Leucomustaceus

У Горация речь первоначально идет о поэтическом начале: не начать ослепительно, чтобы затем все растворилось в дыму, а из скромного начала вывести нечто яркое. А у Виламовица эта строка превращается почти в определение филологии. Перед нами горы материала: камни, черепки, рукописи, папирусы, разночтения, фрагменты, надписи, документы. Все это – fumus, дым. Задача филолога – dare lucem. Извлечь из всего этого свет. Вот такая совершенно случайно попалась мне маленькая, всего 5-страничная статейка Виламовица. Но, кажется, историческое значение у нее совсем не маленькое, как для истории нашей науки, так для личной истории самого Виламовица. Это короткий отчет о том, куда пришла немецкая Altertumswissenschaft к 1913 г., написанный одним из главных ее представителей буквально на пороге мира, в котором все станет иначе. Текст Виламовица прочитать целиком можно тут. С наступающим Днем знаний, друзья! И прекрасного вам, плодотворного и гуманного нового академического года! И да настанет наконец мир!

Виламовиц сразу вспоминает Thesaurus linguae Latinae и исследование римского лимеса: без влияния Моммзена, говорит он, ни империя, ни отдельные германские государства не дали бы на них необходимых огромных средств. Это очень виламовицевская модель науки. Государство может дать деньги, Академия – организовать работу, Институт – собрать материал, но саму науку делает свободный человек. Дальше Виламовиц на пяти страницах пытается пробежаться едва ли не по всей современной ему Altertumswissenschaft. Особенно впечатляет археология. Пергам, Приена, Милет для него свидетельствуют о принципиальной перемене: прежняя охота за отдельными произведениями искусства уступает место всестороннему исследованию целой исторической среды. Тут появляется прекрасная фраза: «Каждый участок, на который проливается свет, заставляет ощутить тьму, лежащую над соседними областями». Чем больше мы знаем, тем отчетливее видим размеры собственного незнания. Он пишет об Илионе, Крите, догомеровском и догреческом мире, о связях с Египтом и Востоком. Затем – эпиграфика. Именно надписи, говорит Виламовиц, позволяют постепенно заполнить огромную лакуну между Александром и Цезарем как в политической истории, так и в истории языка. Особенно интересно, что в 1913 г. Виламовиц уже воспринимает папирологию как фактически сформировавшуюся самостоятельную специальность. Литературные папирусы заставили пересмотреть едва ли не всю историю греческой литературы, но еще важнее для него другое: они, в определенном смысле, изменили сами основания критики текста. Папирусы, пишет он, выбили почву одновременно из-под произвола критиков и из-под Köhlerglaube – буквально «веры угольщика» – в букву византийской рукописной традиции. Настоящая критика текста должна сначала проследить историю текста от авторской записи до случайно дошедших до нас книг и только потом решать, насколько вообще возможно добраться до подлинного текста. Причем основная масса папирусов – вовсе не литературные шедевры, а документы, акты, частные письма. Благодаря им мы впервые получаем несравнимый ни с чем доступ к администрации, праву, хозяйству и повседневной жизни. Дальше за несколько страниц проносятся византинистика, античное право, раннее христианство, история религии, Узенер, Посидоний, медицина, математика, ботаника… В одном месте Виламовиц совершенно невозмутимо сообщает: Da die Römer keine Wissenschaft gehabt haben… Что тут скажешь? Говорит великий эллинист Виламовиц, и он прав. Зато тут же он защищает римлян там, где немецкая наука, по его мнению, была к ним несправедлива. В Плавте, наконец, разглядели не только его язык, но и поэзию. Цицерон и Вергилий снова стали «подлинно великими фигурами». Август, которого, по словам Виламовица, не понял даже Моммзен, наконец, занял подобающее ему место. А Сенека и Тацит возвышаются «словно исполины» над всеми современными им греками. Но самое важное – финал: «Высшее из того, за что мы должны быть благодарны грекам, – наука», а затем Виламовиц отвечает на гораздо более серьезный вопрос: зачем вообще существует наша наука? «Всякая наука, обращенная к человеческому прошлому, в конечном счете стремится к тому, чтобы своей силой вновь оживить минувшую жизнь». Великое произведение искусства, говорит он, на самом деле никогда не умирает. Оно действует на восприимчивого человека и без исторического посредничества. Но задача филолога – помочь ему воздействовать на нас так, как хотел его создатель: «Найти путь к его душе и указать этот путь – задача интерпретатора». Далее почти завещание будущим филологам: «Современная филология вправе сказать, что она поняла эту задачу. Насколько ей удается ее решить, сможет оценить лишь потомство, которое сумеет сделать это лучше, поскольку будет располагать более богатым материалом. Но оно сделает это лучше лишь в том случае, если не забудет, что собирание материала – всего лишь средство для достижения цели». А заканчивается статья Горацием, Ars poetica 143: non fumum ex fulgore, sed ex fumo dare lucem. «Не из блеска производить дым, но из дыма извлекать свет».

