Leucomustaceus

В шестнадцать лет Августин вместе с друзьями украл у соседей груши — невкусные и совершенно им не нужные. Тридцать лет спустя он всё ещё пытался понять зачем — и превратил подростковую вылазку в один из самых известных эпизодов западной философии. В новом выпуске читаем вторую книгу «Исповеди» и разбираемся, почему консорциум «Груша» оказался делом куда более серьёзным, чем можно было предположить. 🌟 Почему Августин так подробно вспоминает свой давний грех? Можно ли желать зла именно как зла — любить нечто несуществующее? Говорим о споре с манихеями, для которых зло было отдельной тёмной субстанцией, и об ответе Августина: зло — это лишённость блага, но совершает его воля самого человека. 🌟 Обсуждаем порядок любви, метафоры текучести и Катилину, которому даже для преступлений понадобилась какая-то положительная цель. Выясняем, было ли в краже груш хотя бы мнимое благо, и спорим о том, является ли дурной поступок ошибкой суждения или свидетельством повреждённой воли. 🌟 А ещё выясняем, почему дурные поступки особенно приятно совершать в компании, что такое «вражеская дружба» и как подростковая бравада имитирует божественное всемогущество. Различаем liberum arbitrium и libertas, ищем границу между волей и благодатью, вспоминаем Катю Фогт и Марту Нуссбаум — а заодно соседскую иргу, которой, к счастью, не пришлось войти в историю западной теологии. Нравится подкаст? Лучший способ его поддержать — оформить подписку на один или три месяца и получить доступ к эксклюзивным эпизодам. А если пары минут на подписку сейчас нет — просто расскажите о нас друзьям или поделитесь выпуском в соцсетях. Для нас это тоже большая помощь 💕 📏📏📏 😊 Сайт подкаста 🎵 Яндекс.Музыка 🎵 Спотифай 🎵 Apple Подкасты 📺 Ютуб 💙 Вконтакте 💬 Телеграм-плеер

Особенности маркировок на нынешних книгах Вчера мои студенты обратили мое внимание на то, что появился русский перевод одной из знаменитейших книг в истории классической филологии – Prolegomena ad Homerum Фридриха Августа Вольфа. Признаться, я не знал ни о самом этом издании, ни о переводчике – Валерии Антонове. Я до сих пор не знаю, кто это такой: во всяком случае, в моем довольно тесном информационном пузыре классических филологов это имя мне, кажется, прежде не попадалось. Если кто-нибудь знает автора перевода или что-нибудь о нем – буду признателен за сведения. Зайдя, однако, на страницу книги в Яндекс.Книгах, мы обнаруживаем там удивительную маркировку: «В книге есть упоминание наркотиков». Тут, конечно, я немедленно заинтересовался и полез искать наркотики в Prolegomena ad Homerum. Надо признаться, поиски дали довольно скромные результаты. Самое очевидное место – рассуждение Вольфа о памяти рапсодов и о знаменитом платоновском рассказе из «Федра» о письменности как φάρμακον памяти: inventas litteras profuisse disciplinis, sed obfuisse discentibus, adeo ut quae inventio medicamen memoriae dicta esset, eadem non immerito noxa eius et pernicies diceretur. – «Изобретение письменности принесло пользу наукам, но повредило учащимся, так что то самое изобретение, которое было названо “лекарством для памяти” (medicamen memoriae), не без основания можно было назвать также ее вредом и погибелью». Ну да, φάρμακον. При известном желании можно начать подозревать что-то нехорошее… Но гораздо больше мне понравилось другое место, о котором я, честно говоря, уже успел забыть, хотя сам когда-то эту книгу читал. Вольф рассказывает об Аристофане Византийском, о трудолюбии которого Витрувий сообщает совершенно неправдоподобную вещь: будто тот ежедневно с величайшим усердием прочитывал по порядку вообще все книги. Тут Вольф замечает: Hic mihi in mentem venit viri docti ferventiore ingenio, quem nuper audivi, quum praedicaret, adolescentulum se tota Biblia sacra inter prandium et potionem caldae Arabicae perlegere solitum esse. – «Тут мне приходит на память один ученый весьма пылкого темперамента, которого я недавно слышал: он хвастался, что, будучи еще юношей, имел обыкновение прочитывать всю Священную Библию между обедом и чашкой горячего арабского напитка». То есть, кофе любил парень. Что ж, если кофе теперь проходит по ведомству наркотиков, то значительная часть моих коллег – да и я сам – в этом смысле люди глубоко зависимые. Есть у Вольфа, конечно, и алкоголь: греки у него inter pocula – «за чашами» – хвастаются своей воинской доблестью, причем их похвальба настолько чрезмерна, что Аристарху она, по словам Вольфа, казалась слишком сильной vel in ebriis – «даже для пьяных». Но, признаться, настоящих наркотиков я пока так и не нашел. Я, конечно, предположил, что они могут скрываться в предисловии переводчика к русскому изданию, однако читать книги с экрана мне чрезвычайно неудобно, а при беглом просмотре ничего подходящего там тоже не обнаружилось. Так, собственно, и появляются современные книжные маркировки: Фридрих Август Вольф, Гомер, Платон, Аристофан Византийский, кофе – и где-то рядом уже тревожно мигает: «В книге есть упоминание наркотиков». Или только безнадежный «наркоман» нынче станет читать старую книгу о Гомере и Его «вопросе»? #wolf@leucomustaceus

Наша живая латынь по вторникам! Вот уже месяц каждый вторник мы собираемся на кружке живой латыни и все глубже проваливаемся в жизнь одной совершенно обычной римской семьи из Тускула – Юлия, Эмилии, их троих детей, рабов, рабынь и всей этой довольно шумной компании. Сначала мы просто хотели говорить по-латыни, но потом выяснилось, что этого мало: надо еще понять, кто кому отец, кто чей сын, сколько в доме рабов, почему Юлия опять что-то делает, куда подевался Марк и кто вообще за все это отвечает. Так что теперь у нас не столько «занятия», сколько регулярное переселение на пару часов в очень маленький, но беспредельный римский мир, где нужно не переводить отдельные фразы, а жить внутри языка: спрашивать, отвечать, считать, спорить, дратн, плакать, удивляться и смеятся, и иногда совершенно серьезно обсуждать чрезвычайно важные вещи вроде Cuius servus est Medus? или Cur Iulia plorat? Особенно приятно, что собираются у нас люди с самых разных курсов, а заодно приходят гости с других факультетов и вообще извне РГГУ. В результате получается нечто среднее между кружком, языковой лабораторией и довольно надежным способом на два часа выпасть из обычной жизни. Хотим показать вам несколько фотографий и коротких роликов, которые случайно снял один из участников. Кажется, по ним видно главное: у нас довольно весело, а латынь при этом действительно начинает работать как язык – не просто как нечто теоретически наблюдаемое со стороны, а как деятельность, как практика, как способ общения, в конце концов, как маленькая форма жизни. А завтра – день рождения великого европейского гуманиста Эразма Роттердамского: ему исполняется 560 лет. И если бы не он, возможно, мы и не собирались по вторникам вечером в 416-й аудитории #ИВКА@ivka_rggu

