Facultative.Archi

Я не договорила Принесла еще картиночек музея, чтобы и вы влюбились окончательно и бесповоротно

Поняла, что уйдет куча времени, чтобы написать всем-всем-всем сообщения в духе «Посмотритееее, как же круто!» Поэтому решила уж написать сюда — тем более, что канал-то надо реанимировать. Дорогие друзья и подруги, вашему вниманию представляется детский музей «Лаборатория предмета» в Архангельске. Музей я вживую еще не видела, но сам факт его наличия сделал этот день и жизнь сегодня удивительно радостными! Это пространство Архангельского краеведческого музея, где можно учиться смотреть на экспонаты глазами хранителей и реставраторов, то есть «замечать детали, следы времени и понимать, как вещи создавались и жили свою жизнь». Сейчас тема выставки в детском музее — ткань. Маскот этой выставки — моль — «настоящий эксперт по тканям». Она кстати, украшает даже чек-лист с советами, как подготовиться к походу в музей с детьми. Помимо этого на сайте можно даже выбрать «сценарий посещения музея». Не знаю, зачем вам эта информация, но кроме экскурсии по выставке (кстати, если вы не попадаете на экскурсию, то можете использовать маршрутный лист для самостоятельной прогулки) — в музее проводятся еще и занятия в мастерской. По-моему гениальные! Например, можно «разговорить вещь», а потом написать про нее сказку, а можно создать натуральные красители для ткани или узнать разные истории про технику вышивки. А если всего этого мало, то можно купить абонемент на курсы для маленьких реставраторов (вы сами почитайте программу)... Меня абсолютно покорила еще и архитектура этого музея, в которой довольно легко угадываются идеи студии «Мастерской ТАФ». Угадываются неслучайно, потому что экспозицией занимался один из ее руководителей Александр Ермолаев (младший). Нравится, что само пространство предлагает кучу способов, как посмотреть на предмет. Объясняется это так:

Реставрация — это всегда про взаимодействие с предметом, поэтому было важно сделать архитектуру экспозиции не только интересной, но и провоцирующей на контакт с ней. Для этого мы сделали помосты, возвышения, уступы, проходы, которые превращают посетителей из простых наблюдателей в исследователей пространства и экспонатов, а детям дарят множество сценариев для игры.

Интересный небольшой музей в канале Юли, основательницы проекта «гениальные лоси» (от genius loci, @geniusloci_vlm), посвященного наследию и идентичности. (продолжая серию перепостов) #наследие #искусство

