, до конца сентября к потоку можно присоединиться по ранней цене.

Тем временем, в журнале Софт Культуры вышел очередной текст из тех, над которыми работали участники курса «Как писать об архитектуре». Его написал Василий Говорун, и это текст про проект бюро fala atelier. Не буду пересказывать, процитирую собственный комментарий к тексту: Из всех текстов, написанных на нашем курсе, эссе Василия Говоруна — одно из самых сложных по жанру, задаче и структуре. В процессе мы много обсуждали, может ли теоретический текст быть захватывающим и интригующим, эмоциональным, каким бывает текст критический или даже просто обзор. Кажется, Василию это удалось — он рискнул, и подчинил описание объекта его же логике, дробной и мозаичной. Как и автор, когда он разбирался с архитектурой, читатель должен «собрать» текст по кусочкам, переставляя местами части, сравнивая фрагменты: «Мне было нелегко, поработайте и вы!» Вообще, это замечательный композиционно текст, как фуга — с темой, которая развивается на нескольких уровнях и благодаря этому возникает полифония. Почитайте и подпишитесь на канал Василия — @the_seventh_diary https://softculture.cc/blog/entries/articles/fala-atelier-art-cite #письмо #курсы

Последствия использования AI — это важно и стоит обсуждать. Но я решил обратить внимание на другой аспект. Этическое суждение принадлежит человеку, поэтому первый вопрос в цепочке — не столько про последствия, сколько про способность распознать в некоторой ситуации этическую проблему. То есть этический вопрос — не про искусственный интеллект, а про естественный. Здесь накоплено довольно много исследований, которые показывают, что человек в связке с AI ведет себя очень интересно и по-разному. Иногда доверие к AI уменьшается, в других случаях — увеличивается, иногда мы готовы полагаться на решения машины, а иногда — отвергаем, даже не вчитываясь. Критическая оценка результатов работы AI — это совсем не такая очевидная проблема, и она не сводится только к «осторожности». Кроме критического мышления во взаимодействии с AI своеобразно себя ведет то, что называется моральным сознанием, moral awareness. Здесь речь идет не о какой-то абстрактной порядочности, а о когнитивной способности распознавать в некоторых ситуациях морально-этический компонент. Эта способность в каждом человеке воспитывается с детства, тесно связана с культурой и традициями, поэтому не работает у каждого одинаково. И все-таки, если спросить 10 человек про то, можно ли съесть последнюю конфету из коробки, то 9 из 10 поймут, в чем подвох (при этом неважно, ответят они да или нет). Оказывается, что во взаимодействии с человеком и с AI эта способность ведет себя по-разному. Здесь участвует много факторов, но если упростить, то можно сказать так: этика была придумана для отношений между людьми; когда же место человека занимает машина, то этические интуиции начинают сбоить — даже когда мы понимаем, что по другую сторону от машины тоже находятся люди, или что результатами этого взаимодействия будут пользоваться люди. А ведь цифровизация архитектурного производства — это долгий процесс, который начался лет 30–40 назад, и AI — только новый рубеж этого процесса. Человеческое взаимодействие уже очень давно замещается цифровым, от банальной электронной почты в качестве главного инструмента коммуникации до BIM вместо ручных чертежей. Это не значит, что параллельно архитекторы становились все менее этически чувствительными, а теперь нас ждет окончательный моральный апокалипсис! Но некоторые проблемы возникают, и некоторые решения тоже можно придумать (мы с организаторами встречи написали об этом небольшую заметку на сайте МАРШ). Вот об этом всем — в четверг, в МАРШе (онлайн): «Невидимая этика: сложные решения в эпоху AI», 18:30 (мск), нужна регистрация. #технологии #практика