ВИЛАМОВИЦ О НАУКЕ ОБ АНТИЧНОСТИ. 1913 ГОД При всем моем, как вы, наверное, заметили, интересе к Ульриху фон Виламовицу-Меллендорфу я совершенно прошел мимо одной его маленькой статьи. Она спокойно лежит себе в сети на Wikisource, называется Die Altertumswissenschaften («Науки об античности»), написана в 1913 году и опубликована в 1914-м. Но не менее интересна книга, в которой она появилась. Deutschland unter Kaiser Wilhelm II («Германия при императоре Вильгельме II») – удивительный памятник своей эпохи: огромный коллективный обзор того, чего достигла Германия за первые 25 лет правления Вильгельма II, с 1888 по 1913 гг. Ее так и характеризовали: «сводная картина всего культурного развития Германии при Вильгельме II». Это одновременно исторический обзор, энциклопедия современного состояния Германии, отчет о достижениях, национальная саморепрезентация и грандиозный юбилейный памятник вильгельмовской эпохе. Основное издание состоит из трех огромных томов (есть и четырехтомный вариант, где второй том просто физически разделен надвое). А внутри все устроено несколько забавно, на взгляд филолога-классика: почти на античный манер: сочинение разделено на двенадцать «книг». Первый том – государство, политика, управление, право, армия, колонии. Рассказ о германской политике открывает бывший рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов. Второй – общество и хозяйство: экономика, транспорт, церковь, образование. Третий – духовная и культурная Германия: науки, литература, искусства, общественная жизнь. А заканчивается все разделом с прекрасным названием Rückblick und Ausblick . И вот в третьем томе находится Buch X – науки. После философии и истории начинается раздел Philologie. И его первой главой стоит статья Виламовица – Die Altertumswissenschaften. Очень любопытно, что идет после нее. Карл Хайнрих Беккер пишет о Переднем Востоке и Африке, Отто Франке – об Индии, Центральной и Восточной Азии, Эдвард Шрёдер – о германской филологии, Хайнрих Шнееганс – о романской, Алоис Брандль – об английской. И только затем начинаются математика, естественные науки, медицина и т. д. Виламовицу, очевидно, было поручено от имени немецкой классической филологии ответить на почти безумный вопрос: что произошло с науками об античности за последние 25 лет? И все это выходит в 1914 г. В том самом году, который разломал надвое не только историю Германии, но историю всей Европы и России. Мир до 1914-го и мир после него – два совершенно разных мира. И ровно так же 1914 разломал жизнь самого Виламовица. В начале Великой войны он – пылкий и временами почти неистовый сторонник германского дела, автор патриотических речей, участник пропагандистской кампании, один из подписантов знаменитого «Манифеста 93-х». А уже 15 октября 1914 на Восточном фронте погибает его 28-летний сын Тихон – тоже филолог, ученик Эдуарда Шварца, автор замечательной работы о драматической технике Софокла. Гибнут ученики Виламовица. Затем рушится сама империя. Один за другим уходят люди его поколения. В 1922 г. умирают два ближайших друга еще со студенческих времен – Герман Дильс и Карл Роберт. После смерти Дильса Виламовиц напишет: Nun bin ich der Überlebende allein. И поэтому эту маленькую статью 1913 г. трудно читать совершенно беззаботно. Ее пишет человек еще из того мира belle époque, на самой его вершине и буквально накануне катастрофы. А начинает Виламовиц с определения того, как вообще делается наука: «Решающие успехи наука совершает благодаря свободной и самостоятельной деятельности отдельного человека, обладающего необходимым для этого дарованием. То, что может создать планомерная организация работы, – это лишь предоставление материала». И первым таким человеком для него оказывается Теодор Моммзен – его тесть, учитель и один из главных образцов. Моммзен соединял две способности, которые редко встречаются вместе: был великим самостоятельным исследователем и одновременно умел организовывать огромные коллективные предприятия.

Виламовиц сразу вспоминает Thesaurus linguae Latinae и исследование римского лимеса: без влияния Моммзена, говорит он, ни империя, ни отдельные германские государства не дали бы на них необходимых огромных средств. И это очень виламовицевская модель науки. Государство может дать деньги, Академия – организовать работу, Институт – собрать материал, но саму науку делает свободный человек. (Продолжение ниже)

ВИЛАМОВИЦ О НАУКЕ ОБ АНТИЧНОСТИ. 1913 ГОД При всем моем, как вы, наверное, заметили, интересе к Ульриху фон Виламовицу-Меллендорфу я совершенно прошел мимо одной его маленькой статьи. Она спокойно лежит себе в сети на Wikisource, называется Die Altertumswissenschaften («Науки об античности»), написана в 1913 году и опубликована в 1914-м. Но не менее интересна книга, в которой она появилась. Deutschland unter Kaiser Wilhelm II («Германия при императоре Вильгельме II») – удивительный памятник своей эпохи: огромный коллективный обзор того, чего достигла Германия за первые 25 лет правления Вильгельма II, с 1888 по 1913 гг. Ее так и характеризовали: «сводная картина всего культурного развития Германии при Вильгельме II». Это одновременно исторический обзор, энциклопедия современного состояния Германии, отчет о достижениях, национальная саморепрезентация и грандиозный юбилейный памятник вильгельмовской эпохе. Основное издание состоит из трех огромных томов (есть и четырехтомный вариант, где второй том просто физически разделен надвое). А внутри все устроено несколько забавно, на взгляд филолога-классика: почти на античный манер: сочинение разделено на двенадцать «книг». Первый том – государство, политика, управление, право, армия, колонии. Рассказ о германской политике открывает бывший рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов. Второй – общество и хозяйство: экономика, транспорт, церковь, образование. Третий – духовная и культурная Германия: науки, литература, искусства, общественная жизнь. А заканчивается все разделом с прекрасным названием Rückblick und Ausblick . И вот в третьем томе находится Buch X – науки. После философии и истории начинается раздел Philologie. И его первой главой стоит статья Виламовица – Die Altertumswissenschaften. Очень любопытно, что идет после нее. Карл Хайнрих Беккер пишет о Переднем Востоке и Африке, Отто Франке – об Индии, Центральной и Восточной Азии, Эдвард Шрёдер – о германской филологии, Хайнрих Шнееганс – о романской, Алоис Брандль – об английской. И только затем начинаются математика, естественные науки, медицина и т. д. Виламовицу, очевидно, было поручено от имени немецкой классической филологии ответить на почти безумный вопрос: что произошло с науками об античности за последние 25 лет? И все это выходит в 1914 году. В том самом году, который разломал надвое не только историю Германии, но историю всей Европы и России. Мир до 1914-го и мир после него – два совершенно разных мира. И ровно так же 1914 год разломал жизнь самого Виламовица. В начале Великой войны он – пылкий и временами почти неистовый сторонник германского дела, автор патриотических речей, участник пропагандистской кампании, один из подписантов знаменитого «Манифеста 93-х». А уже 15 октября 1914 года на Восточном фронте погибает его 28-летний сын Тихон – тоже филолог, ученик Эдуарда Шварца, автор замечательной работы о драматической технике Софокла. Гибнут ученики Виламовица. Затем рушится сама империя. Один за другим уходят люди его поколения. В 1922 г. умирают два ближайших друга еще со студенческих времен – Герман Дильс и Карл Роберт. После смерти Дильса Виламовиц напишет: Nun bin ich der Überlebende allein. И поэтому эту маленькую статью 1913 года трудно читать совершенно беззаботно. Ее пишет человек еще из того мира belle époque, на самой его вершине и буквально накануне катастрофы. Начинает Виламовиц с определения того, как вообще делается наука: «Решающие успехи наука совершает благодаря свободной и самостоятельной деятельности отдельного человека, обладающего необходимым для этого дарованием. То, что может создать планомерная организация работы, – это лишь предоставление материала». И первым таким человеком для него оказывается Теодор Моммзен – его тесть, учитель и один из главных образцов. Моммзен соединял две способности, которые редко встречаются вместе: был великим самостоятельным исследователем и одновременно умел организовывать огромные коллективные предприятия.