Какой стоит таймлайн за производством научной статьи? В мае вышла моя научная статья "Чувство общности как процесс создания пространства: на примере жилого комплекса Дин Даенг, Бангкок", но только сейчас, через призму PhD, я осознала какой на самом деле пройден путь. Почему через призму PhD пришло осознание? Потому что мне этот путь предстоит повторить 🤡 ссылка на статью тут *cклейка* 3 года — от первого дня исследования до публикации статьи 1.5 года — диссертация в магистратуре, из которых: • 6 месяцев литобзор, разработка методологии исследования и всего для апробации темы (proposal exam) • 1 месяц подготовки к proposal exam • 1 день защиты • 1 месяц ожидания approve после proposal exam — увлекательный процесс, который стоит того [подробный процесс описала тут] • 60 дней после approve, чтобы податься на защиту диссера *параллельно* • 1 месяц подготовка к академической конференции (abstract + full article в proceeding conference book + презентация + устное выступление) — необходимый фактор для защиты финальной работы • 3 дня конференции *параллельно* • 2 месяца получение одобрения от этического комитета для полевых работ [вот тут показала эстетику архитектуры этики] • 2 месяца получение разрешения на полевые работы в коммуне от National Housing Authority (NHA) • 2 месяца ежедневных полевых исследований с участническими наблюдениями и включенными интервью (из которых 1 день встреча с Authority и Community Leaders, 1 день вводная экскурсия и представление меня жителям) [как это было можно погрузиться тут, а мое любимое это их огород на крыше] *параллельно* • 6 месяцев анализа, интрепретации, буквального написания текста работы *финал* • 1 день защита • 1 месяц подача всех выпускных документов, получение подписей Commitee Board и The Faculty Dean После выпуска мне был дан год, чтобы написать статью, который я и моя Advisor продлили еще на 6 месяцев, так как замахнулись (и не зря) на один из самых авторитетных международных журналов по Архитектурным Исследованиям — Frontiers of Architectural Research, рейтинг Q1. Итого еще 1.5 года на производство академической научной статьи в международный журнал, из которых: • 1 месяц разобрать на части диссер и понять, что можно написать 4-5 статей на её основе • 1 день выбрать одну тему (самую любимую) • 3 месяца форматировать статью под "кратко и по делу" и требования журнала • 2 месяца готовить схемы и картинки • 1 месяц на профессиональный english language proofreading (потому что мы не native speakers и никогда ими не будем) *параллельно* • 2 месяца получать разрешение на использование схем и своих же фотографий, которые были сняты на их территории от NHA (разрешение получили🙌) *отправили статью!* • 1 месяц журнал читает статью и пишет правки • 1 месяц на ответ и внесение правок с нашей стороны для двух Reviewers • 1 месяц ожидания еще правок или отказа или принятия • 1 день радоваться Acceptance (наша статья сразу принята после первого круга правок) *параллельно* • 1 неделя на очень быстрое заполнение отчета по гранту и отправка в департамент Chulalongkorn Acceptance Letter от журнала (я получила исследовательский грант для магистерской диссертации и мне нужно было успеть отчитаться в дедлайны — чтобы вы понимали скорость: 4 мая статью одобрили, а 13 мая дедлайн) • 2 недели после Acceptance Letter получить ссылку на Published in Press Version • бесконечно радоваться и гордиться, что не сдались и смогли ! что не убивает — делает нас сильнее статью читать тут #магистратура_в_Бангкоке #путь_ученого #PhD_Сингапур

Некоторая пауза в постах и рассылках — повод поделиться интересными каналами и постами (практика, которой Facultative тщательно избегает в обычное время). Канал Нины Гринько, выпускницы и преподавательницы МАРШ, а теперь еще и аспирантки

Исследовательская программа auditoria* объявила набор на 2026/27 год — последний год работы. С 2022 года было проведено 17 исследований, а итогом всего цикла должен стать большой архив из книг, видео и других материалов. Программу запустили бюро «Меганом» и Юрий Григорян как площадку для критической рефлексии об архитектурной профессии — ее понятиях, границах и способах действия.

Общая задача Исследовательской программы — преодолеть традиционную герметичность архитектурной профессии и искать идеи, способные открыть новые перспективы её развития. Нас интересует настоящее: силы и процессы, которые уже сегодня меняют архитектуру и определяют ее возможное завтра, ее непрерывно меняющееся положение в культуре. Поэтому область исследования принципиально не ограничена заранее. Новые участники включаются не только в исследование, но и в проектирование самого исследовательского процесса. Его рамка, методы и вопросы постоянно уточняются в ходе совместной работы и регулярных групповых обсуждений. В этом смысле программа продолжает традицию критического самоосмысления архитектуры — ту линию, благодаря которой в начале XX века архитектурная практика смогла заново определить собственные основания, расширить область своего действия и утвердиться как самостоятельная форма знания. Для нас исследование не заканчивается анализом. Его итогом становится теоретическое высказывание в форме книги-манифеста. Манифест здесь понимается как проектный инструмент: способ перевести наблюдение и размышление в позицию, способную влиять на практику и изменять сложившиеся представления о возможном.

Участники приходят со своими исследовательскими вопросами и в течение девяти месяцев развивают индивидуальные проекты внутри общего процесса: еженедельно встречаются онлайн, обсуждают работы друг друга, спорят и получают обратную связь от референтов программы. На основе исследований уже вышли книги «Свободное время» Ольги Конюковой, «Культура экземпляров» Сони Добычиной, «Обнадеживающий урод» Евгении Репиной, Насти Яшкиной, Кати Сапуновой. Презентации исследований можно посмотреть на YouTube. Каждый участник получает стипендию, подать заявку можно до 10 октября. #академия #сообщество