Одиссей, Диомед и Палладий Вот такая гемма снова попалась мне на глаза. Я и таньше ее, кажется, видел, но как-то никогда внимательно не разглядывал, а тут зацепился за надписи, а потом уже обнаружилось, что вещь вообще довольно замечательная. Это небольшая римская гемма из сардоникса, I в. н. э., ныне в Ashmolean Museum в Оксфорде. Сцена – похищение Палладия из Трои. Справа Диомед с мечом и самим Палладием, слева Одиссей в пилосе, между ними архитектура Трои и статуя божества. Внизу – замечательная деталь: из-за архитектурного элемента торчат только ноги какого-то убитого человека. К нему мы еще вернемся. На алтаре читается: ΦΗΛΙΞ ΕΠΟΙΕΙ, то есть Φῆλιξ ἐποίει – «Феликс сделал». Φῆλιξ – очевидно латинский Felix, а ἐποίει – обычная греческая формула подписи мастера: стало быть, Феликс, скорее всего, резчик этой геммы. Вероятно, вольноотпущенник. Есть и вторая надпись: ΚΑΛΠΟΥΡΝΙΟΥ ΣΕΟΥΗΡΟΥ – «Кальпурния Севера». Генитив принадлежности: печатка, по всей вероятности, принадлежала некоему Calpurnius Severus. Гемму связывают уже с собранием Никколо Никколи; затем она принадлежала кардиналу Лодовико Тревизану, от него перешла к Пьетро Барбо, будущему папе Павлу II, в инвентаре которого 1457 г. была оценена в 100 дукатов как самая дорогая гемма коллекции. После Барбо она оказалась у кардинала Франческо Гонзага, затем в мантуанском собрании Гонзага, где ее, по всей видимости, видел Мантенья и использовал ее композицию. Позже гемма прошла через знаменитые английские собрания Арундела и Мальборо, а в Ашмолеанский музей она окончательно попала в 1966. А теперь вернемся к ногам. Ashmolean уверенно пишет, что это убитый Диомедом страж храма, на которого Одиссей указывает в ужасе. Но все, кажется, несколько сложнее, и надежных античных параллелей именно этому чудесному приему, когда от трупа оставлены только две ноги, мне пока почти не удалось найти. У Пс.-Аполлодора убийцей стражей оказывается вообще Одиссей: γνωρισθεὶς δὲ ὑπὸ Ἑλένης δι’ ἐκείνης τὸ παλλάδιον ἔκλεψε καὶ πολλοὺς κτείνας τῶν φυλασσόντων ἐπὶ τὰς ναῦς μετὰ Διομήδους κομίζει – «узнанный Еленой, он с ее помощью похитил Палладий и, убив многих из стражей, вместе с Диомедом отнес его к кораблям» (Apollod. Epit. 5.13). У Вергилия, напротив, действуют оба: Диомед и Одиссей вместе похищают Палладий после убийства стражей и касаются святыни manibus cruentis – «окровавленными руками» (Verg. Aen. 2.162–168). Поэтому из самого текста никак не следует, что один Диомед всех перерезал, а Одиссей затем возмущенно читал ему лекцию о благочестии. Кто лежит внизу – страж или жрица – тоже спорно. Старые описания геммы как раз нередко говорили о жрице. Но я бы скорее голосовал за стража: существует отдельная традиция, согласно которой троянская жрица Афины Феано сама передала Палладий грекам по наущению Антенора. Потом отношения между героями окончательно испортились. По версии, которую приводит Сервий, возвращаясь с Палладием, Одиссей решил прикончить Диомеда, чтобы вся слава досталась ему одному. Диомед, однако, заметил намерение товарища по тени или отблеску занесенного меча, обезвредил его и погнал перед собой к греческому лагерю (Serv. Aen. 2.166). Отсюда знаменитая Διομήδειος ἀνάγκη – «Диомедова необходимость». Так что жест Одиссея на гемме совсем не обязательно означает: «Диомед, что же ты наделал!» Вполне возможно, что перед нами просто один из моментов очень недружелюбного совместного предприятия двух молодчиков, которые сначала украли Палладий, а потом чуть не перебили друг друга из-за него. Вся эта маленькая троянская драма размером 3,5 × 2,65 см когда-то служила печаткой Кальпурнию Северу. Он тоже в определенном смысле felix #palladion@leucomustaceus

Между строк В рубрике «до чего дошел прогресс и когда уже наконец уволят филологов-классиков» хочу показать вам Interlinea — замечательную читалку для древнегреческих и латинских текстов, которая в каком-то смысле выглядит так, как если бы Perseus наконец заметил, что XXI век уже довольно давно наступил, встретился с Duolingo, а тамошняя сова вместо того, чтобы угрожающе напоминать вам о пропущенном уроке испанского, взяла и выучила древнегреческий. Работает все довольно просто и при этом очень приятно: берете Гомера, Фукидида, Лисия, Вергилия, Ливия или кого-нибудь еще, нажимаете на слово и получаете лемму, морфологический разбор, значение именно в этом месте и синтаксические связи. Падежи раскрашены разными цветами, слова, разлетевшиеся по латинской фразе в разные стороны, снова соединяются друг с другом, стихи можно скандировать, а если нужного текста в библиотеке нет, можно вставить свой греческий или латинский текст и получить примерно тот же набор инструментов. Внутри этой среды живет γλαύξ, сова Афины, которой можно задавать вопросы по конкретному месту текста, так что человечество, кажется, прошло довольно длинный путь от «Алексей Владиславович, а почему здесь датив?» до «сова, а почему здесь датив?». Для меня тут есть еще и личный момент: проект, насколько я знаю, вырос из очень знакомой и родной мне среды, связанной с Academia Vivarium Novum, а некоторых людей из этого круга я знаю лично, поэтому в данном случае я готов не просто сказать «посмотрите, какая занятная штука», а совершенно спокойно рекомендовать Interlinea всем, кто занимается древнегреческим или латынью. Ну и, конечно, на этом месте должен возникнуть главный вопрос нашего времени: а не пора ли профессиональным филологам-классикам наконец собирать манатки? AI-чаты уже объясняют грамматику и синтаксис, Perseus давно раздает тексты, словари и морфологию, Interlinea разбирает каждое слово, показывает синтаксические связи и еще приставляет к вам специально обученную сову, так что, казалось бы, преподавателя древних языков можно уже торжественно отправлять вслед за наборщиком линотипа. Но вот тут, боюсь, ничего не получится. Я по-прежнему абсолютно убежден, что ни древнегреческий, ни латынь нельзя по-настоящему выучить самостоятельно, даже если окружить себя всеми AI-чатами мира, Perseus, Interlinea и целой стаей электронных сов. Все эти инструменты могут очень многое объяснить, быстро показать форму, напомнить значение, подсказать конструкцию и помочь разобраться в месте, на котором вы застряли, но язык усваивается все-таки не в тот момент, когда вам в очередной раз сообщили правильный ответ, а тогда, когда живой учитель понял, что именно вы не понимаете, заставил вас самому дойти до ответа, вернул вас на два шага назад, задал тот же вопрос немного иначе и потом еще несколько раз поймал вас на той же самой ошибке. И поэтому такие проекты, как Interlinea, мне кажутся очень полезными: они не заменяют учителя, а как бы продлевают его действие на те часы, когда его рядом нет, заставляют продолжать работать с языком, проверять себя, возвращаться к словам и конструкциям, задавать вопросы и не выпускать текст из рук между занятиями. Так что филологам пока ранрвато переучиваться на бариста. А вот завести себе сову уже, пожалуй, стоит: https://interlinea.aeterna-institute.org #interlinea@leucomustaceus