В пушкинской рукописной традиции мы встречаем и автографы, и писарские копии, в том числе связанные с Львом Пушкиным, и авторскую правку таких копий. Получается, что текст может двигаться сразу несколькими путями. Простая линия «авторский оригинал → копия → копия копии» опять перестает описывать происходящее. Я тут подумал, что все это можно превратить в маленький эксперимент с группой студентов. Разделим их на несколько «команд». Первому студенту в каждой команде дадим один и тот же исходный текст и попросим переписать его от руки. Затем его копию – уже не оригинал! – передадим второму студенту, копию второго – третьему, копию третьего – четвертому и так далее. Каждый по ходу неизбежно сделает несколько собственных ошибок. Следующий переписчик часть из них унаследует и добавит свои. Поэтому довольно скоро возникнут несколько «семей» текста: у каждой будут свои характерные ошибки, переходящие от одной копии к следующей. Если потом перемешать все получившиеся листки, по этим общим ошибкам можно попытаться восстановить, кто у кого списывал, то есть построить то самое генеалогическое дерево. А теперь немного испортим эксперимент. Одному из студентов во время работы дадим на пару минут копию из параллельной команды и разрешим сверить с ней сомнительные места. Основной текст он по-прежнему переписывает со своей рукописи, но несколько слов исправляет по чужой. Все, товарищи. Наше идеальное дерево испорчено. Его копия сохраняет ошибки собственной семьи, но одновременно получает несколько характерных чтений из соседней. Если теперь дать весь набор другой группе и попросить восстановить генеалогию рукописей, они обнаружат странность: почти все признаки связывают эту копию с одной ветвью, а несколько – с другой. Вот это и есть контаминация в результате горизонтальной передачи в ее самом наглядном виде. И за ней может стоять совершенно бытовая ситуация: у переписчика на столе лежала не одна книга, а две. Так что текст, оказывается, тоже умеет ездить на нашем старом общежитском лифте. Не только вверх или вниз. Иногда – вбок. Поделитесь своими примерами, друзья? #критикатекста@leucomustaceus

Когда текст «виляет хвостом»… Лет тридцать назад мы с моим товарищем ехали в лифте в одном из общежитий МГУ. Мы ехали вниз, лифт остановился на каком-то промежуточном этаже, двери открылись, и стоявшие там люди спросили: – Вверх или вниз? Мой товарищ не выдержал и ответил: – Вбок. Вот про этот «вбок» и будет мой рассказ. Классическая критика текста любит представлять историю текста в виде дерева. Есть архетип, общий предок сохранившихся рукописей, от него расходятся ветви, на которых появляются новые копии, а вместе с ними и новые ошибки. Переписчик копирует одну рукопись, следующий переписчик копирует его копию и наследует ее ошибки, добавляя к ним собственные. По общим характерным ошибкам мы и пытаемся восстановить генеалогию рукописного: кто от кого произошел. Это вертикальная трансмиссия текста. И все прекрасно работает до тех пор, пока переписчик «ведет себя хорошо» и держит перед собой только одну книгу. Но представим, что рядом с ней лежит другая рукопись. Нашему переписчику не нравится какое-нибудь место, он заглядывает во вторую книгу и исправляет текст по ней. Потом еще раз. И еще. В результате его рукопись, в целом происходящая от одного предка, получает отдельные чтения из совсем другой ветви традиции. Текст начал двигаться не только вниз, но и вбок. Это и называется горизонтальной трансмиссией, а ее результат – контаминацией. Текст передается уже не только вертикально, от предка к потомку, но и горизонтально – из одной ветви традиции в другую. И вот тут наше красивое и идеальное дерево начинает ломаться. Возьмем для начала совершенно игрушечного «Онегина». Представим, что оригинал утрачен, а перед нами четыре рукописи первых строк: А: «правил» / «не в шутку» / «уважать» / «выдумать» B: «нравов» / «не в шутку» / «уважать» / «выдумать» C: «правил» / «тяжело» / «почитать» / «придумать» D: «нравов» / «тяжело» / «почитать» / «придумать». У B есть характерное «нравов» вместо «правил», у C – три других отличия. Но что делать с D? «Нравов» связывает ее с B, а «тяжело», «почитать» и «придумать» – с C. На простое дерево она уже не помещается. Зато все становится понятнее, если предположить, что переписчик пользовался одной рукописью как основной, а время от времени заглядывал в другую. Правда, здесь есть важная ловушка. Не всякое совпадение доказывает родство. Возьмем Некрасова: «Однажды в студеную зимнюю пору / Я из лесу вышел; был сильный мороз». Если в двух рукописях вместо «студеную» окажется «холодную», это еще ничего не доказывает. Два переписчика вполне могли независимо заменить непривычное слово более обычным. Для установления родства особенно важны не любые совпадения, а характерные общие ошибки или инновации, независимое возникновение которых маловероятно. А теперь вместо выдуманных Пушкина и Некрасова возьмем настоящую древнерусскую рукописную традицию. А. А. Гиппиус показал, что общий протограф Радзивиловского и Московско-Академического списков «Повести временных лет» был создан с использованием источников, принадлежащих к разным ветвям традиции: наряду с источником лаврентьевского типа использовался источник ипатьевского типа (Гиппиус А. А. О критике текста и новом переводе-реконструкции «Повести временных лет» // Russian Linguistics. 2002. Vol. 26. P. 63–126). Дарья Глебова на материале рассказа о конфликте Ярослава с новгородцами 1015–1016 гг. показала еще более интересную возможность: ПВЛ и Новгородская первая летопись младшего извода могут сохранять не две испорченные копии одного текста, а два его пересказа – общий каркас сохраняется, тогда как конкретная словесная и грамматическая реализация меняется (Глебова Д. С. Пересказ как искусство историка: к вопросу о рукописной трансмиссии историописания в Древней Руси и Древней Скандинавии // Славяноведение. 2020. № 4. С. 30–49). Тут возникает уже более серьезный вопрос: что вообще считать «ошибкой», если средневековый книжник не обязательно считал своей задачей буквально воспроизводить лежащий перед ним текст? Бывает и еще веселее. Представим авторский текст, с которого сняли копию, а потом сам автор взял эту копию и начал ее исправлять.