До рассылки и постов в канале на этой неделе никак не доходят руки — все внимание поглощает подготовка к встрече про этическое использование нейросетей, которая должна состояться в четверг. Очень часто обсуждаются два типа проблем, которые связаны с последствиями использования AI. Первый тип проблем — угрозы, связанные с предполагаемым всемогуществом технологий. Вот сообщают, что кто-то пытался использовать AI для разработки биологического оружия. Anthropic выпускает отчет о том, как Claude применяют для самых разных подозрительных активностей. Специальная команда Threat Intelligence внутри компании обнаруживает такие попытки и их пресекает: «В каждом случае мы пресекали противоправную деятельность, использовали полученную информацию для усиления мер защиты и, где это было необходимо, представили данные правоохранительным органам и партнерам по индустрии». (Так что будьте осторожнее, когда обсуждаете с AI рецепт приворотного зелья, например, или сценарий фильма с ограблением банка). Второй тип проблем — как бы инверсия, разговор о том, насколько технологии неполноценны и несовершенны. Здесь в основном разные курьезы, хотя иногда дорогостоящие. Например, совершенной эпидемией стали случаи ошибок при использовании AI в судах, когда юристы готовят иски с помощью нейросетей, а те выдумывают им прецеденты: «Как было в случае Джон Смит против Сэма Джонса». Когда их ловят на этом, то последствия бывают разными, включая не только крупные штрафы, но и неприятности для людей, интересы которых эти адвокаты взялись защищать. (Учет таких историй ведет на своем сайте исследователь Дэмиен Шарлотин — ну, вот такая фамилия). Итак, с этической точки зрения нас беспокоит как вероятность всемогущества AI, так и его несовершенство. Это вечный сюжет о помощниках человека: джины из бутылки, Голем, чудище Франкенштейна и вплоть до «Терминатора» — силы, которые выходят из-под контроля. В приложении к архитектуре есть такие же разговоры, в диапазоне от «AI сделает все города одинаковыми» до «если AI спроектирует мост, тот обязательно рухнет» (не обязательно, см. статью в журнале STRUCTURE). #технологии #практика

Картинки, которые мы сделали с ChatGPT к заметке на сайте МАРШ: «Где заканчиваются данные и начинается ответственность» (не хочется использовать очередной футуристический рендер, а без картинки как-то непривычно!) #технологии #практика

Постепенно очередь дошла до пространств, образ которых давно сложился и, казалось, не может измениться, а реновация требовала и политической воли, и больших инвестиций. Это, например, Трафальгарская площадь в Лондоне и Таймс-сквер в Нью-Йорке. Оба проекта потребовали самых современных методов анализа транспортных и пешеходных потоков. В Лондоне использовали методологию Space Syntax, а в Нью-Йорке — серию интервенций с временным перекрытием движения и дешевой переносной мебелью. Затем, в проектах Foster + Partners в Лондоне и Snøhetta в Нью-Йорке появлялись новые связи площадей с городом, новые точки обзора и места для собраний. Обе площади стали удобнее для пешеходов, но одновременно усилили свою роль как туристические образы Лондона и Нью-Йорка. Политическое собрание, городское зрелище и коммерческое потребление оказались наложены друг на друга. Однако удобная форма не создает автоматически ни демократию, ни сообщество. Архитектура может дать существующим институтам пространственный ресурс, но не заменить их. А общественная жизнь не сводится к постоянному зрелищу и потреблению, и даже не всегда требует коммуникации людей друг с другом: площадь может быть и местом для «одиночества в толпе». Альтернативу стремлению непрерывно «активировать» пространство, заполнять его событиями и впечатлениями, показал проект Лакатон и Вассаля для площади Леон-Окок в Бордо: после исследования архитекторы предложили почти ничего не менять, сохранив привычное устройство места. #архив #площадь

На сайте Facultative публикуются архивы прошедших курсов. Это фрагмент архива курса «Определение площади», занятие, посвященное современным площадям. Занятие пятое. Современная площадь К концу XX века площадь перестала рассматриваться только как архитектурная композиция, ограниченная фасадами и организованная вокруг памятника или общественного здания. Она вошла в более широкое понятие общественного пространства — наряду с улицами, парками, набережными и пешеходными зонами. Это изменение было связано не только с развитием представлений о городе, но и с перестройкой муниципальной политики. В послевоенные десятилетия государство непосредственно строило жилье, инфраструктуру и культурные комплексы. Кризисы 1970-х годов, деиндустриализация и сокращение государственных расходов изменили эту модель. Городские власти все чаще хотели действовать не как застройщик, а как координатор частных инвестиций. Площадь и благоустроенная улица стали инструментами управления территорией: повышения стоимости недвижимости и налоговых доходов, формирования привлекательного для инвесторов образа города. Лондонский Канэри-Уорф был одним из первых примеров крупного девелоперского проекта, в котором общественные пространства играли такую же важную роль, как и офисные башни. Бывшие лондонские доки были превращены в деловой центр, а благоустроенные набережные, площади и торговые пространства создавали удобную и безопасную среду, но одновременно помогали закрепить новую экономику и новый состав пользователей. Как и во всех случаях таких реноваций, здесь важно, кто заказывает преобразование, кто получает доходы от роста стоимости земли, кто работает в окружающих зданиях и кто может влиять на дальнейшее развитие территории. Внешне открытая площадь может быть частью проекта, ориентированного прежде всего на интересы инвесторов и приезжающих сотрудников, а не местных жителей. На протяжении 1970−1990-х складывался набор проектных приемов, который сегодня воспринимается почти как сам собой разумеющийся. Он был построен вокруг почти бихевиористских представлений о человеке. Ян Гейл исследовал расстояния между людьми, скорость движения, возможности видеть и слышать друг друга, воспринимать пространство. Оскар Ньюман и сторонники проектирования безопасной среды связывали устройство пространства с наблюдаемостью, контролем и предотвращением преступности. Их поиски связывались с постмодернистским стремлением отвоевать город у автомобиля: пешеходные улицы Копенгагена, преобразования Барселоны, московский Старый Арбат, новые площади Роттердама и Бергена показывали, как сокращение автомобильного движения может придать городскому пространству свежесть и привлекательность. Человеческий масштаб, активные первые этажи, кафе, озеленение и событийность отвечали одновременно на социальные, политические и экономические запросы. Они должны были повысить качество повседневной жизни, сделать город конкурентоспособнее в борьбе за туристов, бизнес и жителей из среднего класса. #архив #площадь