Подробности о программе см. на сайте. #академия #сообщество

Подробности о программе см. на сайте. #академия #сообщество

В серии Studia Urbanica издательства «Новое литературное обозрение» за последние два года вышли три перевода, которые могут значительно расширить рамки дискуссии о городах. Кураторы серии Ната Волкова и Марат Невлютов говорят в интервью книжному порталу «Горький», что хотят преодолеть разрыв между большой теорией и живым опытом наблюдения за городом, потому что чаще всего они находятся в разных сферах: теория — в академии, наблюдение — в практике, и это разные языки, параллельные реальности. Вышедшие в 2025 году «Темные финансы» Фабио Маттиоли и «Детройтская история» Клэр Херберт, а теперь и опубликованная осенью 2026-го «Экология страха» Майка Дэвиса показывают, как они могут пересекаться — по-разному, но весьма убедительно. Во всех трех книгах города — это пространства, где планировки улиц и площадей, масштабы и стили зданий, интенсивность и вектор изменений — это отражение структур власти и денег, собственности, рисков. В «Экологии страха» Дэвис показывает, что масштаб ущерба от пожаров, наводнений, землетрясений и оползней определяется не только природными процессами, но и решениями о том, где и как строить, какие природные факторы игнорировать ради дохода. Одновременно Дэвис исследует культурное воображение катастрофы — Голливуд десятилетиями разрушает Лос-Анджелес на экране, а публика замирает от ужаса перед не всегда реальными угрозами вроде мигрантов, гангстеров, диких зверей или пчел-убийц. Пока внимание приковано к воображаемым катастрофам, реальные экологические риски остаются в тени. «Детройтская история» Клэр Херберт предлагает почти противоположный масштаб — не мегаполис как большая политико-экологическая система, а повседневные способы жить в городе, из которого ушли значительная часть населения и капитала, а муниципальные институты резко ослабли. Херберт прожила в Детройте почти пять лет, ходила на собрания и протесты против налоговых изъятий, разговаривала со сквоттерами, людьми, разбиравшими заброшенные дома на материалы, садоводами и другими горожанами, которые фактически заново присваивали оставленную недвижимость. Ее наблюдения сложнее популярного романтического нарратива о самоорганизации. Херберт показывает не столько исчезновение старых институтов, сколько их перестройку — вместе с воспроизводством старых классовых и расовых различий. У Фабио Маттиоли не природа и люди, а именно архитектура становится инструментом для чтения политики. Главный сюжет книги — строительный бум при правительстве Николы Груевского и проект «Скопье–2014», но интересует Маттиоли не столько эклектичный новый облик центра, сколько денежные отношения, которые за ним стоят. Его понятие illiquidity описывает систему, где объем финансовых потоков растет, но доступ к деньгам концентрируется у небольшой группы связанных с властью игроков. А дальше вниз по цепочке распространяются кредиты, долги, задержанные платежи и неоплаченный труд. Вместе эти три книги дают довольно характерный для Studia Urbanica взгляд на город — через точки, в которых система дает сбой. У Дэвиса это пожар и страх, у Херберт — заброшенные дома и споры о собственности, у Маттиоли — стройка без денег. Именно в этих сбоях становится видно, как город на самом деле производится — природой и рынком, бюрократами и финансами, нормами и повседневными действиями людей, а не только (или даже не столько) мастер-планами и архитектурными ансамблями. Этот пост — часть рассылки Facultative. #чтение #город

Дэвис М. Экология страха: Лос-Анджелес и воображение катастрофы / пер. с англ. В. Мызниковой, Д. Райдера. Москва: Новое литературное обозрение, 2026 Херберт К. Детройтская история: Становление неформальных отношений собственности в депрессивном городе / пер. с англ. Н. Проценко. Москва: Новое литературное обозрение, 2025 Маттиоли Ф. Темные финансы: Неликвидность и авторитаризм на окраинах Европы / пер. с англ. А. Белоусовой. Москва: Новое литературное обозрение, 2025 Этот пост — часть рассылки Facultative. #чтение #город