Маленькое объявление Дорогие друзья! Все, кто писал мне по поводу участия в семинаре по чтению корпуса аттического оратора Лисия, сегодня получили от меня приглашение в наш рабочий чат. Если вы не обнаружили приглашения у себя в почте, пожалуйста, напишите мне на почту, и я пришлю его еще раз. На следующей неделе мы уже договоримся о дне и времени занятий. Поэтому, если вы хотели бы присоединиться к семинару, но еще мне не писали, самое время это сделать. Подробности – в посте выше. Доброй ночи, друзья! #lysias@leucomustaceus

Вещи этого лета Друзья мои, мне так понравилось, что под недавним постом о пополнении библиотеки кафедры классической филологии ИВКА РГГУ вы стали делиться своими книжными покупками, что захотелось это общение продолжить и немного расширить. Тем более что, кажется, этим летом я вас несколько замучил своими длиннющими постами. Редкий из них в последнее время умещается в один тг-пост, обычно требуется два. Сам себе удивляюсь: вообще-то я люблю краткость. Но чем старше становлюсь (в этом году мне исполнится 50), тем становлюсь болтливее. Это немного меня угнетает. Видимо, дальше будет только хуже. Поэтому давайте хотя бы сегодня, в последнее воскресенье лета, коротко поговорим не о греческих папирусах, надписях, филологах XIX в. и прочих вещах, которыми я обычно вас мучаю, а просто о вещах. О тех, которые появились у нас этим летом, радуют, почему-то делают жизнь лучше, вдохновляют и вообще помогают жить дальше. Не обязательно полезных. Возможно, совершенно бесполезных. Такие иногда радуют больше всего. Я начну. Конечно, книги! Очень рад, что этим летом купил несколько книжек из серии Commentario: платоновского «Иона», сборник любовной поэзии Горация и комментарий Пьера Широна к речам Лисия. Не говоря уже о нескольких томиках Collection Budé, приобретенных в одном чрезвычайно вредном и дорогом римском книжном магазине. Но поскольку конкретно эти томики оказались там дешевыми, мне ничего не оставалось, кроме как их купить. Филологическая экономия устроена именно так. Еще я совершенно искренне рад стикерам с Летней школы античности Петербургской классической гимназии. Они прекрасны и, пожалуй, доказывают, что для счастья человеку иногда требуется значительно меньше, чем собрание Ксенофонта в Budé. Ну вот, пожалуй, и все. Видите, я даже сумел написать относительно коротко. А теперь рассказывайте, друзья мои дорогие: какие вещи появились у вас этим летом и сделали вашу жизнь хоть немножко лучше? #res

Ф. Анненский и В. Я. Брюсов. Статьи по греческой и латинской литературе, истории, археологии, религии и искусству соседствовали с переводами, рецензиями, обзорами русской и иностранной науки, сообщениями об археологических открытиях и международных конгрессах, путевыми заметками ученых и материалами по методике преподавания древних языков. И все это постепенно превратилось в настоящий иллюстрированный журнал об античности: с фотографиями, рисунками, планами, реконструкциями и таблицами. Причем «связать науку со школой» не было красивым лозунгом. «Гермесъ» рассказывал, например, о «Кружке друзей древнего мира» при Первой Петербургской гимназии. Гимназисты под руководством преподавателей сами изготовляли модели римских осадных машин по таблицам Цыбульского, а журнал предлагал их опыт другим гимназиям как сравнительно дешевый способ создать собственный кабинет древностей. Там обсуждались школьные постановки Софокла и Плавта; преподаватель мог прислать вопрос о том, как читать с учениками латинского прозаика, и получить профессиональный ответ. Иными словами, «Гермес» был не просто журналом. Это была площадка, на которой русская Altertumswissenschaft разговаривала сама с собой – от университетского профессора до гимназиста. Что меня самого особенно гнетет все эти годы, это то, что история самого «Гермеса» до сих пор толком не написана. Впрочем у нас фактически не написана и история дореволюционной русской классико-филологической периодики вообще. «Филологическое обозрение», «Гимназия», «Гермесъ» – это были вовсе не провинциальные подражания западной Altertumswissenschaft. Они жили внутри той же мировой науки: следили за немецкими, французскими, английскими, итальянскими журналами, реферировали их, спорили с ними, печатали ученых, прекрасно знавших, что происходит за пределами России. А источники для этой истории еще существуют. Сохранился архив А. И. Малеина в РНБ, документы С. О. Цыбульского и материалы по классическому образованию находятся в РГИА, а редакционная переписка наверняка рассеяна по личным фондам авторов «Гермеса». То есть эту историю еще вполне можно написать. Здесь я ἐξ ἀνάγκης возвращаюсь к Москве. Петербургским коллегам за последние десятилетия удалось сделать чрезвычайно много для изучения собственной классико-филологической традиции: университетской школы, отдельных ученых, институций, архивов. На этом фоне история классической филологии в Москве выглядит просто нищей оборванкой. Огромная традиция Корша, Цветаева, Покровского, Соболевского и многих других, история московских обществ, гимназий, журналов и университетской классической филологии до сих пор не собрана в цельную картину. Чего нам действительно не хватает: не еще одного журнала, а целокупной истории русской классической филологии: Петербурга и Москвы, университетов и гимназий, ученых и преподавателей, книг, обществ, журналов и людей. А с «Гермесом» у меня связана еще и личная история. Когда много лет назад мы с друзьями начали делать свой первый журнал по классической филологии, именно старый «Гермесъ» подсказал нам название «Новый Гермес». Потом «Новый Гермес» у нас, увы, отобрали вместе с названием, и из этой истории возник «Аристей», который, слава Богу, существует до сих пор. В каком-то смысле «Аристей» — пусть, на мой взгляд, и довольно бледная, но все-таки идейная копия того старого русского иллюстрированного «Гермеса». Так что новый журнал нам как раз не нужен. Нам нужны старый «Гермесъ» целиком в интернете и, наконец, тотальная история русской классической филологии. Ну, размечтался я… Хотя бы московской классики, если петербургские коллеги подождут нас какое-то время… #гермесъ@leucomustaceus