1) Ян Гейл, «Жизнь между зданиями» (1971); 2) Creating Defensible Space, рекомендации Department of Housing and Urban Development (1996); 3) Кэбот-сквер, Кэнэри-Уорф, Лондон; 4) Space Syntax, анализ потоков на Трафальгарской площади (1998); 5) Snohetta, Таймс-сквер, Нью-Йорк (2010–2017); 6) Lacaton & Vassal, площадь Леон-Окок, Бордо (1996). #площадь #архив

Блоги, журналы, события Places | Not Cool В этом году Европу снова накрыли волны жары с очередными температурными рекордами, и жители многих городов — особенно исторических центров — оказались к этому плохо подготовлены. Статья профессора архитектуры Университета Мичигана Мирей Роддье Not Cool, опубликованная в Places, начинается как рассказ о том, как пережить парижскую жару без кондиционера. Дано: квартира площадью 36 м² в старом каменном доме с толстыми известняковыми стенами и сквозным проветриванием. Во время жары Роддье буквально управляет ею как термодинамической системой: ночью открывает окна, утром закрывает их, затеняет стекла, следит за температурой внутри и снаружи, старается не производить лишнее тепло. Она вспоминает почти исчезнувшие практики пассивного охлаждения — ставни и маркизы, наружное затенение тканью, изоляцию отдельных комнат, приготовление еды ночью, отказ от лишних приборов, охлаждение плиточного пола водой. (Статью сопровождают замечательные интерьерные рисунки-термограммы, сделанные Роддье в обычном скетчбуке). Один из самых интересных сюжетов статьи — кондиционирование как коллективная, а не индивидуальная проблема. На первом этаже дома автора магазин винтажной одежды устанавливает мощный переносной кондиционер и держит дверь открытой, чтобы прохлада привлекала покупателей. Отработанное тепло выбрасывается прямо на узкую каменную улицу, нагревая фасады и мостовую; соседям сверху становится жарче, и они тоже ставят кондиционеры. Возникает положительная обратная связь: чем больше охлаждения, тем сильнее нагревается внешняя среда и тем больше охлаждения требуется. От квартиры Роддье постепенно переходит к району и городу: Париж сокращает автомобильное движение, превращает парковки в велодорожки и тротуары, высаживает деревья, озеленяет и белит крыши, субсидирует теплоизоляцию, а сады, библиотеки, музеи и церкви использует как «убежища от жары». Но индустриальные общества, пишет Роддье, все равно потребляют больше энергии, чем локальная среда способна обеспечивать на возобновляемой основе, импортируя ресурсы и экспортируя отходы и другие последствия потребления. Этот разрыв существует на всех уровнях — между Глобальным Севером и Югом, странами, районами и даже соседними квартирами. Большой энергетический поток одного элемента системы заставляет соседние увеличивать собственное потребление просто для того, чтобы сохранить прежние условия жизни. Поэтому разговор о жаре в одной парижской квартире оказывается способом поставить гораздо более общий вопрос: не только чем охлаждаться, но и сколько энергии вообще может позволить себе город — и за чей счет. Tbilisi Architecture Forum 2026 Tbilisi Architecture Forum 2026 пройдет 18–20 сентября и в этом году будет посвящен теме Places in Transition — тому, как города, ландшафты и сообщества меняются под влиянием конфликтов, климатических вызовов, технологических сдвигов, развития и переосмысления наследия. Формулировка довольно широкая, но программа собрана вокруг вполне конкретного вопроса: что делать архитектору не в ситуации чистого листа, а там, где уже есть сложившаяся среда, память, разрушения, социальные напряжения и необходимость адаптации. В первые два дня пройдут лекции и дискуссии с участием архитекторов и исследователей не только из Грузии, но и из Великобритании, Италии, Нидерландов, Испании и других стран. Третий день будет посвящен самому Тбилиси — экскурсиям, посещениям студий и выставок. Среди маршрутов — подвальные пространства дома Мелик-Азарянца на проспекте Руставели, уже получившие неформальное название «подземного города», индустриальное наследие и паблик-арт в Combinati в Самгори, а также посещение выставки Ezologia — Porous Body of Tbilisi — она посвящена исследованию тбилисского двора как особой городской типологии, в которой соединяются восточная модель дворовой жизни, западная уличная застройка и характерная для Тбилиси работа с рельефом. Этот пост — часть рассылки Facultative. #сообщество #практика