Спать на ходу Забавная штука: в детстве я был вполне сомнамбулическим ребенком и вполне себе лунатил. Например, я выбегал во сне на улицу, где меня потом ловили родители. Говорят, однажды я еще от кого-то отстреливался – вероятно, от будущего, которое все-таки настигло нас в последние пять лет. Ну да ладно. Сейчас у меня другая проблема: мне кажется, я способен заснуть вообще в любом положении. Но тут, как обычно, возникает естественный филологический вопрос: а что было у древних? Уже автор псевдогиппократовского трактата «О священной болезни» знает лично «многих», которые во сне стонут и кричат, задыхаются, вскакивают и бегут наружу, оставаясь не в себе, пока окончательно не проснутся: ἐν τε τῷ ὕπνῳ οἶδα πολλοὺς οἰμώζοντας καὶ βοῶντας, τοὺς δὲ πνιγομένους, τοὺς δὲ καὶ ἀναΐσσοντάς τε καὶ φεύγοντας ἔξω καὶ παραφρονοῦντας μέχρις ἂν ἐπέγρωνται. Моя детская тактика «проснуться уже снаружи» имела вполне солидную античную традицию. Диоген Лаэртский (IX 82) сообщает нечто повеселее: стоик Феон из Тифореи ходил во сне, а раб Перикла делал это прямо по крыше: Θέων δὲ ὁ Τιθορεὺς στωικὸς κοιμώμενος περιεπάτει ἐν τῷ ὕπνῳ καὶ Περικλέους δοῦλος ἐπ᾿ ἄκρου τοῦ τέγους. Вот это уже сомнамбулизм с повышенным уровнем сложности. Аристотель, разумеется, и этим тоже интересовался. В «О сне и бодрствовании» он замечает: κινοῦνται δ’ ἔνιοι καθεύδοντες καὶ ποιοῦσι πολλὰ ἐγρηγορικά – «некоторые движутся во сне и совершают многие действия, свойственные бодрствованию», а в «О сновидениях» добавляет деталь почти экспериментальную: спящие могут смутно видеть свет лампы, слышать петухов и собак, а проснувшись, узнавать эти реальные впечатления. Иногда они даже отвечают на вопросы: ἔνιοι δὲ καὶ ἀποκρίνονται ἐρωτώμενοι. Короче, режим «я сплю, но в принципе со мной можно договориться» был описан уже Аристотелем, а уже Гален в чудесном трактате «О движении мышц» идет еще дальше. Он объясняет, что мышцы во сне вовсе не всегда выключаются: человек может продолжать держать в руке небольшой предмет, причем пальцы остаются согнутыми вокруг него: χρυσίον, ἢ λίθον, ἢ νόμισμά τι, «кусочек золота, камешек или монету». Тут невольно все, чье детство пришлось на 80-е, вспоминают «Кошмар на улице Вязов»: если Гален уже доказал, что из сна можно хотя бы не выпустить монету, оставалось только дождаться Фредди Крюгера, чтобы из сна можно было вытащить его шляпу. Мне нравятся еще несколько занятных историй. У Светония (Cal. 38) претор Апоний Сатурнин заснул прямо на аукционе (inter subsellia dormitante). Голова его во сне время от времени кивала: crebro capitis motu nutantem, и Калигула велел аукционисту не обходить вниманием столь деятельного покупателя и каждое кивание принимать за новую ставку. Когда Сатурнин проснулся, оказалось, что он, сам того не зная – ignoranti, – купил 13 гладиаторов за девять миллионов сестерциев. Кажется, это первое хорошо документированное предупреждение о том, почему нельзя засыпать с открытым маркетплейсом. Август тоже был наш человек: Светоний пишет, что, когда ему не хватало сна, он засыпал и пока его несли по улицам, и когда лектику ставили на землю во время остановок: et dum per vicos deportaretur et deposita lectica inter aliquas moras condormiebat. Но мой абсолютный фаворит – Гален. До поры он не верил рассказам о людях, способных заснуть на ходу. А потом однажды пришлось идти всю ночь – и эксперимент поставился сам собой: σχεδὸν γάρ τι στάδιον ὅλον διῆλθον κοιμώμενός τε καὶ ὄναρ θεωρῶν, καὶ οὐ πρότερον ἐπηγέρθην, πρὶν προσπταῖσαι λίθῳ. «Я прошел почти целый стадий, одновременно спя и видя сон, и проснулся не раньше, чем споткнулся о камень». В общем, если вам кажется, что вы странно спите, античность почти наверняка уже это описала. Главное, по возможности не проверять Диогена Лаэртского на крыше, Галена на ночной дороге, а Светония – на аукционе. Спокойной ночи и хорошей недели друзья!

