Leucomustaceus

Но тут, конечно, вспоминается то, что Вергилию в расширенной редакции Vita Vergilii (§ 75) приписываются слова: nullam virtutem commodiorem homini esse patientia; ac nullam asperam adeo esse fortunam, quam prudenter patiendo vir fortis non vincat — «нет для человека добродетели полезнее терпения и нет столь суровой судьбы, которую мужественный человек не мог бы победить, разумно перенося ее».) Разумеется, перед нами реконструкция, а не римский ЗАГС: археологический контекст обоих памятников утрачен. Но особенно мне нравится другое. Меняются женщины, меняется состав семьи, заказывается новый погребальный памятник, а шерстяной бизнес остается. Эвангел при всем том явно уже не простой наемный работник: у него есть средства на хорошие памятники, собственные liberti и, вероятно, мастерская. Представить себя потомкам он хочет именно через профессию. На одном памятнике вокруг его погребального пира идет шерстяное производство, на другом он сам сидит за работой: шерсть, инструмент, корзины, весы. Никакой посмертной попытки сделаться аристократом. Вот мое дело, вот откуда мое положение, вот моя семья. И если уж вы все это прочитали, последнее распоряжение хозяина тоже желательно исполнить: merum profundat. Налейте человеку вина! Homo patiens его явно заслужил #эпиграфика@leucomustaceus

Непростая жизнь Тита Элия Эвангела и ее наследие У Тита Элия Эвангела было две погребальные надписи, две женщины и, судя по всему, вполне успешное предприятие по обработке шерсти. Вот небольшая мраморная плита второй половины II в. н. э., которая сейчас находится в Medelhavsmuseet в Стокгольме (MM 1997:001). Точный провенанс неизвестен: памятник появился на антикварном рынке; предполагают происхождение из Остии, но доказать его нельзя. Это не саркофаг и не стела. Это плита, закрывавшая loculus, нишу для погребения в стене гробницы или колумбария. На такой плите могли писать имя владельца погребения, указания о том, кто еще имеет право быть здесь похороненным (ius sepulchri), и рельефное изображение. В центре сидит, судя по все у, сам Эвангел. Он не сапожник, как можно подумать с первого взгляда, а работает с шерстью и занят вполне конкретным производственным процессом. Перед ним сырая или уже предварительно очищенная шерсть (lana), которую он прочесывает специальными гребнями (pectines): эта операция – расчесывание шерсти (pectere lanam, pectinatio) – распрямляла волокна и укладывала их параллельно перед прядением. Из подготовленной шерсти древние формировали пучок или ровницу, из которой затем вытягивалась нить (filum). Рядом стоят корзины (cistae, corbes) с шерстью и полуфабрикатами. Особенно выразительны висящие сверху весы (libra): подготовленную шерсть взвешивали (lanam pendere) и отмеряли определенное количество для дальнейшей работы – pensum. Отсюда хорошо известное латинское pensum facere: первоначально pensum букв. «отвешенное», то есть порция шерсти, назначенная для прядения. Человек, ведавший взвешиванием и распределением шерсти, мог называться lanipendus (жен. lanipenda). По-видимому, перед нами хозяин или руководитель lanificium, причем изображенный непосредственно за своим ремеслом. По сторонам от него надпись: T. AELIVS EVANGELVS CONPARAVIT SIBI ET VLPIAE FORTVNATAE CONIVCI CARISSIMAE SV(A)E. CONCESSVS IBIDEM VLPIO TELESPHORO. ITEM GAVDENIAE MARCELLINAE FILIAE NATVRALI CONCESSIT T. AELIVS EVANGELVS LIBIIRTISQVII LVBIIRTABV. «Тит Элий Эвангел приготовил [погребение] для себя и Ульпии Фортунаты, своей дражайшей супруги. Там же [место] предоставлено Ульпию Телесфору. Также Тит Элий Эвангел предоставил [его] Гаудении Марцеллине, своей родной дочери, [и своим] вольноотпущенникам и вольноотпущенницам». Все вроде ок. Но почему родная дочь Тита Элия Евангела имеет имя не Aelia Marcellina, а Gaudenia Marcellina? Здесь на сцену выходит второй памятник. В Getty Museum хранится стенка саркофага, судя по всему, того же самого T. Aelius Euangelus (CIL VI 34237). Шерстяное производство опять на месте, а вот женщина рядом с ним другая, знакомьтесь: Gaudenia Nicene. Тут Эвангел говорит уже сам: FVERIT POST ME ET POST GAVDENIA NICENE VETO ALIVM. QVISQVIS HVNC TITVLVM LEGERIT, MI ET ILLEI FECI. T. AELIO EVANGELO HOMINI PATIENTI MERVM PROFVNDAT. «После меня и после Гаудении Никены запрещаю [помещать здесь] другого. Я сделал [это] для себя и для нее. Кто прочтет эту надпись, пусть совершит возлияние чистым вином Титу Элию Эвангелу, терпеливому (patienti) человеку». Отсюда и реконструкция Альфредо Буонопане и Карлы Корти (SEBarc 16 (2018): Никена была более ранней спутницей (не законной женой) Эвангела, а Gaudenia Marcellina, вероятно, была их общей дочерью. Поэтому она Gaudenia, по матери, а отец позднее называет ее filia naturalis, потому что она родилась вне законного брака. Затем в жизни Эвангела появляется Ulpia Fortunata, уже coniunx carissima, но дочь от прежнего союза он включает в новое семейное погребение. (Интересно, что Евангел называет себя здесь homo patiens. Сходу по поиску в эпиграфических базах я подходящих параллелей этой формуле не нашел.