Старый русский «Гермесъ» Уже, наверное, лет двадцать, в общем, почти столько, сколько я всерьез занимаюсь классической филологией, я мечтаю о том, чтобы когда-нибудь в интернете появился полностью оцифрованный комплект замечательного русского журнала «Гермесъ», выходившего в Петербурге с 1907 по 1918 гг. Это был удивительный проект: сначала «Научно-популярный вестник античного мира», а затем «Иллюстрированный научно-популярный вестник древнего и нового мира». Журнал о классической древности, который писали настоящие ученые, но предназначался он вовсе не только для ученых: его адресатами были гимназические учителя и гимназисты, студенты и университетские преподаватели, вообще всякий образованный человек, которому интересен античный мир. Возник «Гермесъ» не на пустом месте. В 1902 г. прекратилось издание московского «Филологического обозрения», «журнала классической филологии и педагогики», основанного в 1891 замечательными московскими педагогами-классиками А. В. Адольфом и В. Г. Аппельротом. После смерти Аппельрота в 1897 журнал продолжил издавать один Адольф, и в том же году «Филологическое обозрение» стало органом Общества классической филологии и педагогики. Это был очень серьезный научный журнал, вокруг которого объединились и петербургские и московские филологи: тут печатались Ф. Ф. Зелинский, Ф. Е. Корш, Ю. А. Кулаковский, В. В. Латышев, Ф. Г. Мищенко, В. И. Модестов, С. А. Жебелев, М. И. Ростовцев, И. Ф. Анненский и многие другие, но одновременно журнал сознательно работал и для гимназических преподавателей. Одна его особенность вызывает у меня до сих пор совершенно неприличную зависть: «Филологическое обозрение» систематически просматривало западную научную периодику и давало читателю аннотированные обзоры вышедших там работ, и не просто библиографический список, а короткое объяснение, о чем та или иная статья и что в ней содержится. Таким образом, русский гимназический учитель мог следить за тем, что происходит в текущей европейской классической филологии. Я когда-то мечтал сделать нечто подобное сегодня, потом понял, что один с этим никогда не справлюсь. Впрочем, теперь у нас есть AI, так что, может быть, мечту рано хоронить. После исчезновения «Филологического обозрения» в 1902 г. потребность в подобном издании никуда не делась. Уже в 1906 профессора и гимназические преподаватели специально обсуждали необходимость нового периодического органа классической филологии; вопрос обсуждался и в Обществе классической филологии и педагогики. 1 октября 1907 г. появился «Гермесъ». Во главе его стояли два очень разных и потому прекрасно дополнявших друг друга человека: А. И. Малеин (1869–1938), замечательный петербургский филолог-классик, прежде всего латинист, университетский преподаватель, впоследствии член-корреспондент Академии наук и С. О. Цыбульский (1858–1937), один из вдрхновенных деятелей русской классической гимназии, преподаватель древних языков, директор гимназии, методист и страстный сторонник наглядного преподавания античности. Еще в 1906 Цыбульский, рассуждая о положении классического образования и невозможности для гимназического учителя самостоятельно следить за всей новой русской и иностранной литературой, сформулировал практически программу будущего издания: «Журнал необходим!» Был и третий человек, о котором вспоминают значительно реже: Г. Г. Зоргенфрей, принимавший, как сообщают источники, «ближайшее участие в делах редакции». Что именно скрывается за этой формулировкой, еще интересно выяснить по архивам, хотя и по первому выпуску видно его активное участие. Первый номер «Гермеса» открывался программным текстом «Идея редакции». Задача была сформулирована предельно ясно: «связать науку со школой». В научной части новый журнал сознательно продолжал дело «Филологического обозрения», в педагогической, другого замечательного дореволюционного издания, «Гимназии», но довольно скоро возникло нечто большее. В «Гермесе» писали В. П. Бузескул, С. А. Жебелев, Ф. Ф. Зелинский, Е. Г. Кагаров, И. В. Нетушил, М. И. Ростовцев, Б. А. Тураев, Б. В. Варнеке и множество других замечательных ученых. Печатались там И.

Просто программа несколько изменилась, и, надеюсь, к убийствам она не вернется… Кстати Хирону еще и юного Асклепия отдавали, но тот потом лишь лечил и мертвых воскресал, за что, впрочем, был наказан… #achilles@leucomustaceus

Как Ахилла отдали Хирону На этой прекрасной аттической белофонной ойнохое конца VI в. до н.э., найденной в этрусском Вульчи и ныне хранящейся в Британском музее (B 620), происходит событие, от которого в некотором смысле зависит вся будущая судьба величайшего греческого героя: Пелей приносит маленького Ахилла на воспитание кентавру Хирону. Справа стоит Пелей с совсем еще маленьким Ахиллом на руках, а слева – Хирон, протягивающий им руку. Хирон изображен в древнем иконографическом типе: у него человеческие ноги, а конская половина тела словно приставлена сзади. И, в отличие от большинства своих диковатых родственников, он прилично одет: все-таки перед нами не участник пьяной кентавромахии, а будущий педагог «быстроногого». Очень хороши две детали. Между Пелеем и Хироном скачет собака, явно приветствующая гостей: она одновременно напоминает об охотничьем мире Хирона и превращает передачу будущего убийцы Гектора кентавру в совершенно домашнюю сцену: приехали с ребенком в гости, хозяин вышел встречать, собака радуется. Хирон несет на плече целое дерево (обычно его определяют как сосну), и еще одно дерево растет рядом. Это его визитная карточка: в архаической вазописи Хирон регулярно появляется с ветвью или деревом, иногда с подвешенной к нему охотничьей добычей. Он принадлежит Пелиону: миру леса, охоты, зверей и лекарственных растений. Здесь возникает и соблазн вспомнить знаменитую Πηλιάδα μελίην, «пелионский ясень», из которого сделано копье Ахилла: Хирон подарил его Пелею (Il. XVI 143–144). Но именно дерево на нашей вазе, судя по всему, не ясень, а сосна, так что превращать его непосредственно в будущее копье Ахилла было бы слишком красиво. Интересно сопоставить картинку с литературой. В Илиаде Хирон действительно оказывается учителем Ахилла, прежде всего, в искусстве врачевания. Раненый Эврипил говорит Патроклу (Il. XI 830–832): ἐπὶ δ᾽ ἤπια φάρμακα πάσσε ἐσθλά, τά σε προτί φασιν Ἀχιλλῆος δεδιδάχθαι, ὃν Χείρων ἐδίδαξε, δικαιότατος Κενταύρων. «Наложи целительные лекарства, хорошие, которым, говорят, тебя научил Ахилл, а его научил Хирон, справедливейший из кентавров». Правда, в IX песне Илиады обнаруживается другой воспитатель Ахилла, Феникс, который утверждает, что Пелей поручил ему еще маленького Ахилла и что именно он его вырастил. Перед нами, вероятно, пересечение разных традиций: Хирон – наставник в особом героическом знании, а Феникс – воспитатель и почти второй отец. У Пиндара же Хирон становится воспитателем Ахилла уже совершенно недвусмысленно. В третьей Немейской оде маленький Ахилл живет на Пелионе и развлекается соответственно своему социальному положению: ξανθὸς δ᾽ Ἀχιλεὺς … παῖς ἐὼν ἄθυρε μεγάλα ἔργα … ἐν μάχᾳ λεόντεσσιν ἀγροτέροις ἔπρασσεν φόνον, κάπρους τ᾽ ἔναιρε… «Златовласый Ахилл, еще ребенком, играл в великие дела… в бою с дикими львами вершил убийство и убивал кабанов», тела которых приносил тела Хирону. Причем начинает заниматься всем этим, специально уточняет Пиндар, с шести лет (Nem. 3.43–49). Интересная педагогика… А немного ниже: βαθυμῆτα Χίρων … … γόνον τέ οἱ φέρτατον τράφεν… «Глубокомысленный Хирон… воспитал для нее [Фетиды] превосходнейшего сына» (Nem. 3.53–60). Короче, вазописцы знали историю передачи Ахилла Хирону задолго до Пиндара. Подобные изображения появляются уже в VII в. до н. э. Поэтому перед нами не «иллюстрация к Пиндару», а след гораздо более древней мифологической традиции, большая часть которой просто не сохранилась в литературе. И сам Пиндар как будто предупреждает нас об этом: λεγόμενον δὲ τοῦτο προτέρων ἔπος ἔχω «Эта история у меня от предшественников» (Nem. 3.52–53). Так что сцена в сущности очень простая: отец привез шестилетнего сына к хорошему учителю. Учитель живет в лесу, он наполовину конь, встречает ученика с собакой и деревом, преподает медицину, охоту и, вероятно, некоторые другие дисциплины. Через некоторое время ребенок уже самостоятельно убивает львов и кабанов. В общем, обычная хорошая классическая школа.