Μῆνιν ἄειδε и «прыгающие» французы-лесорубы штата Мэн Во второй половине XIX в. в лесах штата Мэн среди франкоканадских лесорубов наблюдали довольно удивительное явление. Некоторых из них называли «прыгунами» – Jumping Frenchmen of Maine. Стоило такого человека неожиданно окликнуть или хлопнуть по плечу, как он подпрыгивал, вскрикивал и повторял услышанное. Еще хуже было с короткими приказами: «Брось!» – и он швырял то, что держал в руках; «Ударь!» – и бил стоявшего рядом человека. Один «прыгун» разбил кулаком окно, другой едва не перерезал себе горло, когда во время бритья внезапно хлопнула дверь. В 1880 к озеру Мусхед специально приехал американский невролог Джордж Миллер Бирд и стал ставить над «прыгунами» эксперименты. Он заставлял их бросать ножи и трубки, ударять друг друга, проверял реакцию на внезапный шум и обнаружил еще одну замечательную особенность: некоторые автоматически повторяли слова приказа одновременно с его исполнением. Тогда Бирд придумал особенно необычный опыт. Одному из лесорубов, который не знал ни греческого, ни латыни, он неожиданно произнес самое начало «Илиады»: Μῆνιν ἄειδε, θεά, Πηληϊάδεω Ἀχιλῆος… а затем начало «Энеиды»: Arma virumque cano, Troiae qui primus ab oris… «Прыгун» немедленно повторил услышанное – разумеется, как сумел. У Бирда получилось Menin Aida и Arma-vi. Более длинные последовательности уже не работали: испытуемый мог автоматически воспроизвести только одно-два слова. И греческий с латынью понадобились Бирду не для издевательства, хочется верить. Это был довольно остроумный экспериментальный контроль. Если человек повторяет английское Strike! или Throw!, трудно понять, реагирует ли он на смысл приказа или просто автоматически воспроизводит услышанное. А гомеровское Μῆνιν ἄειδε для франкоканадского лесоруба, не знающего греческого, смысла не имело. Если он все равно немедленно повторяет Menin Aida, значит, по мысли Бирда, перед нами не осмысленная речевая реакция, а автоматическое подражание услышанным звукам. История получила неожиданное продолжение. Бирд умер в 1883, а вскоре его наблюдения прочел и перевел молодой французский невролог Жорж Жиль де ла Туретт, ученик Шарко. В 1885, описывая заболевание, сочетавшее непроизвольные движения, крики и эхолалию, Туретт специально сопоставил своих пациентов с Jumping Frenchmen of Maine. Шарко впоследствии назвал это расстройство maladie des tics de Gilles de la Tourette. Так что где-то в предыстории синдрома Туретта обнаруживается довольно неожиданная сцена: леса штата Мэн, франкоканадский лесоруб и американский невролог с Гомером и Вергилием. Мораль сей басни у меня не сочинилась, а недавнюю статью можно почитать здесь #лесорубы@leucomustaceus

De fatis Буквально вчера на конференции в Матенадаране в Ереване мы слушали доклад Виктора Сонькина о переводах Вергилия на русский язык. И почти все свои примеры Виктор брал из речи Синона к троянцам во второй книге «Энеиды». И вот прямо сейчас мне попадается на глаза свежая маленькая текстологическая заметка Дэвида Ковача в Classical Quarterly как раз об одном месте из той самой речи Синона, Aen. 2.121. Синон рассказывает троянцам, как греки узнали, что для возвращения домой им снова потребуется человеческая жертва. Услышав прорицание, они цепенеют, и «холодная дрожь пробегает до глубины костей»: ossa tremor, cui fata parent, quem poscat Apollo – «дрожь пробежала по костям: кому судьбы готовят [гибель?], кого требует Аполлон?» И тут есть маленькая, но неприятная проблема. Рукописи дают parent. Тогда fata приходится понимать как подлежащее: «судьбы готовят». Но parare – переходный глагол: что именно они готовят? Переводчики незаметно подсовывают нужный объект – «гибель», – которого в латинском тексте нет. Еще в 1873 г. великий Мадвиг предложил исправить одну букву: parent → paret. Тогда fata перестает быть подлежащим и становится дополнением: cui fata paret – «кому [это прорицание / Аполлон] готовит гибель», и все становится на место. Fata вполне может значить «смерть, гибель», а сочетание fata parare alicui – «готовить кому-либо гибель» – имеет хорошие параллели у Овидия, Валерия Флакка и Стация. Хорошо объясняется и сама ошибка. В «Энеиде» fata десятки раз бывает подлежащим. Переписчик увидел fata paret – «[он / оно] готовит гибель» – и почти машинально согласовал глагол с ближайшим fata: получилось fata parent – «судьбы готовят». Обычнейшая гармонизирующая порча. И есть еще один отличный аргумент. Вся речь Синона построена так, чтобы слушатели представляли ужас человека, который сам может стать жертвой. Чуть ниже Вергилий пишет mihi sacra parari – «для меня готовят жертвоприношение»: тот же parare с дательным. Поэтому вопрос cui fata paret? – «кому готовится гибель?» – не просто грамматически лучше, он идеально работает на риторику всей сцены. Почему же эту конъектуру так редко принимают? Ковач думает, что редакторов Вергилия расслабляет необычайно хорошая рукописная традиция: у нас есть кодексы IV–VI веков, написанные капитальным рустичным письмом, но древняя рукопись не становится от этого непогрешимой. Тут Ковач уместно вспоминает Хаусмена: текстологический консерватизм вовсе не безопасная позиция. Смелая конъектура может быть ошибочной, но столь же ошибочной может оказаться изощренная защита испорченного текста, а чтение parent пытались «спасти» Форбигер и Остин, к примеру. Иногда одна замененная буква требует от нас гораздо меньше насилия над языком, чем сохранение того, что случайно дошло в рукописях. Старых филологов любят упрекать в гиперкритицизме и чрезмерной готовности исправлять рукописный текст и, может быть, иногда не без оснований, но вот их проницательности нам еще учиться и учиться. Хорошая новость в том, что спустя полтора века мы порой можем добавить к их интуициям аргументы, которых у них самих еще не было: из синтаксиса, стилистики, риторики и устройства самого текста. Как-то так #textkritik@leucomustaceus

Сладкая жизнь Одиссея Почему-то не отпускает меня одна сцена из «Одиссеи». Одиссей сидит один на берегу острова Калипсо и смотрит на море. Он плачет так долго, что глаза его уже никогда не высыхают: οὐδέ ποτ᾽ ὄσσε / δακρυόφιν τέρσοντο, κατείβετο δὲ γλυκὺς αἰὼν / νόστον ὀδυρομένῳ «Глаза его никогда не высыхали от слез, а сладкая жизнь вытекала из него, пока он оплакивал возвращение» (Od. 5.151–153). Особенно яркое впечатление производит там еще фраза κατείβετο δὲ γλυκὺς αἰών. Не просто «он изнывал от тоски», не просто «жизнь проходила»: γλυκὺς αἰών, сладкая жизнь, буквально вытекает из человека вместе со слезами. Через несколько строк сама Калипсо говорит ему: μηδέ τοι αἰὼν φθινέτω «Пусть больше не гибнет твоя жизнь» (Od. 5.160–161). От горя человек действительно убывает, да и нимфа уже ему не особо нравится. Плач здесь не просто выражение внутреннего состояния, а почти физиологический процесс утраты самого себя: пока Одиссей сидит на берегу и льет слезы, из него вместе с ними понемногу выходит жизнь. Потом это удивительным образом повторяется у феаков. Демодок поет Одиссею о Троянской войне, то есть о его собственной, уже ставшей песней героической жизни: αὐτὰρ Ὀδυσσεὺς / τήκετο, δάκρυ δ᾽ ἔδευεν ὑπὸ βλεφάροισι παρειάς. Одиссей «таял», τήκετο, и слезы мочили его щеки (Od. 8.521–522). Опять не просто плакал: таял. На Огигии из него вытекает γλυκὺς αἰών, у Демодока он растворяется в слезах, слушая рассказ о человеке, которым когда-то был сам. Об этом замечательно писала Элен Монсакре в книге Les larmes d’Achille, вышедшей в 1984. Один из ее важных тезисов состоит в том, что мужские слезы для мира «Илиады» вообще не являются чем-то негероическим. Ахилл плачет постоянно и от этого не становится менее Ахиллом: страдание входит в саму конструкцию героического существования. В «Одиссее» все уже несколько иначе. Одиссей плачет у Демодока, потому что мир «Илиады» теперь отодвинулся от него в прошлое. Для феаков Троянская война уже прекрасная песня. Для Одиссея – собственная жизнь, которую он пережил и из которой никак не может окончательно выйти. При этом мужчины в «Одиссее», конечно, плачут постоянно, особенно когда речь заходит о Трое. У Менелая одно воспоминание об Одиссее вызывает почти коллективный плач: плачет Елена, плачет Телемах, плачет сам Менелай, а Писистрат вспоминает погибшего Антилоха и тоже не может удержаться от слез (Od. 4.183–198). Но Писистрат тут же замечает, что за ужином плакать не время: для плача будет утро. Слезы никуда не исчезли – просто у них теперь есть свое место и свое время. И сам Одиссей постепенно учится плакать иначе. В XIX песне он говорит, что не годится в чужом доме сидеть, стеная и плача (Od. 19.118–120). А чуть позже происходит почти страшная сцена. Перед ним сидит Пенелопа и, не узнав собственного мужа, плачет о нем. Ее тело и лицо буквально «тают» от слез, как снег на горах. Одиссей смотрит на нее неподвижными глазами, «словно из рога или железа»: δόλῳ δ᾽ ὅ γε δάκρυα κεῦθεν «а слезы он хитростью скрывал» (Od. 19.204–212). Слезы есть, просто теперь они остаются внутри. Как-то «запал» мне сейчас запал этот гомеровский образ. Мы привыкли говорить, что человек от горя «истаял», «иссяк», «выплакал все глаза». У Гомера это еще почти буквально: плача, человек теряет влагу, силу, жизнь. Когда слезы никак не могут высохнуть, вместе с ними понемногу уходит γλυκὺς αἰών – «сладкая жизнь»… Хорошего дня, друзья! #graeca@leucomustaceus