Картография доброты Вчера оказался на совершенно замечательной встрече в нашем любимом книжном магазине «Фаланстер». Александр Васильевич Подосинов представлял свою новую книгу. Александр Васильевич – человек для меня неописуемо дорогой, один из самых близких и по-настоящему родных людей в этом мире, поэтому и вечер для меня был совсем не просто презентацией книги. Как он мне сам как-то рассказывал, сама идея написать эту книгу возникла после лекции об истории античной картографии, которую Александр Васильевич прочитал у нас в ИВКА РГГУ. Лекция получилась большая, почти на два часа, если не больше, и ее, кстати, можно целиком посмотреть на YouTube. А вчера было особенно приятно увидеть в самом центре Москвы столько близких и дорогих сердцу людей. Те, кто знают Александра Васильевича, думаю, поймут, о чем я: он обладает совершенно удивительным свойством собирать вокруг себя хороших людей. Сам он излучает какое-то невероятное тепло и доброту, и это каким-то образом распространяется на весь круг людей вокруг него. Когда я вчера просто открыл дверь «Фаланстера» и вошел внутрь, магазин уже был полон, и первое ощущение было совершенно отчетливым: на меня буквально повеяло каким-то настоящим добром. Есть то, что иногда в шутку называют «подосиновской сетью». Вчера она была почти вся видна воочию — люди разных поколений, разных занятий, разных научных интересов, многие из которых когда-то встретились именно благодаря Александру Васильевичу и остаются друг другу близки. Спасибо всем за этот вечер, друзья! Спасибо этой самой нашей «подосиновской сети»! И спасибо Вам, Александр Васильевич, за новую книгу! И вообще: слава Богу, что Вы есть #подосинов@leucomustaceus

Привет, на связи Ольга Алиева. 7 октября у меня будет открытая лекция по "Филебу" в Страдариуме, приходите! Нужна только регистрация. https://t.me/stradarium1/3654

Много ходите! Бегайте! Не бойтесь подъемов и спусков! Не стремитесь немедленно устранить любой физический дискомфорт! Тренируйтесь не только в специально отведенный час, но встраивайте движение в обычную жизнь! Исхомах, например, специально ходит пешком по делам, а по дороге домой чередует ходьбу и бег. Спартанцы тренируются без перерыва. Сократ постоянно ходит. Персидские простолюдины таскают тяжести. Лошади укрепляют копыта даже в стойле. Собачки бегают по камням. Так что при некоторой наглости из Ксенофонта вполне можно было бы собрать книжку «Как быть в форме: советы ученика Сократа». Впрочем за всем этим стоит вполне серьезная мысль. Телесность для Ксенофонта (и адекватных эллинов вообще) «имеет значение». Тело – не досадное приложение к душе, которую одну только и следует воспитывать. Сократ в «Воспоминаниях» прямо говорит, что тело необходимо человеку во всем, что он делает (πρὸς πάντα γὰρ ὅσα πράττουσιν ἄνθρωποι χρήσιμον τὸ σῶμά ἐστιν), причем плохое состояние тела мешает даже мышлению и памяти (Mem. 3.12.5–6). Таким образом физическая подготовка у Ксенофонта оказывается частью παιδεία, а постоянное движение – частью правильного образа жизни. И основные слова здесь совершенно сократические: πόνος – труд и тягота, καρτερία – способность терпеть и выдерживать, ὑγίεια – здоровье, ἄσκησις и μελέτη – постоянное упражнение. В общем, друзья, набирайте шаги Ксенофонт с Сократом одобряют #xenophon@leucomustaceus