Progress in Planning | Cities without cities Авторы статьи берут понятие Zwischenstadt Томаса Зивертса — «промежуточного города», в котором размываются границы между центром и периферией, городом и сельской территорией, а вместо компактной структуры возникает сеть фрагментов и локальных центров, — и проверяют, можно ли с его помощью описать послевоенное развитие Косово. Пространственно косовские города действительно очень похожи на Zwischenstadt, но возникла эта форма совсем по другим причинам. В Западной Европе она была связана прежде всего с автомобилизацией, достатком и субурбанизацией; здесь — с войной, распадом прежних институтов планирования, переходом к рынку, слабым муниципальным управлением и массовым неформальным строительством. Особенно интересно, что авторы не сводят происходящее к простой формуле «без плана начинается беспорядок». Формальные планы и законы существуют, но между документом и реальным строительством возникает огромный разрыв. Управление становится реактивным: город одновременно уплотняется в центре и расползается по периферии, сельскохозяйственные участки остаются внутри застройки, функции смешиваются случайным образом, а старые центры сохраняют значение рядом с новыми локальными узлами. Uka G., Psenner A. Cities without cities: A Zwischenstadt interpretation of unplanned urban growth in post-war Kosovo // Progress in Planning. 2026. Vol. 203. Art. 101041 Этот пост — часть рассылки Facultative. #академия #исследования

Urban Studies | Thinking Beyond from within the Urban PhD Большая группа докторантов из четырех университетов Мельбурна написала коллективный текст — можно сказать, почти манифест — о противоречии между критическими городскими исследованиями и устройством самого университета. Статья выросла из полугодовой программы Horizons, где исследователи из архитектуры, урбанистики, географии, социологии, экономики и других дисциплин обсуждали академическую карьеру, публикации, финансирование, партнерства и будущее urban studies. Авторы обращают внимание на особое положение аспирантов — где-то между студентом и сотрудником: от них ожидают исследований о более справедливом городском будущем, хотя на справедливость условий производства самого знания они почти не влияют. Авторы разбирают конфликтные зоны — учебные программы, партнерства, финансирование — и ищут возможности для эффективного действия внутри существующей системы. Это не проект реформы университета. Скорее, статья спрашивает, можно ли «перепрошить» существующую институцию изнутри — использовать ее инфраструктуру, но создавать внутри нее другие отношения и способы работы. Horizons 2024 Collective, Hocking A., Burdett T. [et al.]. Thinking beyond from within the urban PhD // Urban Studies. 2026. P. 1–15 The Journal of Architecture | Measuring and assessing architectural centrality Авторы статьи берут довольно привычное утверждение из истории архитектуры и пытаются его проверить. Виллы Палладио обычно описывают как примеры «внутренней» центральности (центростремительность): движение и взгляд стягиваются к центральному залу. Дома прерий Фрэнка Ллойда Райта, наоборот, связывают с «внешней» центральностью (центробежность): очаг остается ядром композиции, но пространство как будто расходится от него наружу. Чтобы проверить, насколько это различие действительно зафиксировано в планах, исследователи переводят четыре виллы Палладио и четыре дома Райта в графы связей и карты видимости. Они измеряют, насколько легко из центрального пространства попасть в остальные помещения, как часто через него проходят кратчайшие маршруты, сколько пространства из него видно и сколько зрительных осей проходят через центр. Результат оказался не вполне таким, какой обещает классическая историография. У Палладио центральные залы действительно гораздо сильнее организуют доступность и видимость — здесь привычное описание подтверждается. А вот ожидаемой особой «направленности наружу» у Райта не обнаружили: в нескольких виллах Палладио через центр проходит даже больше маршрутов и линий зрения, чем через очаги домов прерий. Авторы поэтому предлагают считать «внутреннюю» и «внешнюю» центральность не двумя противоположными типами, а свойствами, которые могут одновременно присутствовать в одном плане в разной степени. Lee J. H., Ostwald M. J. Measuring and assessing architectural centrality: configurationally-derived and visibility-based centrality in the plans of Palladio and Wright // The Journal of Architecture. 2026 Этот пост — часть рассылки Facultative. #исследования #академия