Памятка себе самому: ничего себе Фома в последнее время разошелся… Книжку за книжкой выпускает. Так, как мне ее теперь раздобыть вместе с новым сборником по магии у Плиния Старшего, о котором я уже сигналил выше?

И когда читаешь документы полуторавековой давности, особенно поражает даже не строгость тогдашней школы, а количество оружия вокруг подростков: Демерт, Пупарев, Раевский, Гартвих — все застрелились. Школы должны быть разными, дети должны иметь возможность оказаться там, где им подходит, учителя должны понимать пределы собственной власти, а родители — пределы власти школы. Ни греческий аорист, ни плохая отметка, ни хороший лицей сами по себе не объясняют человеческую трагедию. Но если трагедия уже произошла, самое бесполезное — назначить одного удобного виновного и успокоиться. Хотя, конечно, если очень хочется назначить виновного, всегда остаются глаголы на -μι. С них, по крайней мере, не спросишь… #гимназия@leucomustaceus

И вот на процессе внезапно возник неудобный вопрос: что именно сделало с мальчиком дорогое классическое воспитание в лицее, куда его отправили именно затем, чтобы привести в порядок? Конечно, было бы столь же нелепо объявить лицей Каткова причиной убийства, как греческие глаголы — причиной самоубийств. Судя по показаниям людей, знавших Полозова до лицея, ребенок и до того был очень трудным, а мать прямо признавалась, что не может им управлять. И здесь, подозреваю, находится одна из самых неприятных и одновременно самых современных сторон всей этой истории. Очень многие родители почему-то до сих пор представляют школу чем-то вроде исправительного учреждения: ребенка можно передать туда вместе со всеми уже накопленными семейными, психологическими и поведенческими проблемами, а затем потребовать, чтобы учреждение изготовило на выходе приличного человека. Если этого не произошло, то виновата школа. В XIX в. это иногда принимало форму закрытого лицея, публичного стояния на коленях и домашнего ареста; формы меняются, сама мысль удивительно живуча. При этом и обратное, конечно, верно: школа умеет калечить. Сводить трагедии Демерта, Пупарева или Гартвиха к греческому и латинскому – очевидная дурналистская натяжка: по крайней мере двое из них по древним языкам как раз успевали хорошо, но административное самодурство, унизительные наказания, экзаменационный террор, невозможность сменить школу, семейное давление – все это совершенно реальные обстоятельства, которые видны в источниках гораздо лучше, чем демоническое влияние корневого аориста или глаголов на -μι. Здесь особенно полезна старая, но до сих пор замечательная книга Ирины Паперно «Самоубийство как культурный институт» (1999), от которой, собственно, я и начал раскручивать эту историю. Паперно очень хорошо показывает, как в России второй половины XIX в. отдельная человеческая трагедия немедленно становилась фактом культуры и оружием общественной борьбы: консервативная печать обвиняла либеральную, либеральная – школу и государство, врачи искали патологию, чиновники – дурное влияние литературы, а журналисты – общественную язву. Судьба самого Николая Демерта придает всему этому совсем нехороший эпилог. К середине 1870-х его собственное психическое состояние резко ухудшилось, работа стала распадаться, он много пил; в 1876 г. его подобрали в Москве в невменяемом состоянии, и вскоре он умер в больнице, а по другой версии, в тюремном госпитале. Современники даже не были уверены, где его похоронили; Скабичевский с ужасом предполагал, что тело безымянного арестанта могло вообще попасть в анатомический театр. Человек, годами писавший о самоубийцах, преступниках, пьяницах и общественном безумии, сам в конце концов словно провалился внутрь собственной хроники. Что же до моего первоначального вопроса: нет, пока мне не удалось обнаружить ни одного гимназиста, достоверно покончившего с собой именно потому, что не мог выучить спряжение глаголов на -μι. Боюсь, это все-таки советская университетская легенда, но сама эта легенда возникла не на пустом месте. В 1870-е гг. в русской печати действительно шла яростная дискуссия о самоубийствах учащихся, и «мертвые языки» действительно успели побывать на скамье подсудимых. Причем эти предрассудки о классической гимназии оказались удивительно долговечны. Мы охотно вспоминаем, как она «душила детей латынью и греческим», и гораздо реже, что из классической гимназии действительно вырос Серебряный век, а вместе с ним огромная часть русской филологии, исторической науки, философии и вообще гуманитарной культуры конца XIX — начала XX в. Это не отменяет ни школьного самодурства, ни перегибов, ни человеческих трагедий; но превращать всю систему в карикатуру на пыточную машину ничуть не разумнее, чем объявлять латынь причиной самоубийств. Вопрос этот, увы, никуда не делся. Совсем недавно, 2 сентября, в школе буквально по соседству со мной двенадцатилетний ученик напал на учительницу и других детей; к счастью, насколько я знаю, никто не погиб.