Фитнес по Ксенофонту, или считали ли древние греки шаги? Все мы уже привыкли к тому, что трудно найти сочинение Ксенофонта, в котором рано или поздно не появились бы коняшки, собачки и боги. Но был у него, кажется, еще один довольно устойчивый интерес: физические упражнения и вообще вопрос о том, как поддерживать себя в форме. Некоторые его рекомендации звучат вполне современно. Вот, например, Сократ встречает человека, который боится идти пешком из Афин в Олимпию: далеко же! Сократ отвечает примерно как приложение в телефоне, которое недовольно сообщает, что сегодня вы прошли всего 4 327 шагов: «Чего ты боишься такой ходьбы?» (τί φοβῇ τὴν πορείαν;) Ты ведь и дома почти целый день ходишь туда-сюда (οὐ καὶ οἴκοι σχεδὸν ὅλην τὴν ἡμέραν περιπατεῖς). А если сложить все прогулки, которые ты совершаешь за пять-шесть дней (εἰ ἐκτείναις τοὺς περιπάτους), то расстояние от Афин до Олимпии ты пройдешь без особого труда (Mem. 3.13.5). То есть Ксенофонт, кажется, уже вполне понимает главный принцип современных счетчиков шагов: мы довольно много двигаемся в течение обычного дня, просто не замечаем совокупного расстояния. Вообще же, как показывает Витор де Симони Милионе в недавней статье о Ксенофонте, особенное внимание нашего автора привлекала нижняя часть тела – ноги и ступни. И не только человеческие. Начинается все, конечно, со спартанцев. В «Лакедемонской политии» Ксенофонт с неодобрением пишет об «остальных греках», которые «изнеживают ноги детей обувью» (τῶν παίδων πόδας μὲν ὑποδήμασιν ἁπαλύνουσι). Ликург поступил разумнее: велел мальчикам «укреплять ноги хождением босиком» (ἔταξεν ἀνυποδησίᾳ κρατύνειν). Тогда, объясняет Ксенофонт, они будут легче взбираться на кручи, безопаснее спускаться со склонов, лучше прыгать и быстрее бегать. Заодно мальчикам полагалось круглый год носить одну и ту же одежду: так организм привыкает и к жаре, и к холоду. Причем параллель с Сократом здесь почти неприлично хороша. В «Воспоминаниях» Сократ тоже объясняет, что обувь люди надевают затем, чтобы боль в ногах не мешала им ходить (ὅπως μὴ διὰ τὰ λυποῦντα τοὺς πόδας κωλύωνται πορεύεσθαι), а сам он приучил тело переносить все выпадающие ему тяготы (τῷ σώματι ἀεὶ τὰ συντυγχάνοντα μελετῶντα καρτερεῖν: Mem. 1.6.6–7). Смена одежды и вообще чрезмерная забота о комфорте ему тоже не особенно близки. Как пахли после всего этого великий философ и юные жертвы спартанского воспитания, источники, к сожалению, не сообщают, да и представлять не хочется… Приблизительно те же принципы Ксенофонт распространяет на своих любимых коняшек и собачек. При покупке лошади, говорит он, осмотр тела надо начинать именно с ног: τοῦ γε μὴν σώματος πρῶτόν φαμεν χρῆναι τοὺς πόδας σκοπεῖν. Потому что лошадь с плохими ногами бесполезна так же, как дом с плохим фундаментом, даже если все остальное у нее прекрасно (Eq. 1.2). Здесь, между прочим, надо помнить важную вещь: античные греческие лошади подков не носили, поэтому Ксенофонт чрезвычайно внимательно относится к состоянию копыт. Даже пол в стойле должен работать как тренажер: быть сухим, вымощенным камнями и усыпанным галькой, чтобы лошадь укрепляла копыта, даже просто стоя и переступая с ноги на ногу. В идеале стойло должно в некотором смысле воспроизводить действие ежедневной ходьбы по каменистой дороге. Ну, а уж боевой конь должен уметь практически все: перепрыгивать рвы (τάφρους διαπηδᾶν), преодолевать заборчики (τειχία ὑπερβαίνειν), вскакивать на откосы (ἐπ’ ὄχθους ἀνορούειν), спрыгивать с них и уверенно двигаться по склонам. Именно так проверяется, «вынослива ли его душа и здорово ли тело» (τὴν ψυχὴν εἰ καρτερὰ καὶ τὸ σῶμα εἰ ὑγιές: Eq. 3.7). С собачками примерно то же самое. Их полезно специально водить по пересеченной местности (ἀγαθὸν ἄγειν τὰς κύνας εἰς τὰ τραχέα), даже если зайца там вообще нет: так они становятся «крепкими на ноги» (εὔποδες γίγνονται), а напряженная работа укрепляет тело (Cyn. 4.10). Получается довольно цельная ксенофонтовская система.

Моя замечательная гамбургская коллега и добрая приятельница, профессор Кайя Хартер, рассказала газете Hamburger Abendblatt о работе проекта Гамбургского университета в Милете. Какие же они замечательные! Но особенно меня умиляет одна деталь: занимаясь эпиграфикой с использованием 3D-моделей и прочих современных технологий, они по-прежнему держат рядом старые добрые инструменты для изготовления этампажей и делают их наряду с 3D. Вот это правильно. Потому что никакая 3D-модель эстампажа не заменит. Хорошо, когда есть и то и другое. Этампаж – великое дело. И да здравствует эстампаж!