Иллюстрации из статьи ‘Measuring and assessing architectural centrality’: 1) Andrea Palladio's Villa Rotonda, c. 1590, and Frank Lloyd Wright's Darwin D. Martin House, 1905; 2) Three configurational centrality values of core spaces, denoted as ‘C’ in three plan graphs: centralised, hierarchical, and mesh programs; 3) Examples of visual connectivity (VC) and through vision (TV) measures; 4) Core axes (red) of four Palladian villas and their plan graphs; 5) VC and TV maps for four Palladian villas; 6) VC and TV maps for four Wright's Prairie houses. Иллюстрации из статьи ‘Cities without cities’: 7) Urban landscape of Mitrovica South; 8) Vushtrri – Urban Zone and Building Distributions; 9) Urban Landscape in Prishtina; 10) Urban Growth in Prishtina (2001–2018). Этот пост — часть рассылки Facultative. #академия #исследования

Для такого эксперимента регион Аральского моря подходит очень хорошо, отмечают создатели школы. Здесь на небольшой территории сходятся проблемы, которые в разных формах возникают по всему миру: нехватка воды, деградация почв, засоление, экстремальная жара, изменение сельского хозяйства, миграция, разрушение привычных экономик и культурных практик. Но это не только место разрушения, но и творчества: здесь уже несколько десятилетий накапливаются практические знания о жизни внутри трансформирующейся экосистемы, знания, которые могут пригодиться в разных частях света. Студенты первого набора школы, которые работали под руководством бельгийского дизайнера Яна Боэлена, искали решения там, где обычно видят лишь проблему, дефицит или отсталость. Из их проектов складывается достаточно последовательная критика обычной роли эксперта. Не приехать в регион с готовым набором технологий, а сначала разобраться, что уже умеют люди, которые здесь живут; не считать локальную практику ошибочной версией профессионального знания, а попробовать поставить оба типа знания рядом. Темой второго цикла станет Climate and Landscape, среди направлений поиска — почва, гидрология, ветер и соль, ирригация, история сельского хозяйства и социальные отношения, возникающие на меняющейся территории. Это большой разброс тематик, но Грима считает, что архитектуре и дизайну нужна такая «горизонтализация» знания: никто не должен превращаться в специалиста сразу по всем вопросам, но каждый должен понимать, что рассматриваемые системы связаны между собой. Масштаб задачи может быть любым — от вещи до инфраструктуры. Удачные идеи будут пробовать внедрять — Aral School поддерживается Uzbekistan Art and Culture Development Foundation. Его председатель Гаянэ Умерова возглавляет направление креативной экономики и туризма в администрации президента Узбекистана; фонд организует национальные павильоны страны на Венецианской биеннале, Биеннале современного искусства в Бухаре, Центр современного искусства в Ташкенте. Так что, с одной стороны, Aral School фокусируется на локальном знании, горизонтальности, необходимости отказаться от готовых ответов и слушать людей на месте, а с другой — является частью государственной политики, направленной на строительство нового культурного образа страны на международной арене. Наконец, за проектом стоит целая традиция экспериментальных образовательных проектов, привязанных к конкретному месту. Самый известный прецедент — ILAUD, International Laboratory of Architecture and Urban Design, которую придумал Джанкарло Де Карло. С 1976 года международные группы преподавателей из разных университетов и студентов собирались на несколько недель в конкретном месте и работали над локальной проблемой. Первые шесть лет лаборатория проходила в Урбино, потом в Сиене, Сан-Марино, Венеции, в Буэнос-Айресе, Дели, Куритибе, Шанхае… Среди других интересных примеров: Centre for Alternative Technology, основанный в 1973 году на территории заброшенного сланцевого карьера в Уэльсе, Rural Studio, образовательная программа Auburn University, которая проводилась в сельском районе Алабамы. Этот пост — часть рассылки Facultative. #академия #исследования