1–5) Иллюстрации из статьи Мирей Роддье Not Cool; 6–7) Сайт Tbilisi Architecture Forum; 8–9) Сайт выставки Ezologia — Porous Body of Tbilisi. Этот пост — часть рассылки Facultative. #сообщество #практика

The Journal of Architecture | Economy and architecture: toward a quantitative historiography of architectural production Исследователи Big Data in Architectural Research Lab при Технионе написали статью о том, как количественные данные могут изменить историю архитектуры. Они отталкиваются от хорошо известной проблемы: архитектурная история по-прежнему строится прежде всего вокруг стилей, авторов и памятников, тогда как экономические условия — земля, кредит, регулирование, стоимость строительства, организация труда — признаются важными, но редко рассматриваются как конкретные механизмы архитектурного производства. По мнению авторов, дело не только в теории: историкам долго не хватало методов, позволяющих систематически связать экономические процессы с архитектурой. Попытки сделать это, конечно, были. Авторы вспоминают, например, как Манфредо Тафури и Рем Колхас интерпретировали Рокфеллер-центр. Для обоих экономическая организация проекта была принципиально важна, но выводы получились почти противоположными: Тафури видел в ней подчинение архитектуры управлению и капиталу, а Колхас — продуктивную систему коллективного проектирования, порожденную логикой Манхэттена. Этот пример хорошо показывает ограничение прежних подходов: экономические условия можно убедительно интерпретировать, но трудно проверить, каким именно образом они превращаются в архитектурную форму. Ситуацию может изменить оцифровка муниципальных архивов, разрешений на строительство, земельных реестров, данных о тендерах, стоимости, фирмах, кредитах и налогах. Тогда историки смогут опираться не на общие представления об экономике эпохи, а реконструировать конкретные механизмы и сопоставлять их с большими массивами построек. Если такие данные связать с типологиями, объемами, фасадными системами, материалами и повторяющимися композиционными приемами, можно будет проверять, как изменения регулирования влияют на типологии, кредитные циклы — на волны строительства, а стоимость и логистика — на материалы и фасады. Иными словами, такие категории, как «неолиберализм» или «постмодернизм», смогут работать не как шаблонные объяснения, а как проверяемые исторические гипотезы. Horn E., Aleksandrowicz O. Economy and architecture: toward a quantitative historiography of architectural production // The Journal of Architecture. 2026. P. 1–21 Emotion, Space and Society | The emotional effects of deathscapes on sense of place: Ongoing consequences from the memorialisation following the 2008 Wenchuan earthquake, China Статья исследует, что происходит с отношением людей к месту, когда им приходится продолжать жить среди следов массовой смерти. Авторы используют понятие deathscape — пространства, связанного со смертью, захоронением, памятью и трауром, — применительно к последствиям землетрясения в Вэньчуане 2008 года, унесшего более 87 тысяч жизней. После катастрофы в пострадавших районах появились сотни мемориалов, музеев, кладбищ, парков и сохраненных руин. Важный момент в том, что это не отдельная мемориальная инфраструктура, а часть повседневной среды: люди живут рядом с местами гибели и захоронениями и постоянно включают их в свое ощущение места. Исследование основано на опросе 481 жителя трех населенных пунктов с разными сценариями восстановления и мемориализации. Новый Бэйчуань построили примерно в 30 километрах от разрушенного города; Ханванг отстроили рядом с руинами, которые сохранили как мемориальный парк; Инсю восстановили почти на прежнем месте. Авторы сравнивают отношение жителей к разным типам мемориалов — музеям, кладбищам, руинам, памятникам, скульптурам, паркам — и показывают, что более позитивное восприятие мемориалов связано с более сильной привязанностью к месту и идентификацией с ним. Tang Y., Vanclay F. The emotional effects of deathscapes on sense of place: Ongoing consequences from the memorialisation following the 2008 Wenchuan earthquake, China // Emotion, Space and Society. 2026. Vol. 60. Art. 101216. Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #наследие