Напоминаем, 30 сентября, в среду, в книжном магазине «Фаланстер» состоится лекция проф. Александра Васильевича Подосинова, посвященная его новой книге «История античной картографии», недавно вышедшей в издательстве «Издательская группа Альма Матер». Монография представляет собой фундаментальное исследование античной картографии, не имеющее прецедентов в мировой историографии проблемы. Парадокс этой темы заключается в том, что мы располагаем всего несколькими (2-3) артефактами, происходящими из самой античности, но при этом литературная традиция сохранила множество свидетельств о существовании и функционировании разного рода карт. Их анализу и посвящена большая часть исследования. Автор расскажет об основных проблемах, касающихся этой темы, – от первых попыток изобразить весь мир в (псевдо-)картографической презентации у Гомера и Гесиода через достижения научной картографии Эратосфена, Гиппарха и Птолемея до позднеантичной картографической продукции (знаменитая Певтингерова карта). Важным и интересным для этой темы является также обзор западноевропейской средневековой и византийской картографии, которая сохранила часть античного наследия, переосмыслив его в рамках христианской культуры и идеологии. Речь будет также идти об общих особенностях античной картографии – о терминологии карт, их форме, ориентации, масштабе, иконографии картографических объектов, соотношении текста и карты, роли и функциях карты в античном мире. О значении карт в античности можно судить по тому, например, факту, что за владение картой мира император Домициан казнил в 91 г. н.э. римского сенатора Меттия Помпузиана (карта была нарисована на стенах спальни его дома): император заподозрил в обладании картой мира имперские амбиции и претензии на императорскую корону. Участники: А.В. Подосинов – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, проф., зав. кафедрой древних языков исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. Г.Л. Криволапов – кандидат исторических наук, научный сотрудник Института востоковедения РАН. Книжный магазин «Фаланстер» (улица Тверская, дом 17, вход с Малого Гнездниковского переулка), 30 сентября в 20:00, вход свободный

Большое спасибо кафедре классической филологии МГУ и лично Екатерине Владимровне Антонец за книжку прекрасную, прибывшую сегодня к нам в ИВКА!

Как прошли ваши выходные? Что касается меня, то мои прошли, кажется, хорошо. Правда, толком ничего по работе я так и не сделал. В субботу, по-моему, неплохо почитали Ксенофонта. Хотя в какой-то момент я довольно основательно подвисал на толковании синтаксиса и частиц – надеюсь, коллеги не слишком на меня за это сетуют. А сегодня, поддавшись уговорам некоторых коллег, записал такой вот ролик. Все-таки с первых двух частей прошло уже пять лет, и за это время ситуация с тем, где в России можно учить древнегреческий и латынь, кое в чем изменилась. Пожалуй, даже довольно заметно. Так что вот – «Где учить греческий и латынь в России? Часть 3». Тут есть белочки! https://youtu.be/umpxjnGaPEg

Поэтому особенно рекомендую даже не сам этот замечательный сборник, а рецензию Бреммера. Из нее очень хорошо видно, каким исследователем был Нильссон и насколько изменились за столетие наши представления о том, как вообще следует изучать греческую религию. Для Нильссона первичен прежде всего культ, а не миф и не индивидуальная «вера», поэтому мифологию (как и «художку») как источник для истории религии он в значительной степени отодвигал в сторону. Основу греческой религии он искал прежде всего в сельской, земледельческой жизни. (Кстати, направление это было когда-то довольно популярно и в России: достаточно вспомнить знаменитую книгу Богаевского «Земледельческая религия Афин» 1916 г.) Отсюда же у Нильссона интерес к тому, что он называл «народной религией». И очень интересно наблюдать, как постепенно меняется сама оптика исследователей. Нильссон довольно мало принимал у некоторых самых изобретательных своих современников: у Карла Мёйли – его идеи о жертвоприношении и шаманизме, у Анри Жанмэра – исследования инициации, у Эрика Доддса – его «иррациональных греков». Многое из того, что для нас теперь составляет привычный интеллектуальный ландшафт исследований греческой религии XX в., в его собственной огромной конструкции либо отсутствовало, либо оставалось на периферии. Затем появился Вальтер Буркерт и его Griechische Religion постепенно заменила труд Нильссона в качестве стандартной книги о греческой религии: она была современнее, легче читалась и, как замечает Бреммер, была попросту гораздо более изобретательной. Но и тут история оказывается сложнее простой смены одного поколения другим. Например, нильссоновская идея преемственности между религией бронзового века и последующей греческой религией заметно повлияла и на самого Буркерта, и позднее на Кристиан Сурвину-Инвуд. Современная археология, в свою очередь, заставила отказаться от слишком прямолинейной картины этой преемственности. Довольно интересна также история, связанная с эллинизмом у Нильссона. Он рисовал его довольно мрачными красками: традиционная религия ослабевает, человек чувствует себя потерянным, отсюда магия, астрология, мистерии, новые религиозные сообщества и вообще некоторое беспокойство и тревожность на душе. От этой классической картины «эпохи тревоги» современная наука во многом отказалась: традиционные формы греческой религии оказались куда жизнеспособнее, чем представлялось исследователям середины XX в., сама попытка Нильссона постоянно связывать изменения религии с изменениями общества, политики, науки и философии остается чрезвычайно важной. В этом отношении и рецензия Бреммера, и сам сборник представляют особый интерес для истории классической филологии. Речь идет не столько о том, какие положения Нильссона впоследствии были пересмотрены или отвергнуты, сколько о смене исследовательских подходов к греческой религии на протяжении последнего столетия. Хорошо видно, как меняется круг вопросов, которые ставят исследователи, как прежде привычные категории постепенно подвергаются критике и как отдельные идеи после длительного перерыва возвращаются уже в рамках иных научных подходов. При этом Бреммер совершенно справедливо замечает: после Нильссона, пожалуй, уже никто не владел с такой энциклопедической полнотой материалом по античной религии от Гомера до поздней античности. Кстати и рецензия Бреммера, и весь сборник доступны в сети: Рецензия Яна Бреммера: https://bmcr.brynmawr.edu/2026/2026.09.13/ Весь сборник о Мартине Нильссоне: https://ecsi.se/actaath-8-24/ Хороших выходных, друзья! На одну чашку кофе здесь чтения точно хватит, а если после Бреммера полезть еще и в сам сборник, то, вероятно, понадобится кофейник #nilsson@leucomustaceus #bremmer@leucomustaceus