В Aral School в Нукусе, Узбекистан, начинается второй учебный цикл. Его программным директором станет архитектор, куратор и критик Джозеф Грима. В последние годы он возглавлял Design Academy Eindhoven, руководил исследовательской программой Non-Extractive Architecture в своем бюро Space Caviar, а до этого был главным редактором Domus и куратором архитектурных биеннале и триеннале. Теперь Грима будет отвечать за второй год Аральской школы, который пройдет с января по июнь 2027 года. Его тема — Climate and Landscape, а заявки принимаются до 25 октября (см. условия участия на странице школы). Сам Грима предлагает относиться к Aral School не столько как к школе, сколько как к task force, рассказал он в интервью Wallpaper* — это небольшая исследовательская группа, которая собирается вокруг конкретного места и проблемы. По его мнению, традиционных дизайн-школ сегодня уже даже слишком много. Хотя они могут сильно отличаться друг от друга образовательными методами, в целом они воспроизводят одну модель: школа существует отдельно от реального мира, студенты решают абстрактные задачи, а знания, которые они получают, рассматриваются как более или менее универсальные. Грима предлагает начинать не с дисциплины (архитектура, дизайн, антропология, экология), а с территории и уже из ее уникального характера выводить программу, состав преподавателей, задачи для студентов.

«Меня вдохновляет мысль о том, что в будущем может появиться 30, 50, 80 или даже 80 000 “Аральских школ”. Возможно, каждому городу нужна собственная “Аральская школа”, которая будет изучать местную территорию, сообщество и саму специфику места, стремясь понять, какие уроки можно извлечь из этого опыта и как решать возникающие проблемы, не прибегая к шаблонным решениям и стандартным ответам», — говорит он.

Этот пост — часть рассылки Facultative. #академия #исследования

1–2) Контекст школы — регион Аральского моря. Некоторые проекты прошлого года: 3) Biomektep (an agroecological network in Karakalpakstan); 4) Olla (an ancient underground irrigation technique); 5) The Soap That Was Salt; 6) Ko’Mek (reimagines the Aral Sea crisis); 7) Aral 3D (an interactive platform that simulates the transformation of the Aral Sea); 8) Shopker Jay (“plant-based house”). Этот пост — часть рассылки Facultative. #академия #исследования

В 2004 году журнал American Ethnologist посвятил специальный раздел одного из номеров памяти о 9/11. Антрополог Джеффри Уайт в статье National Subjects: September 11 and Pearl Harbor сравнил память об 11 сентября с нападением на Перл-Харбор. Исторические обстоятельства этих событий были совершенно разными, но способы их запоминания во многом оказались похожи. Обе атаки были внезапными, привели к гибели тысяч людей и заняли всего несколько часов; обе почти сразу начали описывать через подробные личные истории погибших и выживших. Похожими оказались и проблемы самого мемориального пространства. В Перл-Харборе USS Arizona остался на дне вместе с телами многих погибших; Ground Zero тоже почти сразу стал восприниматься как место захоронения, поскольку значительную часть человеческих останков невозможно было идентифицировать. В обоих случаях поэтому возникал вопрос, как совместить место скорби с музеем, образовательной функцией и массовым посещением. Уайт подробно пишет об USS Arizona Memorial, который одновременно остается мемориалом и принимает огромное количество туристов. Марита Стеркен в статье The Aesthetics of Absence продолжила эту тему, анализируя, как отсутствие стало одним из главных языков памяти Ground Zero. Она начинает с самого названия места. Термин ground zero вошел в обиход в ядерную эпоху как обозначение точки взрыва, но одновременно может означать исходную точку, «чистый лист», начало отсчета. Эта двойственность важна: Ground Zero воспринимался одновременно как место полного разрушения и как пространство, с которого можно начать заново. Стеркен прослеживает, как менялся смысл материальных следов катастрофы — пыли, обломков и прежде всего отпечатков башен. Пыль сначала была веществом, которое нужно убрать, но затем приобрела совсем другое значение, поскольку в ней могли находиться человеческие останки. Сами отпечатки башен постепенно стали восприниматься как сакральное пространство. Архитектурные проекты вступали с этой пустотой в разные отношения: одни пытались снова заполнить городской силуэт, другие, наоборот, предлагали сохранить отсутствие и сделать его частью архитектуры. В соседней статье Сета Лоу рассматривает мемориал в более широком контексте городского общественного пространства. Но главным для нее становится конфликт между двумя способами понимать Ground Zero. Власти и другие влиятельные участники процесса постепенно формировали его как национальное мемориальное пространство, рассчитанное в том числе на будущих посетителей со всего мира. Жители Нижнего Манхэттена воспринимали это место иначе: через собственный опыт 11 сентября, гибель знакомых, эвакуацию, разрушение привычной среды и последующую жизнь рядом со стройкой. Сразу после теракта эти разные опыты выражались в стихийных мемориалах, ритуалах и личных историях по всему городу. Но по мере официального восстановления пространство Ground Zero все жестче регулировалось, а многообразие локальных голосов уступало место более цельному официальному рассказу о трагедии. В 2003 году был объявлен международный конкурс на мемориал, который собрал 5201 заявку из 63 стран. Победивший проект Reflecting Absence Майкла Арада и ландшафтного архитектора Питера Уокера выбрали в начале 2004 года; мемориал открылся в сентябре 2011-го. В нем сошлись многие идеи, которые обсуждались в предыдущие годы. Два бассейна занимают отпечатки разрушенных башен — пустота сама становится главным образом утраты. Вода падает вниз по их стенам, а затем уходит еще глубже, в центральные пустоты, которые невозможно заполнить. На бронзовых парапетах вокруг бассейнов вырезаны 2983 имени погибших в терактах 1993 и 2001 годов. Имена сгруппированы по месту и обстоятельствам гибели, а внутри этих групп связаны: рядом могут находиться родственники, друзья и коллеги. Вокруг бассейнов растут около 400 болотных белых дубов, поэтому сам мемориал меняется вместе с сезонами и ростом деревьев. Отдельное место занимает Survivor Tree — груша, найденная среди завалов после 9/11, пророщенная и в 2010 году возвращенная на участок. Этот пост — часть рассылки Facultative. #наследие #искусство