А у нас на кафедре книжечки, а у вас?

Современной школе никогда не удавалось пробудить чувство формы, и, пожалуй, она даже никогда и не пыталась этого сделать. Греческий был не более чем придатком к латыни. Морфология без малейшего веяния грамматики, ориентированной на языкознание, зубрежка бесполезных ударений, а затем этот негреческий синтаксис, натянутый на неподходящую латинскую колодку, — все это затрудняло изучение прозрачного, а следовательно, легкого языка. Выбор чтения был неудачен: все тот же Ксенофонт, Лисий, Арриан. Спасением стало лишь то, что в предпоследнем классе требовалось прочесть целиком Одиссею, а в старшем – Илиаду. Однако требуемое министерской программой возвращение к Гомеру в выпускном классе уже утомляло; готовиться к урокам больше не требовалось, а учителя, которые у меня были, и сами совершенно не справлялись с предметом. Лишь полугодие у Фолькмана было живым и увлекательным, хотя и оставляло слишком много неуверенности. Странным требованием было написать по-латыни комментарий к хоровой партии Софокла. Что могло получиться из такого полуфилологического обращения с текстом, который подавляющее большинство без посторонней помощи не могло даже грамматически понять? Очевидно, это было связано с тем, что Софокла читали по весьма ученому, но устаревшему изданию, которое К.В. Нойе подготовил в 1831 г., будучи учителем Пфорты. Лишь тот, кто по собственной инициативе столь усердно занимался самостоятельным чтением, что благодаря ему приобретал необходимые знания языка, получал от греческого то, что оно, при разумном преподавании, могло бы дать всем. Но слабым местом были сами учителя. Когда я пришел к Х. А. Коху и сообщил, что прочел восемь од Пиндара, он назначил мне прийти через четырнадцать дней. Вероятно, тогда он впервые на них и взглянул: для ричлианца строгой обсерванции в этом нет ничего удивительного. Со многим из того, что я читал, я вообще к нему не ходил. Перед выпуском нужно было постепенно решить, кем хочешь стать, если только это уже не было предписано семейной традицией, как у многих богословов, или чужим влиянием. Было две возможности испытать собственные мысли и стремления. Коберштейн каждый год оставлял тему одного сочинения свободной; мы знали, что главным образом по нему он судил о каждом из нас, и его суждение имело решающее значение для общего мнения. Я сравнил разработку сказания в Эдде и Песни о Нибелунгах: без научной литературы, опираясь лишь на собственное знакомство с ними. Я давно уже твердо знал, что хочу познакомиться с как можно большим числом языков и литератур, но где именно обоснуется моя филология, я совершенно не представлял. Я получил оценку 1, последним до меня, кто получил ее, был Ницше. <…> Положение немецкого языка можно охарактеризовать только в связи с личностью Коберштейна. Особых усилий он не требовал: стилистику мы слушали лишь применительно к латыни, а в родном языке каждый должен был образовывать себя сам, причем именно латынь этому не способствует. Греческий или английский, при всем различии между ними, оба, а лучше всего вместе, способны спасти наш немецкий язык от журналистского обезображивания или огрубления.»

U. von Wilamowitz-Moellendorff. Erinnerungen 1848–1914. 2., ergänzte Auflage. Leipzig: K. F. Koehler, 1929. S. 70–72 #wilamowitz@leucomustaceus

Виламовиц о своей учебе в Пфорте В 1862–1867 гг. Ульрих фон Веламовиц-Мёллендорф, будущий бог классической филологии, учился в знаменитой Пфорте, одной из главных школ немецкого гуманистического образования. Основой обучения там оставалась латынь, и Веламовицу с его явно «греческой душой» это нравилось далеко не всегда: преподавание греческого он вспоминает весьма критически, как придаток к латыни, с латинизированным синтаксисом, неудачным выбором чтения и не всегда достаточно сильными учителями. Интересно, впрочем, другое. Спустя много десятилетий Веламовиц чрезвычайно высоко оценивает именно практические языковые упражнения старой школы: перевод с немецкого на латынь, причем с требованием написать не просто грамматически правильно, а «действительно по-латыни», он называет exercitatio intellectualis и сравнивает с математическим доказательством. Не меньше он ценит сочинение латинских и греческих стихов как школу Formgefühl, чувства языковой формы и стиля. И что особенно показательно: став профессором, он сам заставлял своих студентов писать стихи на обоих древних языках. Для одного из величайших филологов XIX–XX вв. активное владение древними языками было не забавой, противоположной «настоящей науке», а одним из способов научиться действительно понимать текст. Кстати на его домашних семинарах основным языком была-таки латынь.