Некоторые уже классические исследования, упомянутые в статье ‘Economy and architecture: toward a quantitative historiography of architectural production’, в которых используются экономические данные: John Summerson, Georgian London (1945) John Summerson, The London Building World of the Eighteen-Sixties (1973) Reyner Banham, Theory and Design in the First Machine Age (1960) Reyner Banham, A Concrete Atlantis: U.S. Industrial building and European Modern Architecture, 1900-1925 (1986) Иллюстрации из статьи ‘The emotional effects of deathscapes on sense of place’: The Abandoned Hanwang Town preserved as a Memorial Park The new town of Beichuan, located 24 kms south of the original site The Earthquake Memorial Park built on the original site of the Yingxiu township Modified structural model with Estimated path coefficient Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #наследие

Как видите, партнерство Зенгелиса и Колхаса складывалось не только на почве общих творческих интересов, но и из совместного активизма. В похожем ключе они воспринимали и коллективный проект, созданный вместе с Зои Зенгелис и Маделон Вризендорп: сначала он назывался Caligari Institute — по «Кабинету доктора Калигари», — а затем превратился в Office for Metropolitan Architecture. Когда в 1975 году появился Office for Metropolitan Architecture, строительство вовсе не рассматривалось как его единственная или даже главная цель. Бюро производило тексты, коллажи и спекулятивные проекты — Egg of Columbus Circle, New Welfare Island, Hotel Sphinx. Их стоит рассматривать не только как «бумажную архитектуру», но и как форму активизма: попытку заставить архитекторов обратить внимание на «важные события» — на то, как меняется роль архитектуры в культуре и метрополисе. И одновременно — как призыв не оставаться в стороне, прячась за идеализацией формы или наивным ретроспективизмом. Все проекты этого времени строились вокруг идеи принятия противоречий современного города — не их устранения, а, наоборот, усиления и превращения в программу, а программы — в сюжет. Архитектурная графика, над которой работали Зои Зенгелис и Маделон Вризендорп, становилась уже не просто способом показать проект, а самостоятельной частью этого рассказа. Не случайно эти работы вошли в приложение к «Нью-Йорку вне себя»: книга была построена примерно на том же методе, только место архитектурного проекта и графики в ней занимал исторический материал. Влияние всех четырех участников друг на друга было огромным, вспоминал Зенгелис: если Колхас называл его своим учителем, то сам Зенгелис говорил, что многому научился у Рема, а они оба — у Зои и Маделон. Авангард — и начала, и последней четверти XX века — легко представить как список знаменитых групп и имен: Archizoom, Superstudio, Archigram, Айзенман, Колхас. Как последовательность эффектных авторских позиций. Но фигура Зенгелиса напоминает о другой стороне этого процесса: авангард существует благодаря школам, совместным студиям, поездкам, конкурсам, публикациям и личным знакомствам. Социальная архитектура этих процессов во многом держится именно на таких людях, как Зенгелис, — и в этом, возможно, заключается не менее важная часть его вклада. Этот пост — часть рассылки Facultative. #наследие #критика