Одной из главных тем стал вопрос о том, как сохранить память о погибших и что вообще можно строить на месте катастрофы. В этих дискуссиях постоянно сталкивались два разных импульса. Первый — восстановить деловой центр и построить новый заметный небоскреб как знак того, что город продолжает жить. Второй — сохранить сам след утраты и не заполнять его новой архитектурой. К этому времени уже сложилась традиция так называемого контр-монумента — памятника, который отказывается от привычной героической формы, однозначного сообщения и законченного образа. Вместо них он может работать с пустотой, отсутствием, фрагментом и невозможностью полного восстановления прошлого. Этот подход особенно активно обсуждали в 1980–1990-е годы; одно из его главных теоретических описаний предложил историк Джеймс Янг в статье The Counter-Monument: Memory Аgainst Itself in Germany Today (1992). Важные архитектурные примеры возникли еще до 9/11. Даниэль Либескинд выиграл конкурс на Еврейский музей в Берлине в 1989 году; музей открылся в 2001-м. В 1999 году был утвержден проект Питера Айзенмана для Мемориала убитым евреям Европы в Берлине, открытого в 2005-м. Еще более ранним и особенно важным американским прецедентом был Мемориал ветеранам Вьетнама Майи Лин в Вашингтоне (1982). Поэтому язык отсутствия и «негативной» формы, который после 9/11 оказался в центре споров о Ground Zero, уже имел и европейскую, и американскую предысторию. Джеймс Янг написал для уже упомянутого сборника Trauma at Home (2003) эссе Remember Life with Life: The New World Trade Center. Он выступал против превращения Ground Zero только в кладбище или руину: такой жест, по его мнению, свел бы жизни погибших к обстоятельствам их смерти. Вместо этого мемориал должен был соседствовать с обычной городской жизнью — зданиями, культурой, работой, общественными пространствами. Отсюда и главный принцип текста: «помнить жизнь с помощью жизни». Для Янга память должна была быть не отдельной от города зоной, а частью его продолжающейся жизни. Этот пост — часть рассылки Facultative. #наследие #искусство