«Основой преподавания по-прежнему оставалась латынь: главной целью было совершенное овладение ученым языком в письменном употреблении (как ни странно, не в устном также). Латинское сочинение, начиная со старших классов, было одним из главных предметов, и требовалось, чтобы оно было написано хорошей, цицероновской латынью. Результатом было то, что мы усваивали готовые обороты и, едва заслышав что-нибудь о риторических фигурах, начинали ими злоупотреблять. Но не в самом латинском сочинении, а в способности преобразовать настоящее хорошее немецкое выражение в образованную латынь заключалась та умственная тренировка, которой я придаю несравненную ценность. Это exercitatio intellectualis, сопоставимая с exercitia spiritualia иезуитов. То, как [Карл] Петер задавал упражнения – несколько предложений за один урок, но таких, которые нужно было сделать действительно латинскими, – требовало столь же строгого и благотворного напряжения, как следование ходу математического доказательства, которое представляет собой равноценную exercitatio. Ничуть не ниже я ставлю и упражнения в сочинении латинских стихов. Поначалу это, конечно, могло казаться детской игрой, к которой, однако, относились вполне серьезно: нам следовало, по возможности, иметь Gradus ad Parnassum: мой экземпляр сохранился у меня до сих пор – издание Фридемана, Лейпциг, 1842, – и я часто с пользой заглядывал в него ради поэтического словоупотребления. С его помощью мы склеивали наши гекзаметры, затем дистихи. Уже при этом мы учились различать долгие и краткие гласные, привыкали к твердой овидиевской форме дистиха, которая стесняет свободное движение языка, то есть, учились стилю; и наряду с периодизированной прозой это было весьма полезно. Наконец, дело дошло до того, что мы стали сами сочинять стихи, то есть овладевать языком и стилем или, вернее, несколькими стилями, поскольку к этому прибавилась ода в горацианских размерах. Она была главным заданием на экзамене в предпоследнем классе. Тот, кто заканчивал первым, получал право заставить младшего ученика позвонить в школьный колокол. Перевод немецкого стихотворения и здесь на самом деле был самым трудным и самым образовательным упражнением. Теперь в Германии нечто подобное уже давно совершенно невозможно. В Англии хорошо это знают, пожтому и поступают иначе; тем более в Италии, а также и в Голландии латинское стихосложение по-прежнему в чести: мне известны действительно прекрасные стихотворения. Папа Лев XIII занимался этим искусством, а латинские стихи Пасколи не уступают его итальянским. На семинарских занятиях я неоднократно заставлял студентов сочинять латинские и греческие стихи: греческие триметры получались быстро, латинские стихи почти для всех оказывались слишком трудны.

С днем рождения, Георг! Сегодня родился Гегель. О нем писал я тут, тут и тут, и еще тут. Феноменологии вам! #hegel@leucomustaceus

ЧТЕНИЕ ДРЕВНИХ АВТОРОВ ОСЕНЬЮ, ЗИМОЙ, ВЕСНОЙ И ЛЕТОМ Дорогие друзья, лето кончается, а древние авторы, к счастью, нет. Поэтому хочу напомнить и заодно сообщить тем, кто еще не знает, что пока остаются места в двух моих сквозных семинарах по медленному чтению древнегреческих авторов: Первый – «Киропедия» Ксенофонта. Первую книгу мы как раз закончили этим летом и буквально на днях начинаем вторую. Обычно собираемся по субботам в 17:00 по Москве и читаем час-полтора, а иногда, если Ксенофонт не отпускает, и немного дольше. Второй семинар стартует в самом начале сентября. На нем мы собираемся последовательно прочитать весь сохранившийся корпус речей Лисия, великого, не побоюсь этого слова, аттического оратора. Лисий в каком-то смысле действительно законодатель аттической прозы: его язык – это один из тех образцов, на которых в течение столетий учились тому, как должна выглядеть хорошая греческая проза. О том, как устроены наши семинары и что я вообще понимаю под «медленным чтением», я подробно писал здесь: [ССЫЛКА]. Если коротко: мы не просто переводим текст, а стараемся именно усвоить его: разбираемся в языке, синтаксисе, лексике и стиле, заглядываем в комментарии и критический аппарат, обсуждаем разночтения, исторические реалии и параллельные места. Цель – не «пройти» как можно больше строк, а научиться видеть в этих строках как можно больше. Для участия, конечно, требуется некоторое базовое знание древнегреческой грамматики, но вовсе не обязательно знать ее целиком и во всех подробностях. Вполне достаточно греческого примерно в объеме первого тома Athenaze. В конце концов, для серьезного изучения языков существует одно очень полезное правило: всегда надо читать что-нибудь немного выше собственного нынешнего уровня, браться за текст, который поначалу кажется тебе несколько выше твоих сил. Если читать только то, что уже легко и понятно, далеко не продвинешься. А вот когда приходится постоянно тянуться за текстом, тогда твое знание языка действительно начинает расти вместе с тобой. И вообще, друзья, мне кажется, трудно придумать лучший способ потратить – нет, именно посвятить – очередной год, чем чтение греческих авторов и совершенствование в греческом языке, литературе и античной культуре. Хотя бы потому, что чем лучше мы знаем античность, тем лучше понимаем и современную Европу и самих себя, кто бы что ни говорил. Ну и есть еще соображение эсхатологическое. Иногда говорят, что латынь надо учить для того, чтобы было на чем разговаривать в аду: по-английски там с вами, мол, никто разговаривать не станет. Так вот, древнегреческий, я полагаю, следует учить тем, кто рассчитывает на несколько иной маршрут. В раю, уверен, говорят именно по-гречески. И, вероятно, по-древнееврейски. Так что не будем терять времени: будем читать, читать и еще раз читать и понемногу становиться лучше с помощью древних греческих авторов. По поводу записи и с любыми вопросами лучше писать мне на почту: belousovius@gmail.com. P.S. Дорогие друзья, я также думаю не открыть ли семинар по «Тускуланским беседам» Цицерона. Если вам этот семинар был бы интересен, напишите в комментариях! P.S.S. Мои актуальные университетские и школьные ученики могут участвовать бесплатно, разумеется, если желают. До встречи, друзья, вокруг древних авторов! #graeca@leucomustaceus