Ян Бреммер и Мартин Нильссон В 2024 году Шведский институт в Афинах выпустил небольшую книжку с замечательным названием: «Перо выпадало из моей руки, когда мне шел восемьдесят шестой год»: новое обращение к наследию Мартина П. Нильссона». Это материалы конференции, посвященной Мартину Нильссону (1874–1967), замечательному шведскому филологу-классику, и его вкладу в изучение греческой религии. Отдельно очень советую прочитать введение Еспера Свенбро, посвященное в том числе политическим взглядам Нильссона. История здесь довольно показательная и хорошо напоминает, насколько Нильссон был человеком своего времени. В 1921, он, оказывается, сам попытался применить к истории Римской империи расовую и генетическую модель объяснения: в статье «Расовая проблема Римской империи», которую Свенбро прямо называет весьма неприятным для современного читателя примером расовой интерпретации истории. Однако в 1930-е гг. позиция Нильссона по отношению к нацизму была уже совершенно недвусмысленной. В 1934 Отто Вайнрайх, его друг и главный редактор Archiv für Religionswissenschaft, сообщал ему о давлении со стороны связанного с издательством Teubner нациста, требовавшего, в частности, отдавать предпочтение публикациям о древнескандинавском язычестве; впоследствии давление на журнал только усиливалось. В 1936 Нильссон, занимавший тогда должность ректора Лундского университета, публично выступил против идеологического подчинения науки: диктаторские режимы, говорил он, стремятся получить власть не только над людьми, но и над их «мыслями и разумом»: «наука должна быть марксистской или нацистской, а если нет, тем хуже для науки и в особенности для ученых». Когда в 1939 Teubner уволил Вайнрайха, Нильссон в знак солидарности вышел из редакции журнала и отказался вернуться, несмотря на специальную просьбу издательства. Вскоре журнал окончательно оказался под контролем СС. В том же 1939 Нильссон уже писал о злоупотреблении понятием расы и подчеркивал смешанное происхождение великих народов древности. Наконец, его позиция проявлялась не только в текстах: он помогал преследуемому нацистами Эдуарду Нордену издать в Лунде Aus altrömischen Priesterbüchern, а Ада Адлер, бежавшая осенью 1943 из оккупированной Дании в Швецию, последние двадцать месяцев войны прожила в доме семьи Нильссонов. Учитывая все это, Свенбро, не скрывая весьма характерного для своей эпохи «расового эксперимента» Нильссона начала 20-х, его позицию второй половины 30-х характеризует совершенно определенно как антинацистскую. 13 сентября текущего года появилась совершенно замечательная рецензия Яна Бреммера на этот том, и хороша она прежде всего тем, что из обычной рецензии незаметно превращается в маленькую историю изучения греческой религии за последние сто лет примерно. Бреммер вспоминает, что, когда он начинал заниматься классической филологией в 1962, Нильссон был именем, которое знал каждый классик (household name), и фактически господствовал в изучении греческой религии. Сегодня его читают значительно меньше. Доходит до того, замечает Бреммер, что огромный второй том его «Истории греческой религии», посвященный эллинистическому и римскому времени, даже не упоминается в недавнем коллективном труде о религии Римской империи. В России, кстати, при этом существует довольно занятный перекос в противоположную сторону. Здесь отдельные работы Нильссона порой открывают заново почти как последнее слово науки. Я совсем недавно столкнулся с восприятием его «Греческой народной религии» едва ли не как какой-то свежей книги о личной религиозности греков. Между тем первоначально она вышла в 1940. Новинка, словом, довольно хорошо выдержанная. Зато Вальтер Буркерт у нас существует в довольно кривом и к тому же неофициальном русском переводе, которым студенту я бы пользоваться точно не советовал, тем более что существует второе, переработанное и расширенное немецкое издание его Griechische Religion der archaischen und klassischen Epoche. В общем, история рецепции истории греческой религии сама уже понемногу становится предметом истории науки.