», но литературный Петербург прекрасно знал, кто скрывается за этой буквой. И вот самоубийство племянника оказалось для него, кажется, не просто газетной темой. В 1871–1873 гг. самоубийства учащихся постоянно возвращаются в его «Внутренних хрониках» и «Наших общественных делах». В июле 1872 года Демерт писал уже о двух новых случаях — в Пензе и Одессе — и утверждал, что в последние три-четыре года по учебному ведомству ежегодно приходится «по два, по три случая самоубийств». Пензенский гимназист Раевский был исключен из старшего класса после того, как дал товарищу рубль, на который тот напился; отец заранее пригрозил, что в случае исключения откажется от сына и не пустит его домой. Узнав решение директора, Раевский прошел в соседнюю комнату и застрелился. Еще более замечательно официальное объяснение смерти одесского гимназиста Гартвиха. Тот много готовился к экзаменам, успешно решал задачи по арифметике, алгебре и тригонометрии, затем во время задачи по геометрии внезапно почувствовал, что перестает соображать, и вскоре застрелился. После вскрытия обнаружилось, что его череп будто бы «не имел достаточной плотности» и был почти прозрачен. Из этого сделали вывод, что виновато не чрезмерное учение, а анатомическая особенность покойного. Демерт, разумеется, не мог пройти мимо такого подарка: «…главнейшую их причину нужно искать в недостаточной “плотности черепов”, а не в чем-нибудь другом», и тут же вспоминал ответ казанского учителя: дескать, я сам учился и латинскому, и греческому и не застрелился. Все верно, отвечал Демерт, просто человечество делится на две неравные части: «на крепкоголовых и на людей с недостаточно плотными черепами». Июльская статья Демерта была достаточно зла, чтобы Отечественные записки получили за нее первое официальное предостережение: власти усмотрели в тексте «резкое порицание» новых законов о народном просвещении и стремление возбуждать в учащихся недоверие к новой системе образования. При этом Демерт нападал отнюдь не только на классическую гимназию и древние языки. Его настоящий сюжет — школа, превращенная администрацией в плохо устроенную казарму. Он приводит дикие образцы педагогической изобретательности. В одной гимназии ученика за насмешку над учителем будто бы постановили ставить в угол… на целый год. В Старобельской прогимназии воспитанникам запрещали после уроков до восьми вечера выходить из дома и даже играть у себя во дворе; двух поймали за игрой в мяч. В Калуге старшеклассникам приказали не собираться даже по два-три человека — ни на улице, ни в публичном месте, ни дома. В Иркутске дело дошло до другой педагогической модели: воспитатель, известный грубостью, таскал маленьких мальчиков за волосы и раздавал пощечины. Старшие однажды уже его побили, но без результата; потом почти все воспитанники решили его задушить. Воспитатель вырвался, зато после этого его наконец уволили. Двух зачинщиков, естественно, исключили. Но, пожалуй, самая колоритная история связана с Николаем Полозовым, бывшим воспитанником знаменитого московского лицея Каткова и Леонтьева. Его мать, не справляясь с сыном, именно для исправления характера отдала мальчика в закрытое заведение. Там Полозова среди прочего пытались публично ставить на колени; когда он отказался стоять на коленях во время завтрака, ему пригрозили, что тогда он будет стоять на коленях во время обеда три воскресенья подряд. Вскоре он убежал из лицея. О его интеллектуальном развитии материалы позднейшего уголовного дела дают совершенно дивные сведения. Например, Полозов сообщал, что Наполеон будто бы достиг престола, убив 12 высокопоставленных лиц посредством «укола иголкой в глаз», после которого начиналось воспаление и наступала смерть. Теорию Лассаля он, по словам Демерта, понимал как проект переселения краснокожих из Америки в Европу. В 16 лет Полозов вместе с Эдельбергом оказался на скамье подсудимых по делу об убийстве извозчика: подростки решили попробовать себя в роли «настоящих разбойников».

Кто виноват: греческий, гимназия или череп? Неоднократно замечал за собой странную вещь: всякий раз, когда мы со студентами доходим до спряжения греческих глаголов на -μι (тех самых «четырех китов», какназывал их А.И. Зайцев) я совершенно рефлекторно вспоминаю услышанную еще на 1-м курсе историю о том, что дореволюционная печать будто бы регулярно сообщала о гимназистах, покончивших с собой из-за невозможности выучить это страшное спряжение. Всякому, кто действительно учил греческий, история кажется довольно смешной: ничего особенно ужасного в спряжении δίδωμι, τίθημι, ἵστημι и ἵημι нет. Проблема скорее в методике: когда подобные глаголы оставляют на самый конец курса и вываливают на ученика сразу всю парадигму, они действительно могут превратиться в ту самую вечную гангрену, которая потом годами напоминает о себе. Куда разумнее распределять их понемногу по всему курсу. Но сейчас не об этом. Мне стало интересно, откуда вообще взялась эта легенда о самоубийствах из-за греческого и латыни. И оказалось, что за ней стоит вполне реальная, хотя и несколько иная, история. В январе 1871 г. в Казани застрелился Платон Демерт. Когда-то он учился во 2-й Казанской гимназии, хорошо успевал и прекрасно себя вел, затем отец забрал его оттуда и перевел в московскую гимназию; потом Демерт оказался в Морском корпусе, совершил пробное плавание, передумал быть моряком и решил вернуться в Казань, теперь уже в V класс той же классической гимназии. А гимназия была «полная классическая с двумя древними языками, латинским и греческим», о чем директор специально предупредил его дядю, Платона Александровича Демерта. Дядя отвечал, что все знает, племянник к экзамену готовится и наверняка его выдержит. Экзамен должен был начаться после 7 января. 5 января Платон Демерт застрелился «из револьвера». В оставленной им записке действительно был экзамен: «Отложить до 16-го — и то, я думаю, ничего не выйдет… потому что при таком настроении духа заниматься невозможно». На вопрос о причине своего состояния он, по передававшемуся тогда свидетельству, отвечал: «Ах, не спрашивайте, тоска». После этого его дядя написал в Санкт-Петербургские ведомости письмо, где связал смерть племянника именно с «мертвыми языками» и напомнил, что это уже будто бы не первый такой случай в Казани: летом 1870 застрелился ученик 1-й гимназии Сергей Пупарев, и причиной, по словам Демерта, было то же самое. Тут в спор вмешалось начальство. Попечитель Казанского учебного округа П. Д. Шестаков отправил министру народного просвещения специальное донесение, которое затем напечатали в Журнале Министерства народного просвещения. Шестаков выяснил, что Пупарев как раз вовсе не мучился ни греческим, ни латинским: он успешно перешел из VI в VII класс со средним баллом 4; причина его самоубийства осталась неизвестной. Да и Платон Демерт, судя по имеющимся сведениям, к экзамену был подготовлен вполне прилично. Шестаков, конечно, защищал классическую систему и полемизировал с противниками древних языков весьма горячо, но в одном его трудно не понять. Если бы именно греческий и латынь сами по себе доводили гимназистов до смерти, замечал он, при повсеместном существовании классических гимназий следовало бы ожидать самоубийств «сотнями, даже тысячами». А дальше у него есть прекрасная, хотя и несколько чрезмерно уверенная фраза: «Будь несчастный юноша в состоянии заниматься ими, это занятие, как всякий трезвый, здоровый и развивающий умственный труд, спасло бы его жизнь, разогнав губившие его тяжелые думы». Древние языки у Шестакова оказываются не орудием убийства, а почти терапией. Я с ним согласен, если что На этом история не закончилась, потому что у Платона Демерта был еще один дядя — Николай Александрович Демерт, весьма известный тогда журналист. Выпускник юридического факультета Казанского университета, чиновник эпохи Великих реформ, а затем профессиональный литератор, он писал внутренние обозрения для Санкт-Петербургских ведомостей, Недели, Искры, Биржевых ведомостей и, наконец, для Отечественных записок. Подписывался просто «Д.