Элиа Зенгелис — социальный архитектор авангарда 1970-х Имя ушедшего на прошлой неделе Элиа Зенгелиса сегодня известно далеко не всем — во всяком случае, гораздо меньше, чем имя Рема Колхаса. Между тем было время, когда Элиа и Зои Зенгелис, Колхас и Маделон Вризендорп выступали почти как единое целое. В коротком некрологе на сайте OMA Колхас называет Зенгелиса своим учителем и пишет, что без него «OMA — как идея — не существовал бы». Зенгелис был старше Колхаса и принадлежал к немного другому поколению. Он родился в Афинах в 1937 году и ребенком оказался буквально посреди уличных боев зимы 1944–45 годов. Позднее он вспоминал, как британские танки проезжали прямо под окнами их квартиры, занимая позиции для стрельбы. В интервью Синтии Дэвидсон для журнала Log Зенгелис рассказывал, что с тех пор до старости боялся грозы: гром напоминал ему звуки артиллерии. После войны семья Зенгелиса переехала в ЮАР, откуда он отправился учиться в Лондон. В 1961 году он окончил школу Архитектурной ассоциации и несколько лет работал в Douglas Stephen & Partners — в то же время там работал и Кеннет Фрэмптон. Но довольно быстро главным делом Зенгелиса стала не практика, а преподавание. В AA он начал работать почти сразу после выпуска; среди его студентов были Рем Колхас и Заха Хадид, а позднее, уже в других школах, — Грег Линн и Пьер Витторио Аурели. Вообще преподавал Зенгелис всю жизнь едва ли не больше, чем проектировал. При этом он не только вел собственные студии, но и расширял интеллектуальное пространство школы, приглашая в AA очень разных архитекторов — от Coop Himmelb(l)au и Superstudio до Леона Крие и Деметри Порфириоса. При этом в 1960-х AA еще не была той радикальной и экспериментальной школой, какой стала позднее. Обычно перелом связывают с приходом Алвина Боярски в 1971 году, но перемены начались раньше, и Зенгелис сыграл в них заметную роль. Вот как он сам рассказывает об этом в том же интервью в Log: …парижские события [1968 года], за которыми можно было наблюдать по телевидению, были одним из самых захватывающих событий того времени. Я чувствовал, что после этого мир уже не будет прежним. Во многих отношениях так и произошло, хотя меня разочаровало, что в конечном счете все вернулось на круги своя. […] Я чувствовал себя немного чужим, потому что в Великобритании — и в АА — на самом деле ничего не происходило. Я начал понимать, насколько британцы аполитичны и насколько я отличаюсь от них. Некоторые из нас попытались привнести в АА дух французского бунта, и год спустя нам это удалось. …в отделе планирования в АА появились политически активные люди — консервативные марксисты, выдвигавшие довольно сомнительные требования. Они называли себя SRC, Student Revolutionary Council, но их главной целью было добиться постоянных должностей для преподавателей. Это означало бы, что АА перестала бы быть АА, и нам поручили реструктурировать школу и написать новую конституцию. В течение двух лет у нас не было директора: школой управлял комитет студентов и преподавателей. […] В конце концов мы пришли к компромиссу, создав School Community — школьное сообщество, ставшее важнейшей частью новой конституции. Оно напоминало афинскую демократию: если в главном зале собирался кворум, можно было принять решение, отменявшее решения администрации. […] Я помню, как мы с Ремом за два дня сделали 600 телефонных звонков. Мы говорили студентам: «Вы должны прийти и проголосовать. Происходят важные события, это ваше будущее, вы должны взять дело в свои руки». До этого студенты ни в чем подобном не участвовали. Этот пост — часть рассылки Facultative. #наследие #критика

1) Элиа Зенгелис на семинаре (2013); 2) Маделон Вризендорп, Рем Колхас, Элиа и Зои Зенгелис (1978); 3) Портфолио OMA , коллаж Маделон Вризендорп, изображены: Рем Колхас, Заха Хадид, Элиа и Зои Зенгелис, Вризендорп; 4) Egg of Columbus Circle (1975); 5) New Welfare Island Project (1978); 6) Hotel Sphinx Project (1976); 7–8) Lützowstrasse Housing (OMA, 1980); 9) The Pleasures of Suburban Life: Las Terrenas Resort (бюро Gigantes Zenghelis Architects). Этот пост — часть рассылки Facultative. #наследие #критика