Оно сообщает о способности человека собирать аудиторию, а о его знании предмета оно не сообщает практически ничего. Я хочу оговориться: я совершенно искренне радуюсь, когда вижу, как растут каналы, которые ведут действительно компетентные и образованные люди. По крайней мере в моей собственной области я знаю несколько таких примеров, и мне очень приятно видеть, что у серьезного разговора о классической филологии, древних языках и античности может быть большая аудитория. Значит, дело вовсе не в том, что людям непременно нужно все разжевать, упростить и превратить в развлечение. Оказывается, им вполне может быть интересно сложное. Меня больше меня огорчает другое. Есть несомненно талантливые, обаятельные, иногда действительно очень харизматичные люди, которые не получили профессионального образования в той области, о которой рассказывают, но прекрасно научились привлекать к себе аудиторию. И привлекают они ее прежде всего созданием вокруг предмета мнимой простоты. Возникает очень соблазнительный мир: вот вам канал «для чайников», вот ведущий: клевый, легкий, юморной парень (или девушка), который разговаривает с вами человеческим языком, а не как все эти скучные душнилы-профессора. Здесь ничего особенно сложного нет, сейчас мы за 20 минут поймем древнегреческий, за полчаса разберемся со Средневековьем, а в следующем выпуске наконец объясним, что на самом деле хотел сказать Платон. Проблема не в юморе и не в легкости. Я обеими руками за юмор и за легкость там, где они возможны. Проблема начинается тогда, когда легкость подачи подменяется иллюзией легкости самого предмета. Когда слушатель перестает понимать, сколько за одной простой фразой может стоять текстов, языков, источников, библиографии, многолетних дискуссий и просто ремесла. А еще хуже, когда этого уже не понимает сам рассказчик. Вот тогда все это может довольно плохо кончиться. Потому что хороший популяризатор делает сложное понятным, не переставая показывать, что оно сложно, а плохой убеждает вас, что никакой сложности вообще не существует. И, пожалуй, это один из самых надежных способов отличить одного от другого. Что до фактических ошибок, то их совершают все, а нормальный человек всегда стыдится их и старается признавать их и исправлять. Никто тут не бог. #carminaburana@leucomustaceus

Средневековый клирик вполне мог яростно издеваться над симонией, продажностью курии, жадностью епископов или распутством духовенства именно потому, что воспринимал христианские нравственные требования всерьез. Пародия на Credo или литургию в XII в. вовсе не автоматически означает, что перед нами средневековый Ричард Докинз. Но особенно хороша судьба приложенной картинки. Она вообще не имеет прямого отношения к голиардам. Рукопись MS Douce 346 действительно хранится в Бодлианской библиотеке; сама иллюстрация относится к так называемым Schembartbücher, книгам, описывающим знаменитый нюрнбергский карнавальный Schembartlauf. Рукопись поздняя (ок. 1590–1640 гг.), а изображает она событие 1539 г., то есть от предполагаемой эпохи классических голиардов нас отделяет примерно три столетия. И на ней не просто «три ученых, три демона, музыканты и дураки». Тут перед нами вполне конкретная политико-религиозная карикатура. В 1539, во время последнего нюрнбергского Schembartlauf, по улицам города везли огромную карнавальную конструкцию, т.н. Hölle «Ад», в виде корабля дураков. В центре, в черном одеянии и берете, изображен вовсе не безымянный «академик», а один из важнейших деятелей Нюрнбергской Реформации, проповедник церкви Св. Лаврентия Андреас Озиандер. Его специально выставили на посмешище среди чертей и дураков. Рядом источник упоминает врача с сосудом для мочи (старым профессиональным атрибутом диагностики), а наверху корабля звездочета; на мачте находились музыканты. Даже детали здесь не случайны. Ключ связан с конфликтом вокруг церковной «власти ключей» и отлучения, в котором Озиандер занимал гораздо более жесткую позицию, чем городской совет. Игральная доска, которую ему демонстрируют как книгу, превращает богослова в фигуру карнавальной инверсии. Сам корабль – очевидная игра с уже знаменитым к тому времени Narrenschiff Себастьяна Бранта. А дураки и черти на одном корабле не просто забавные персонажи: в позднесредневековой символике эти образы были тесно связаны. Самое здесь прекрасное: шутка закончилась скандалом. Озиандер возмутился, городской совет вмешался, и после Schembartlauf 1539 г. традиция официально прекратилась. Поэтому эта картинка не абстрактная аллегория «ученые тоже дураки», а память о совершенно конкретном конфликте Реформации, городского самоуправления и карнавальной свободы в Нюрнберге XVI в. По-моему, это великолепный пример того, что происходит, когда вместо настоящего знания мы получаем удобную историю. В удобной истории есть «средневековые хиппи-голиарды», Carmina Burana как их рок-альбом и смешная картинка с тремя учеными и чертями. В настоящей истории есть сложнейшие отношения клириков и университетов XII в., проблема литературной persona, история средневековой латинской сатиры, Codex Buranus как совершенно особый книжный памятник, Нюрнбергская Реформация, Озиандер, спор о ключевой власти, карнавальная культура и судьба Schembartlauf. И настоящее, как обычно, оказывается не только сложнее, но и гораздо интереснее. Я по-прежнему испытываю симпатию к людям «с улицы», которые благодаря собственной харизме способны заинтересовать совершенно постороннего человека античностью, музыкой, философией или древними языками. Это прекрасное дело. Но однажды один из моих учителей, когда я спросил его об очередном «учебнике для чайников», ответил примерно так: проблема подобных учебников в том, что они оставляют читателя-чайника чайником же. С этим уровнем подачи очень легко войти в «предмет» и чрезвычайно трудно из него выйти. Сегодня это особенно опасно, потому что мы живем в океане информационных пузырей. Попав в один из них, человек видит десятки каналов, которые цитируют друг друга, тысячи лайков, сотни тысяч подписчиков и постепенно привыкает думать, что перед ним и есть весь предмет, что так и надо. Но нет. Настоящая музыка сложнее. Настоящая философия сложнее. История сложнее. И серьезное знание греческого или латинского языка в миллион раз сложнее любого популярного канала о греческом или латыни. Число подписчиков – это всего лишь число подписчиков.