С 1820-х он преподавал греческий в разных классах гимназии, объяснял Ксенофонта, Платона, Фукидида, Демосфена, Гомера, трагиков, Аристофана, издавал авторов и десятилетиями проверял свою морфологию и синтаксис на самих текстах. Курциус же до университетской карьеры имел сравнительно небольшой школьный опыт, и Крюгер особенно издевается над попыткой представить это как достаточную подготовку автора грамматики для всей гимназии. Разумеется, Крюгер пишет об этом с совершенно невозможной сегодня злостью. Курциус у него einer der eclatantesten Ignoranten – «один из самых вопиющих невежд», kein Grammatiker – «не грамматик», ein unwissender und durchaus ungeschickter Compilator – «невежественный и совершенно неумелый компилятор», его синтаксис – ein schwaches Plagiat eines Anfängers – «слабый плагиат начинающего», вся книга – lotterig, ledern, fade – «неряшливая, деревянная, пресная», у автора особый Desorganisirungstalent – «талант к дезорганизации», а кульминация: im Griechischen jeder Zoll ein Stümper – «в греческом он дилетант на каждый дюйм». Так писать о коллегах я бы сейчас совершенно не стал, хотя в молодости, боюсь, тон мне бы понравился. У нас и сегодня есть мастера этого жанра, только большая часть нынешних любителей научной брани в подметки Крюгеру не годятся именно в научном отношении. Крюгера очень высоко ценил Виламовиц в своей; его значение прекрасно понимал Ваккернагель; при жизни Крюгера его высоко ставили Лерс и сам Мадвиг. Фонетика, морфология, сравнительное языкознание, синтаксическая теория – все это прекрасно. Но стоит слишком надолго оторваться от текстов и заняться одной лишь «лингвостенией», как легко превратиться в эквилибриста: система становится все красивее, а язык постепенно исчезает. Хороший лингвист не обязательно хороший филолог, но хороший филолог в каком-то важном смысле почти неизбежно лингвист – потому что он знает язык не только по правилам, а по тысячам прочитанных мест. Невежливость Крюгера можно оставить Крюгеру, а этот принцип я бы у него забрал. Теперь мне ужасно хочется почитать серьезную работу именно об этом раннем конфликте классической филологии и сравнительного языкознания, и не по шаблону «Бопп – Курциус – прогресс», а с вопросом: чего именно боялись потерять старые филологи и в чем они, возможно, были правы. Буду благодарен за рекомендации #krüger@leucomustaceus #curtius@leucomustaceus

Капуста, репа и греческая грамматика… Последние несколько лет я стал прям ярым поклонником почти всего, что написал старый ворчун Карл Вильгельм Крюгер, даже сама жизнь которого – почти зеркало немецкого XIX в. Он родился в 1796 в Померании, учился в Штеттине, всю жизнь почитал своего земляка, великого Рункена; в семнадцать лет добровольцем пошел воевать с Наполеоном и участвовал в кампании 1815. В 1830–1831 он пережил чудовищную личную катастрофу: сначала умерла дочь, затем за три дня холера унесла жену и трех сыновей. Под конец жизни его настиг еще один удар – смерть любимой дочери Терезы от второго брака. Глубоко потрясенный ее смертью, Крюгер сам умер 1 мая 1874 в Вайнхайме, 77 лет. Я сейчас не буду рассказывать про его издания Дионисия, Ксенофонта, Фукидида, Геродота, Арриана и одной из лучших греческих грамматик всех времен. Собственные грамматики Крюгера – грамматика аттической прозы, отдельная морфология Гомера и Геродота, поэтическая и диалектная морфология, отдельный поэтический и диалектный синтаксис – действительно выросли из таланта и громадного трудолюбия, из личного чтения, преподавания и буквально прожитого филологического опыта. Он не собирал их из предыдущих грамматик: формы и конструкции проверялись по самим авторам, накапливались годами, проходили через преподавание и снова возвращались в книги, которые он, по собственному признанию, переписывал по четыре раза. Отсюда и его почти неприличная уверенность, когда он судит предшественников. Буттмана он может назвать основательным, Маттиэ – добросовестным и трудолюбивым (в сравнении с «недотепой» Курциусом), но хорошими знатоками греческого в собственном смысле он их не считает: слишком многое у них взято из прежних грамматик, недостаточно проверено по текстам, а потому старые ошибки, редкое и обычное, поэтическое и прозаическое слишком легко переходят из книги в книгу и смешиваются в «капусту с репой». Интересно мне сейчас вот что. На 1-м курсе история отношений классической филологии и сравнительного языкознания представлялась мне очень просто. В 1816 Бопп выпускает свою книжку, филологи-классики некоторое время тормозят, а потом появляется Георг Курциус, соединяет сравнительную лингвистику с классической филологией и в 1852 выпускает свою Griechische Schulgrammatik – современную школьную грамматику, уже основанную на достижениях новой науки. Молодой прогрессивный Курциус против старой филологии – и прогресс, естественно, побеждает. Если бы лет двадцать назад я прочитал брошюру Крюгера Ueber griechische Schulgrammatiken 1869 г., я наверняка был бы на стороне Курциуса. Лингвистика казалась мне – да во многом кажется и сейчас – своего рода ювелиркой гуманитарных наук. А филологи-классики вечно долго думают, прежде чем принять очередное новое учение, иногда как раз до того момента, когда оно уже перестает быть модным. Теперь я вижу, что эта история была гораздо интереснее. Конфликт «филологов» и «лингвистов» возник очень рано. Курциуса уже тогда упрекали именно в недостатке филологичности. Мол, ты как инженер, прекрасно умеющий рассчитывать мосты, которого архитектор упрекает: конструкции ты знаешь, а города не чувствуешь… Крюгер ставит вопрос совсем просто: можно ли вообще писать книги и учебники по греческому языку, особенно для гимназий, если ты недостаточно знаешь греческий по самим текстам и не накопил при этом серьезного и многолетнего опыта преподавания? Здесь я теперь гораздо больше на стороне старого ворчуна. Хорошую школьную грамматику нельзя написать просто потому, что ты знаешь (и считаешь, что понимаешь) правильную теорию. Надо годами читать авторов, причем читать их именно филологически: знать, что нормально для аттической прозы, что редко, что поэтично, что диалектно, что поздно. Чтобы выбрать десять хороших примеров, желательно иметь в голове тысячу. Чтобы написать правило в три строки, надо знать все двадцать страниц «исключений», которые ты сознательно в эти три строки не включил. Крюгер имел право так говорить хотя бы потому, что его собственная грамматика выросла именно из такой работы.