Невидимая этика: сложные решения в эпоху AI С августа в странах Европейского союза архитекторы и девелоперы обязаны указывать, если их реалистичные рендеры созданы с помощью AI и демонстрируются широкой публике — например, на сайтах, уличных баннерах или в прессе. Впрочем, закон касается не архитектурных изображений как таковых, а визуального контента вообще, и только недавно вступил в силу, поэтому границы его реального применения еще предстоит увидеть. Но сам сдвиг показателен: то, что раньше было предметом профессиональной дискуссии — нужно ли раскрывать использование AI, — становится предметом законодательного регулирования. Онлайн-встреча «Невидимая этика: сложные решения в эпоху AI», которая пройдет 17 сентября в МАРШ, будет, однако, не совсем об этом. Разговор пойдет не о списке правильных и неправильных способов пользоваться нейросетями, а о том, как вообще заметить этическую проблему в повседневной работе архитектора: где проходит граница между помощью инструмента и подменой авторства, насколько критично нужно относиться к результатам AI и как наше собственное сознание, а совсем не зловредные алгоритмы, создает ситуации, в которых этические суждения затруднены. Встреча — часть публичной программы курса «Нейросети в архитектуре» в МАРШ, где Александр Острогорский ведет занятие, посвященное этике. Как писать об архитектуре Еще один текст выпускницы курса «Как писать об архитектуре» — разбор площади Скандербега в Тиране от Полины Гвоздевой. Реконструкция площади бюро 51N4E вместе с художником Анри Сала рассматривается не только как удачное благоустройство, но как политическое и культурное высказывание. Через историю конкурсов, смену городских властей, конфликты вокруг проекта, устройство ландшафта и новую «плоскую пирамиду» в центре площади Полина показывает, как общественное пространство становится ареной переговоров между институциями, властью и горожанами. Текст хорошо показывает и сам принцип курса: переход от набора наблюдений о проекте к связному высказыванию, в котором есть контекст, рассуждение и собственная позиция автора. Следующий курс «Как писать об архитектуре» запланирован на 17 октября. Этот пост — часть рассылки Facultative. #курсы #технологии

Kompendium 2009–2017: Entwurf 1. Jahreskurs Professur Christian Kerez / ETH Zürich, Departement Architektur (D-ARCH), Professur Christian Kerez. Luzern: Quart Publishers, 2026 De Carlo G. The Architecture of Participation / Giancarlo De Carlo, Alex Fletcher, Elisa Adami. Cambridge, MA: The MIT Press, 2026 The Notebooks of Herman Hertzberger (1998–2001): Explorations, Considerations and Observations of an Engaged Architect / Herman van Bergeijk; in collaboration with Nieuwe Instituut, Rijkscollectie voor Nederlandse Architectuur en Stedenbouw, TU Delft Faculteit Bouwkunde. Rotterdam: nai010 publishers, 2027 Этот пост — часть рассылки Facultative. #книги #чтение

Студия Кристиана Кереза в ETH Zurich Еще одна книга про архитектурное образование — Kompendium 2009–2017, огромный, почти семисотстраничный сборник работ, сделанных в студии Кристиана Кереза. В него вошли задания и проекты за восемь лет: от простых временных интервенций до концептуальных исследований городского масштаба. При этом книга устроена не как каталог лучших студенческих работ, а скорее как срез педагогического метода. В центре внимания — базовые архитектурные категории: пространство, свет, материал, конструкция, масштаб, а вместе с ними попытка научить студента постепенно находить собственный способ проектирования. 1204 черно-белых изображения — диапазон возможных архитектурных позиций на самом раннем этапе обучения. Kompendium 2009–2017: Entwurf 1. Jahreskurs Professur Christian Kerez / ETH Zürich, Departement Architektur (D-ARCH), Professur Christian Kerez. Luzern: Quart Publishers, 2026 Джанкарло Де Карло и начала партиципации Последние годы о партиципации говорилось много, но больше с опорой на урбанистическо-социологический североамериканский активизм. Между тем, собственно архитектурная традиция партиципаторного проектирования почти не была представлена. Это легко объяснимо, соответствующие тексты даже на английском не очень широко распространены, многие книги давно затерялись на дальних стеллажах библиотек. И вот, радостное обновление: в MIT Press выходит сборник текстов Джанкарло Де Карло The Architecture of Participation. Итальянский архитектор, один из участников Team X, был пионером итальянской традиции соучаствующего проектирования, одновременно и анархической, и авангардистской. «Архитектура слишком важна, чтобы доверять ее одним архитекторам», говорил Де Карло. Для него взаимодействие с публикой было способом переосмыслить саму роль архитектора: не как автора, который навязывает готовое решение, а как участника процесса, активной стороны в конфликтах, в общественной дискуссии. В книгу вошли эссе о соучаствующем проектировании в целом, о школьных зданиях, разборы конкретных кейсов. De Carlo G. The Architecture of Participation / Giancarlo De Carlo, Alex Fletcher, Elisa Adami. Cambridge, MA: The MIT Press, 2026 Дневники структуралиста Херцбергера Херман Херцбергер — один из важнейших представителей нидерландского структурализма и вообще одна из ключевых фигур послевоенной архитектуры Нидерландов. В конце 1950-х — начале 1960-х он входил в редакцию журнала Forum вместе с Альдо ван Эйком и Япом Бакемой, а затем почти тридцать лет преподавал в Делфтском университете. Его самые известные здания — школа Монтессори в Делфте, экспериментальные дома Diagoon и офис Centraal Beheer в Апелдорне — связаны одной идеей: архитектор не должен до конца предписывать, как будет использоваться пространство. Он скорее создает устойчивый каркас, внутри которого пользователи могут сами находить разные сценарии жизни. The Notebooks of Herman Hertzberger — пятитомное издание, которое охватывает период с 1998 по 2024 год. Херцбергер постоянно носил с собой небольшие черные нелинованные блокноты и записывал туда буквально все, что привлекало внимание: делал зарисовки местности, играл со словами, записывал наблюдения и размышления, искал форму и первые идеи будущих проектов. Получается не совсем архитектурный дневник и не альбом эскизов, а что-то промежуточное — возможность посмотреть, как работает внимание архитектора, для которого наблюдение за повседневностью, жизнь сообщества и проектирование всегда были связаны. The Notebooks of Herman Hertzberger (1998–2001): Explorations, Considerations and Observations of an Engaged Architect / Herman van Bergeijk; in collaboration with Nieuwe Instituut, Rijkscollectie voor Nederlandse Architectuur en Stedenbouw, TU Delft Faculteit Bouwkunde. Rotterdam: nai010 publishers, 2027 Этот пост — часть рассылки Facultative. #книги #чтение