Это особенно важно потому, что Либаний чрезвычайно последователен: когда он называет людей одним именем, он пользуется именно их главным именем. Тот же Q. Aurelius Symmachus у него просто Symmachus. Значит, если бы Либаний говорил о нашем историке, перед нами был бы Marcellinus, но у него ὁ καλὸς Ἀμμιανός. Следовательно, этот «прекрасный Аммиан», философ в военной одежде, просто другой Аммиан. Можно, конечно, попытаться возразить, что позднеримские имена иногда «гуляют», но и здесь автор статьи предусмотрительно закрывает дверь. Знаменитые случаи, когда одного человека называют, например, то Secundus, то Salutius, объясняются особой категорией прозвищ – signa. Это именно исключение из довольно жесткой системы, а не свидетельство ономастической анархии. В итоге маленькая деталь – какое именно из двух имен стоит у Либания – отнимает у нас красивый кусочек биографии великого историка. Зато сама история, по-моему, прекрасна. Чтобы понять, является ли один ὁ καλὸς Ἀμμιανός тем самым Аммианом Марцеллином, приходится пройти через Либания, Присциана, ватиканскую рукопись Res gestae, папирусы из египетского Келлиса, муниципальный список декурионов Тимгада, позднеримскую социальную иерархию и разницу между main name и signum. В конце выясняется еще одна симпатичная вещь. Само имя Ammianus скорее ведет нас в грекоязычный Восток, особенно в Малую Азию, Marcellinus – совершенно обычное латинское имя. Но дальше этого имена нас почти не пускают, и остается сам Аммиан со своей формулой: miles quondam et Graecus. Одна история имени под час действительно рассказывает об историке больше, чем целая попытка написать его биографию… #onomastica@leucomustaceus

О, прекрасный Аммиан! На самом деле я довольно долго сторонился Аммиана Марцеллина по разным причинам. Но как-то раз мне пришлось читать его вместе с одним студентом, и тут внезапно выяснилось, что Аммиан вообще-то страшно интересный автор. И язык у него отличный: странный, местами совершенно дикий, но именно поэтому очень живой и узнаваемый. Особенно занятно, конечно, его положение между двумя культурами. Сам он в знаменитой финальной фразе называет себя miles quondam et Graecus – «бывшим военным и греком», – но пишет огромную историю по-латыни и при этом явно прекрасно знает латинскую литературную традицию. В общем, чем дальше его читаешь, тем меньше понятно, почему я столько лет от него бегал. И вот недавно я наткнулся на отличную статью Джорджа Вудхёйзена «Ammianus Marcellinus, Libanius and Late Roman Names». Она мне особенно понравилась потому, что замечательно показывает, до каких, казалось бы, побочных вещей приходится иногда докапываться, чтобы решить вполне конкретную историко-филологическую проблему. И заодно напоминает, что история и филология — одна наука, которую мы почему-то периодически любим изображать этаким платоновским андрогином, насильственно рассеченным на две половинки. Проблема тут вот какая. Биографию Аммиана мы знаем прискорбно плохо, а потому исследователи давно пытались поймать его в письмах знаменитого антиохийского ритора Либания. Особенно соблазнительно выглядит письмо 233, написанное около 360 г. В нем Либаний рекомендует своим бывшим ученикам человека, доставившего письмо: πειθέτω δὲ ὑμᾶς χρημάτων καταφρονεῖν ἄνευ τῶν ὑπ’ ἐμοῦ πολλάκις εἰρημένων ὁ τὰ γράμματα φέρων, ὃς ὑπὸ μὲν τοῦ σχήματος εἰς στρατιώτας, ὑπὸ δὲ τῶν ἔργων εἰς φιλοσόφους ἐγγέγραπται τὸν Σωκράτην ἐν μέσοις μιμησάμενος κέρδεσιν, ὁ καλὸς Ἀμμιανός. То есть примерно: «Пусть и без всего того, что я часто вам говорил, доставивший это письмо убедит вас презирать деньги: по своему облику он записан среди военных, а по делам — среди философов, подражая Сократу посреди выгод, — прекрасный Аммиан!» Ну как тут устоять? И год подходит, и имя подходит, потом человек состоит на императорской службе – тоже подходит. Более того, это как раз темное место в биографии историка: после отставки его начальника Урсицина в 359 г Аммиан на несколько лет практически исчезает из нашего поля зрения, а в 363 снова обнаруживается в армии Юлиана во время персидского похода. Вот вам, казалось бы, и Аммиан в 360. Так его действительно и идентифицировали — среди прочих Томпсон, Сайм и особенно Барнс. Вудхёйзен говорит: «Не надо, дядя!», а доказательство этого неожиданно заключается не в στρατιώτης, не в географии и даже не в биографии, а в том, как в IV в. функционировала римская ономастика. К этому времени привычная школьная схема praenomen – nomen – cognomen давно уже плохо описывала живую систему. Обычно у человека существовало одно главное имя, а именно то, которым его называли в повседневной жизни. Перед ним могли стоять дополнительные имена: родовые, статусные и т. п. Причем сами эти добавочные имена, само собой, могли сообщать довольно много о социальном положении человека. Например, Aurelius после массового предоставления римского гражданства Каракаллой постепенно оказывается характерным скорее для рядового населения. Flavius, напротив, может маркировать человека, поднявшегося благодаря государственной службе, а старая элита охотно сохраняет настоящие фамильные имена и порой вообще не нуждается в почетном Flavius. Но самое важное правило очень простое: если имен несколько, главное стоит последним, а если человека называют только одним именем, употребляется именно оно. Q. Aurelius Symmachus в обычной жизни — Symmachus, а не Aurelius. И вот тут Аммиан попался. Единственная надежная древняя внешняя ссылка на нашего историка — у Присциана — называет его просто Marcellinus. А explicits книг Res gestae в Vat. lat. 1873 дают полную форму: Ammianus Marcellinus. Следовательно, его главное («диакритическое») имя – Marcellinus, а Ammianus – дополнительное, вероятно фамильное.