Переписчик, который знает, как лучше Попалась на днях занятная заметка Джо деВира о том, как искусственный интеллект учили разбирать рукописные дневники американского зоолога и орнитолога Уолтера Фэксона. В 1886–1919 гг. Фэксон записывал свои наблюдения за птицами: вид, место, дату, количество особей и прочие подробности. Теперь почти 2000 страниц его полевых дневников и записных книжек попробовали массово транскрибировать при помощи AI. Для филолога-классика результат получился очень знакомым. С плохим почерком, маргиналиями и мелкими пометами между строк машина иногда просто не справляется. Но гораздо веселее другое. В одном месте, к примеру, Фэксон написал Sialia sialis, а AI прочитал Hylocichla ustulata. В другом вместо Merula migratoria получилось Mniotilta varia. То есть машина не просто ошиблась в нескольких буквах. Она дважды подставила вместо написанного другое, совершенно настоящее латинское название птицы. Не бессмыслицу, а вполне осмысленный и ученый текст, только не тот, который был в рукописи. За полторы тысячи лет в истории передачи текста изменилось не так уж много. Перед нами старый добрый средневековый переписчик, который уверен, что знает греческий или латынь лучше своего антиграфа. Что-то написано странно? Наверное, ошибка. Форма подозрительная? Сейчас поправим. Редкое слово? Не может быть – автор наверняка хотел написать нормальное. Собственно, отсюда и вечная проблема lectio difficilior и lectio facilior. У Ксенофонта есть особенно типичный случай. Фриних упрекает его за не вполне аттическое ὀδμή вместо правильного ὀσμή. Между тем в дошедших рукописях Ксенофонта почти везде как раз стоит ὀσμή. Есть вполне серьезное предположение, что позднейшие переписчики попросту исправили Ксенофонта: если Ксенофонт – аттический автор, то зачем же ему писать не по-аттически? Или Вергилий: Aen. 12.709. Почти вся традиция дает более привычное decernere, а Сервий специально сообщает, что vera et antiqua lectio – cernere. Переписчик опять помог автору выразиться чуть понятнее. С AI происходит примерно то же самое, только переписчик теперь работает с двумя тысячами страниц за три месяца. И в этом есть довольно неприятная сторона. Если обычный OCR прочитал βουλξται, мы сразу видим: случилось несчастье. Гораздо хуже, если AI уверенно выдает прекрасное βούλεται там, где в рукописи стоит какая-нибудь редкая, неожиданная или просто незнакомая ему форма. Чем лучше машина знает язык и контекст, тем легче ей не прочитать lectio difficilior, а заботливо превратить ее в lectio facilior. Так что с явной чепухой все просто. Настоящее веселье начинается тогда, когда искусственный интеллект читает рукопись подозрительно хорошо. Все это, кроме античных примеров – в заметке Джо деВира «Collections as data: Transcribing the ornithological observations of Walter Faxon» в Biodiversity Heritage Library от 8 октября текущего года #textkritik@leucomustaceus

Мир еще не совсем того, если Нобелевскую премию получают филологи-классики❤️❤️❤️

Осеннее Что-то редко я стал писать сюда, кто-нибудь мог бы подумать. Ну и, наверное, это действительно так – по крайней мере по сравнению с летом. Последнее время я иногда думаю: вообще-то время что-нибудь написать иногда находится, хотя график сейчас такой, что я сам не очень понимаю, как в нем все помещается. Дело, кажется, даже не только во времени. Я вообще последние пару недель не очень понимаю, что со мной происходит. Потому что, с одной стороны, почти все мои нынешние занятия – и университетские, и вне университета – хорошие. Мне нравится общаться с моими студентами и по факту ни от одной группы я не ухожу в плохом настроении. Наоборот, по большей части занятия этого семестра приносят мненастоящую радость. Однако к концу дня я почему-то чувствую себя совершенно разбитым. Не несчастным. Просто как будто из меня вынули все батарейки. И вместе с тем иногда появляется какое-то странное ощущение, будто я все время что-то теряю, что-то важное ускользает, хотя почти все происходящее со мной само по себе хорошее. Я пытаюсь понять, что именно? Может быть, дело в том, что я никак не напишу доклад для конференции в Ереване, или уже две недели урывками читаю корректуру своей книжки в университетском издательстве и никак не закончу, или никак не приступлю к большой статье, которую давно запланировал для «Аристея», или, в конце концов, редко пишу сюда (только на выходных иногда вдруг появляется какое-то вдохновение)? Есть ощущение, что хочется как-то собрать все эти лучи света, которые ко мне приходят, как-то сфокусировать их и самому наконец увидеть картинку целиком, чтобы понять, где в ней я и почему при том, что вокруг происходит столько хорошего, все равно кажется, будто что-то постоянно ускользает. В общем, не буду вас слишком грузить, друзья. Но, может быть, у кого-нибудь есть дельный совет: как вообще иногда снова почувствовать себя целым? Мне вообще в этом году очень нравятся мои занятия, но почему-то особенно радостно заниматься со старыми друзьями, с моими учениками, которые сейчас заканчивают магистратуру. Официальных занятий у них со мной уже нет, но мы продолжаем встречаться и вгрызаться в греческий синтаксис. Сейчас как раз заканчиваем всякие тонкости употребления залогов в латыни и греческом. Сегодня это была финальная пара дня, около 7 вечера. К этому моменту я чувствовал себя уже совершенно убитым – как будто меня весь день били. Не плохо, не грустно, а именно физически и умственно тяжело. И вдруг оказалось, что сесть вместе, открыть фразы на перевод с русского и начать разбираться, почему, к примеру, здесь именно этот залог нужно употребить и что на самом деле делает эта конструкция, – это огромное удовольствие. А потом еще вместе немного перекусить перед долгой дорогой домой из университета. Так что этот странный вечерний пост закончу я благодарностью. Большое спасибо, друзья! Как же все-таки хорошо собираться вокруг чего-нибудь греческого или латинского рядом с людьми, которым это действительно интересно и которые доверяют друг другу. Вот это, кажется, и есть счастье. Маленькая наша res publica litterarum, да здравствует она! Доброй ночи, друзья! #graeca@leucomustaceus

А для тех, кто пропустил лекцию по "Филебу", уже доступна запись трансляции. Пытаемся разобраться, как диалог из гадкого утенка в платоновском корпусе превратился в прекрасного лебедя, при чем тут этика добродетели и за что "Филеба" ценят современные философы. А на следующей неделе стартует курс медленного чтения, на который еще не поздно записаться. P.S. Читаем и обсуждаем русский перевод, так что знание языков не обязательно.