В 2004 году журнал American Ethnologist посвятил специальный раздел одного из номеров памяти о 9/11. Антрополог Джеффри Уайт в статье National Subjects: September 11 and Pearl Harbor сравнил память об 11 сентября с нападением на Перл-Харбор. Исторические обстоятельства этих событий были совершенно разными, но способы их запоминания во многом оказались похожи. Обе атаки были внезапными, привели к гибели тысяч людей и заняли всего несколько часов; обе почти сразу начали описывать через подробные личные истории погибших и выживших. Похожими оказались и проблемы самого мемориального пространства. В Перл-Харборе USS Arizona остался на дне вместе с телами многих погибших; Ground Zero тоже почти сразу стал восприниматься как место захоронения, поскольку значительную часть человеческих останков невозможно было идентифицировать. В обоих случаях поэтому возникал вопрос, как совместить место скорби с музеем, образовательной функцией и массовым посещением. Уайт подробно пишет об USS Arizona Memorial, который одновременно остается мемориалом и принимает огромное количество туристов. Марита Стеркен в статье The Aesthetics of Absence продолжила эту тему, анализируя, как отсутствие стало одним из главных языков памяти Ground Zero. Она начинает с самого названия места. Термин ground zero вошел в обиход в ядерную эпоху как обозначение точки взрыва, но одновременно может означать исходную точку, «чистый лист», начало отсчета. Эта двойственность важна: Ground Zero воспринимался одновременно как место полного разрушения и как пространство, с которого можно начать заново. Стеркен прослеживает, как менялся смысл материальных следов катастрофы — пыли, обломков и прежде всего отпечатков башен. Пыль сначала была веществом, которое нужно убрать, но затем приобрела совсем другое значение, поскольку в ней могли находиться человеческие останки. Сами отпечатки башен постепенно стали восприниматься как сакральное пространство. Архитектурные проекты вступали с этой пустотой в разные отношения: одни пытались снова заполнить городской силуэт, другие, наоборот, предлагали сохранить отсутствие и сделать его частью архитектуры. В соседней статье Сета Лоу рассматривает мемориал в более широком контексте городского общественного пространства. Но главным для нее становится конфликт между двумя способами понимать Ground Zero. Власти и другие влиятельные участники процесса постепенно формировали его как национальное мемориальное пространство, рассчитанное в том числе на будущих посетителей со всего мира. Жители Нижнего Манхэттена воспринимали это место иначе: через собственный опыт 11 сентября, гибель знакомых, эвакуацию, разрушение привычной среды и последующую жизнь рядом со стройкой. Сразу после теракта эти разные опыты выражались в стихийных мемориалах, ритуалах и личных историях по всему городу. Но по мере официального восстановления пространство Ground Zero все жестче регулировалось, а многообразие локальных голосов уступало место более цельному официальному рассказу о трагедии. В 2003 году был объявлен международный конкурс на мемориал, который собрал 5201 заявку из 63 стран. Победивший проект Reflecting Absence Майкла Арада и ландшафтного архитектора Питера Уокера выбрали в начале 2004 года; мемориал открылся в сентябре 2011-го. В нем сошлись многие идеи, которые обсуждались в предыдущие годы. Два бассейна занимают отпечатки разрушенных башен — пустота сама становится главным образом утраты. Вода падает вниз по их стенам, а затем уходит еще глубже, в центральные пустоты, которые невозможно заполнить. На бронзовых парапетах вокруг бассейнов вырезаны 2983 имени погибших в терактах 1993 и 2001 годов. Имена сгруппированы по месту и обстоятельствам гибели, а внутри этих групп связаны: рядом могут находиться родственники, друзья и коллеги. Вокруг бассейнов растут около 400 болотных белых дубов, поэтому сам мемориал меняется вместе с сезонами и ростом деревьев. Отдельное место занимает Survivor Tree — груша, найденная среди завалов после 9/11, пророщенная и в 2010 году возвращенная на участок. Этот пост — часть рассылки Facultative. #наследие #искусство

Финалисты конкурса на мемориал 9/11: 1-2) Votives in Suspension (Norman Lee, Michael Lewis); 3) Lower Waters (Bradley Campbell, Matthias Neumann); 4) Passages of Light: The Memorial Cloud (Gisela Baurmann, Sawad Brooks, Jonas Coersmeier); 5) Suspending Memory (Joseph Karadin, Hsin-Yi Wu); 6) Garden of Lights (Pierre David, Sean Corriel, Jessica Kmetovic); 7) Dual Memory (Brian Strawn, Karla Sierralta); 8) Inversion of Light (Toshio Sasaki); 9–10) Reflecting Absence (Michael Arad). Этот пост — часть рассылки Facultative. #наследие #искусство