Новое видео Кристины! На этот раз о Сапфо: https://youtu.be/4zxKKItyJGg?si=mHTR3Ike729EMU6G

Древние авторы: история Асклепия С началом недели, дорогие друзья! А пока – еще немножко из прошлого. Дочитали с моими замечательными учениками, с которыми мы занимаемся по вторникам и пятницам, 17-ю главу Athenaze. И я решил снабдить их небольшой монолингвальной (с моими греческими схолиями) хрестоматией об Асклепии, точнее, о том, что древние авторы рассказывают о его истории: предыстории и рождении, учебе и жизни, врачевании, удивительном умении воскрешать мертвых и, наконец, его собственной смерти. Кусочком этой хрестоматии хочу поделиться и с вами – вдруг пригодится в вашей педагогической практике. Здесь Аполлодор и Павсаний, а к каждому тексту приложены упражнения: вопросы, «правда или ложь», заполнение пропусков, задания на конструкции и идиомы. Если пригодится – пожалуйста, берите и пользуйтесь! Есть еще поэтическая часть хрестоматии, но ее я пока не доделал: там Гомер, орфические гимны и Пятая Пифийская Пиндара. Когда закончу, тоже поделюсь. Хорошей недели и здоровья! Видимо, не в последнюю очередь я делюсь сейчас Асклепием потому, что вокруг меня в последние дни люди что-то разболелись, да и сам я чувствую себя не совсем блестяще. Так что Асклепий сейчас особенно кстати. Будьте здоровы! #graeca@leucomustaceus

В первый комментарий положу pdf из первого выпуска альманаха «Древние миры» с греческим текстом «Характера филолога» и русским переводом, если память мне не изменяет, Александра Константиновича Гаврилова. Хороших выходных, друзья! #филология@leucomustaceus