Асс Е. 9П / Евгений Асс. Москва: Ад Маргинем Пресс, 2026 Этот пост — часть рассылки Facultative. #практика #теория

Удивительно даже, что такая книга не появилась раньше. «Архитекторы Асс» в издательстве «Татлин» вышли ровно 20 лет назад; в книге есть замечательные статьи Юрия Григоряна и Сергея Ситара. Но очевидно, что школа МАРШ, основанная в 2012 году, многое изменила в том, как сегодня воспринимается философия Евгения Викторовича, — даже если речь идет о текстах, написанных задолго до появления школы. Это осложняет задачу читателя: одно дело — сопоставлять тексты со зданиями, что для архитектуры вполне ожидаемо, другое — со школой, которая подвижна, постоянно меняется, а ее ежегодные выставки удается посещать далеко не всем. Тем не менее школа требует разворачивать мысли и превращать их, насколько это возможно, в целостную систему. Или, как написал сам Евгений Викторович: «История происхождения школы МАРШ — это история множества референсов. По сути, это почти вся моя биография…» Но и сама школа в ответ производит систему отражений, комментариев и интерпретаций этих мыслей. При этом МАРШ ни в коем случае не сводится к комментарию к Евгению Викторовичу: в школе очень много разных людей и идей. Это делает взаимодействие еще более сложным и увлекательным — и, возможно, требующим расширенного комментария в каких-то следующих изданиях. Но даже без такого комментария «9П» остается развернутым и глубоким изложением архитектурной философии. Насколько вообще такая философия нужна? Может показаться, что от каждого архитектора требуется подобный манифест. Конечно, это не так: не требуется, да и просто невозможно — это отдельная работа, на которую уходит много времени. Что мотивирует такую работу? Дженкс в книге Le Corbusier and the Tragic View of Architecture предполагает, что у Ле Корбюзье было ницшеанское, трагическое понимание миссии архитектора: стремиться решить задачу настолько масштабную, что он, как герой трагедии, никогда не сможет с ней справиться, но будет пытаться снова и снова. Для кого-то такая задача — проблема доступного жилья, для других — универсальные законы формы, для третьих — борьба с экономическими и политическими ограничениями. Интересное свойство такой книги, как «9П», состоит в том, что в ней можно найти переклички с самыми разными другими текстами. Вот и здесь оказывается, что Евгений Викторович тоже касается темы, поднятой Дженксом: «По большей части современная архитектура проникнута трагизмом. С того момента, как архитектура в XX веке стала осознавать себя частью современного искусства, она неизбежно должна была стать трагической». Что-то трагическое в смысле недостижимости этой цели есть и в попытке объясниться до конца, высказать все мысли и развернуть всю философию. И тем не менее, важно, что Евгений Викторович снова попробовал это сделать — это только с одной точки зрения подведение итогов, а с другой — начало нового цикла. Этот пост — часть рассылки Facultative. #практика #теория