мальчик на скалах

Мучительно и медленно, то изнывая от однообразия механического злодейства, то вдруг, как вспышке молнии, поражаясь внезапно открывающейся перспективе, уходящей куда-то в космические пределы, продвигаешься через территорию северо-запада Мексики середины XIX века в компании головорезов, из которых ни один не обладает тщательно прописанным характером, но каждый воплощает собой часть некоей неумолимой воли даже не к злу, как противному от добра выбору, а — к подавлению, выхолащиванию во имя абсолютной негативности. Роман «Кровавый меридиан» Кормака Маккарти предъявляет эту негативность в действии, равно как и дает ее теоретическое обоснование — устами неунывающего солдата удачи по имени Судья Холден, похожего одновременно на младенца и на чудовище. Персонаж тяжелой судьбы Малец, с которого начинается повествование, после серии злоключений отправляется с группой опасного отребья на охоту за индейскими скальпами, которые в цене у мексиканского правительства. По дороге они грабят, убивают, насильничают и все это в некоей дурной, лишь с незначительными нюансами повторяемой бесконечности. Ничего удивительного, что роман вышел в благословенном 1985-м, когда вестернами уже увлечь было некого, Маккарти полагает, что в эпоху появления персональных компьютеров и сладких грез о переливающемся огоньками будущем, мало что изменилось с той поры, как по пепельной пустыне гулял лихой человек с кольтом и в ожерелье из отрезанных ушей. Из той породы людей, которая, как сказано в книге, не представляет собой ничего наводящего на мысль, что колесо уже изобретено. Действительно, на фоне вызывающего ужас гротескного полотна, которое неутомимо ткет в своем романе Маккарти, любые достижения человеческой цивилизации кажутся нелепыми химерами, усмешкой обреченного сознания. Никто из охотников за скальпами не задумывается ни над смыслом творимого ими, ни над назначением сотворенного, кроме Мальца, который просто сопротивляется существованию, и Судьи Холдена, внезапно разражающегося перфомансами, где жутко намешана прагматичность естествоиспытателя с поэтичностью пророка. Оказавшись у развалин древней индейской цивилизации, с мефистофелевской снисходительностью он пускается в рассуждения: «В мире заведено, что все цветет, распускается, умирает, но в делах человеческих нет постоянного упадка, и полдень самовыражения человека уже свидетельствует о грядущей ночи. На пике достижений иссякает дух его. Его меридиан, зенит достигнутого, есть одновременно и его помрачение, вечер дней его. Он любит игры? Пусть играет, но что-то ставит на карту. То, что вы здесь видите, эти руины, которым дивятся племена дикарей, разве это, по-вашему, не повторится? Повторится. Снова и снова. С другими людьми, с другими сыновьями». Все встреченные им диковинки, приметы тайн или красот мира, фигурки людей или животных, Судья Холден заносит в записную книжку, но не чтобы сберечь, а чтобы навсегда стереть память об их существовании. «Все сущее в творении, о чем я не знаю, существует без моего на то согласия», — заявляет он. Судья даже не главарь банды и не неформальный лидер — прочие, предельно земные персонажи, относятся к нему с опасливым недоверием. Родную душу он находит только в прибившемся к ним от циркового антерпренера луноликом идиоте, практически своем брате-близнеце, напоминающем «безумного буйного божка, похищенного у расы дегенератов». Своего спутника он ведет на поводке как ручного монстра — в качестве примера участи, на которое, сами того не ведая, обрекает себя большинство людей. В сущности, выбор у человечества невелик — либо Судья, либо Идиот, но всякому так или иначе уготовано место в танце. Маккарти намекает, что человек всегда будет чужаком в зловещих бесконечных пространствах природы. У травы, камня и или песчинки больше значения, ведь они лишены самовластной воли и наивного стремления навязать себя миру. Подлинное же движение происходит в неведомых, запредельных сферах, законы которых никому ни познать, ни изменить не под силу. Человек оказывается лишь проводником, не имеющим никакой внутренней сути, даже если он тешит себя иллюзиями об обратном.