Характер филолога Вчера, прежде чем обсуждать со студентами, как в античности развивалось значение слова φιλόλογος (я именно с этого обычно начинаю курс по истории классической филологии, который, понятное дело, начинается с античной традиции) я решил немного их развлечь, а заодно и самого себя, и еще раз прочел с ними «Филолога», сочиненный лейпцигскими филологами для издания «Характеров» Феофраста 1897 г. под редакцией Конрада Кихориуса. Это тот самый 31-й характер – ΦΙΛΟΛΟΓΙΑΣ ΛΑʹ. – которого у Феофраста, разумеется, никогда не было. С этой вещью есть небольшая библиографическая неприятность. В нормальном pdf самого издания вы ее не найдете: «Характер филолога» не был включен в книгу как обычная ее часть, а существовал в виде отдельного вкладыша (Beilage). Само издание было приурочено к 47-му Съезду немецких филологов и педагогов, проходившему в Дрездене в 1897, и этот листок, по-видимому, вкладывался в экземпляры, предназначенные участникам. Во всяком случае, найти хороший скан именно этого оригинального вкладыша мне пока не удалось. Если у кого-нибудь он обнаружится – буду очень благодарен. Шутка, конечно, давно известная, но от этого ничуть не менее прекрасная. Потому что лейпцигские филологи не просто написали забавную пародию на самих себя и нас сегодняшних. Они с почти неприличной виртуозностью воспроизвели язык, синтаксис и саму композиционную технику Феофраста. Сначала, как и положено, определение: ἔστιν ἀμέλει ἡ φιλολογία ὑπερβολή τις ἐπιθυμίας γραμμάτων καὶ πραγμάτων παλαιῶν: «филология, разумеется, есть своего рода чрезмерная страсть к древним письменам и древним вещам». А филолог вот какой человек! Затем начинается обычная феофрастовская вереница признаков: καί… καί… καί… – и филолог постепенно возникает перед нами во всей красе. Причем авторы играют не только с языком Феофраста, но и с конкретными «Характерами». Филолог, который проводит в библиотеке больше времени, чем дома, напоминает феофрастовского ἀπονενοημένος, проводящего больше времени в тюрьме, чем дома. Филолог, заставляющий пятилетних детей учить эпические стихи, отсылает к ἀναίσθητος, который заставляет своих детей до изнеможения заниматься борьбой и бегом. Его профессиональное οὐ πιστεύω – «не верю!» – буквально напоминает реплику из «Иронии». А филолог, который знает один подходящий ко всем случаям гомеровский стих и без конца его повторяет, явно родственен «олигарх, который тоже знает из Гомера одну-единственную строку. Особенно хорош эпизод с собственным ребенком. Филолог встречает его на улице, не узнает и начинает утешать гомеровскими стихами: «Что ты плачешь, дитя? Где живешь? И где же отец твой?». Но авторы пошли дальше. Они спародировали даже то, чем сами профессионально занимались, – рукописную передачу текста. В самом конце филолог, вернувшись из Афин и Рима без денег, потому что все потратил на сомнительные монеты, черепки, камушки, лекифы и прочий сомнительный археологический хлам, обещает жене в следующий раз взять ее с собой, а на полях (in margine) появляется вариант: καὶ τῇ πενθερᾷ – «и теще». Получается маленький собственный apparatus criticus к только что сочиненному псевдо-Феофрасту. Ну а сам портрет филолога, конечно, совершенно карикатурный. Он приходит в восторг от испорченных текстов, потому что их можно исправлять; радуется бумаге, пляшет перед пергаменом, вопит от счастья при виде папируса, поет пеан камню и поклоняется бронзе; не позволяет служанке наводить порядок на письменном столе; знает древние законы лучше современных; вечно чему-нибудь учит окружающих; страшно ругается с коллегами и громче всех кричит, что только его мнение правильно; а в споре употребляет главным образом четыре аргумента: «Не верю!», «Это нелепость!», «Споаведливость противоположного я неопровержимо дрказал третьего дня!» и, конечно, бессмертное: «Вы, верно, еще незнакомы с моей последней статьей на эту тему?» Понятно, что это ирония. Более того – прекрасная профессиональная самоирония людей, которые очень хорошо понимали, над чем именно они смеются. Прошло почти 130 лет и, кажется, вообще ничего не изменилось.

🌋 Vesuvius Challenge: как машинное обучение сделало возможным чтение обугленных свитков 🌟 Антон Репушко, Head of Research в Revolut, ex-разработчик в Vesuvius Challenge, автор проекта Anagnostes в гостях у #antibarbari_colloquia

Во время извержения Везувия в 79 г. пирокластические потоки обрушились на Помпеи и несколько других городов с разной скоростью. Благодаря этому в Геркулануме папирусные свитки в частной библиотеке обуглились, но не были полностью уничтожены. Со времени обнаружения виллы с библиотекой в 1750 г ученые пытались развернуть свитки и прочитать содержащиеся в них античные произведения. Это часто приводило к тому, что папирусы рассыпались в прах и были потеряны для науки. В 2023-2026 годах участники проекта Vesuvius Challenge впервые с помощью технологий машинного обучения смогли виртуально развернуть несколько свитков без физического вмешательства. О том, как стал возможен этот научный прорыв, расскажет в лекции Антон Репушко.

🗓 25 сентября 2026 г., начало в 18:30 (мск). Встреча пройдет онлайн (Zoom). 🔗 Участие свободное. Регистрация по ссылке. Мероприятие организовано Греко-латинским клубом Antibarbari HSE совместно с магистерской программой "Цифровые технологии в гуманитарных исследованиях" НИУ ВШЭ. Встречу проведет к.ф.н., доцент О.В. Алиева.

Знатоки греческого и латыни! Пройдите, пожалуйста, небольшой анонимный опрос о том, сколько времени вы тратите на самостоятельное чтение древних авторов. Я давно заинтересовался этой темой, размышляя о причинах совершенно разного опыта чтения у студентов и выпускников классических отделений. Было бы интересно сделать полноценное исследование на эту тему, а пока что — предварительная телеграм-версия. В первую очередь опрос адресован старшекурсникам, выпускникам и преподавателям отделений, связанных с греко-латинской словесностью (неважно, классической, библейской, византийской или средневековой). Если вы выучили язык вне университета — тоже отвечайте. Главное условие — регулярное самостоятельное чтение. Т.е. чтение на университетах парах и групповых ридингах не считаются, опрос касается только тех случаев, когда вы один на один с текстом. Если вы Ульрих фон Виламовиц-Мёллендорф, уже прочли весь корпус текстов по вашей специальности и теперь лишь черпаете из чертогов вашей памяти — вспомните ваш режим чтения, когда он был в наиболее активной фазе. Если стараетесь читать каждый день, но иногда берете отгул, чтобы выпить пива и посмотреть сериал на выходных, отвечайте, что читаете каждый день.