мальчик на скалах

Фигура писателя и одного из последних подлинных искателей приключений Сильвена Тессона захватывает умы — и правильно делает. Недавно нам с Даниилом Житеневым довелось побеседовать с отчаянным французом в рамках презентации его книжки «Столпы моря», где звучали имена Эрнста Юнгера, Симоны Вейль, Пьера Мака-Орлана и прочих, а теперь близится еще одно мероприятие, посвященное этому небольшому, но бодрому, обветренному, просоленному морями и обжаренному солнцем, как рука старого пирата, тексту. Самого автора там не будет, но оно и к лучшему, ничто не сдержит ваши буйные интерпретации, если вы, конечно, решитесь поучаствовать и приобретете билеты. 26 июля в 12:00 в московском баре Leveldva обсудим «Столпы моря» на книжном клубе «Правил жизни» с контент-директором издания Григорием Тумановым. Билеты берите тут, если осмелитесь.

Криспина Гловера я впервые приметил во много раз поминаемом мной фильме 1986 года River’s Edge (в рамках промо которого он, прийдя на шоу Дэвида Леттермана в парике и туфлях на платформе, подскочил и попытался пнуть ведущего каблуком), и где он играет эксцентричного подростка-психопата, творящего необъяснимую дичь. Это амплуа он пронес через всю свою карьеру не только в большом Голливуде (играл отца главного героя в фильме «Назад в будущее»), но и в собственном кино. Эпизоды с ним становились заметной частью некоторых прекрасных фильмов. Без его появления в роли измазанного углем истопника поезда, подсевшего к главному герою, чтобы испуганно и веско сообщить: «Я бы не доверял ничему, написанному на клочке бумаги», «Мертвец» Джармуша сильно бы просел. А новеллу из «Диких сердцем», где он играет помешанного на Рождестве кузена Делла по прозвищу Jingle Dell, многие считают лучшим, что есть в фильме, и я бы очень хотел узнать, о чем они толковали с Дэвидом Линчем на съемочной площадке. Недавно Виталий Витальевич напомнил, что Криспин Гловер еще и режиссер, а перечень снятых им кинолент сам звучит как поэма: «Что это такое?», «Прекрасно! Все прекрасно!» и «Нет! ТЫ НЕ ПРАВ. Или: жуткое действие на расстоянии». Фильмов этих не должно быть в записи ни в каком виде, ибо Гловер путешествует с ними и организует показы, которые превращаются в перфоманс, но первый, если постараться, можно найти в сетях интернета. Я ссылку на него давать не буду, потому что поиск и просмотр такого материала — из области тех удовольствий, ответственность за которые субъект принимает после долгой прогулки и двух стаканов воды с валерьянкой. В этом фильме, кстати, в роли линчуемого негра снялся культовый контр-культурный деятель Адам Парфи, который на мой вкус несколько бестолковая фигура, однако его книга «Культура времен Апокалипсиса» содержит довольно возмутительное по нынешним временам эссе Гловера. Но тут я хотел бы поделиться клипом, который смотрю уже четыре дня подряд и не могу остановиться. Это видео на песню с альбома актера под еще одним примечательным названием «The Big Problem ≠ The Solution. The Solution = Let It Be». Один этот трек, как мне кажется, стоит половины дискографии Xiu Xiu.

Как отличающийся сверхбыстрой реакцией на вызовы времени, спустя десять дней отвечаю на донатный вопрос, который пропустил на стриме. С издательством Kongress W Press меня познакомил премного уважаемый автор канала свет в августе через книгу Харри Крюза «Детство, биография места», увлекательную и прекрасно изданную вещицу, которая хорошенько меня развлекла. Хоть я уже и был знаком с примерами американской брутальной фольклористики, но этот роман подействовал как в свое время «Сказки дядюшки Римуса». Герой с раннего детства хлебнул лиха, потерял отца, чуть не обварился в котле вместе со свиными тушами, заболел полиомиелитом и его ноги скрючило так, что пятки вывернулись к бедрам. Но все эти лишения, умещенные в один квадрат очень бедной, очень суровой, но, как это бывает у американцев, какой-то эдемской земли, где в каждом доме будто бы проведена прямая линия к доброму Богу-сказочнику, кажутся не лишениями вовсе, а отрезками на пути к вечному уюту и благоденстви. Крюз скупо сцеживает слова, как если бы не выпускал изо рта зубочистки, и это клинт-иствудовское обаяние сопровождает вас на протяжении всего рассказа. Прочел я эту книгу почти год назад, но до сих пор помню, как старая негритянка, приготовив детям на ужин голову опоссума, отправилась закапывать его глаза в землю. «Ты ешь поссума, ты носишь его глаза, — сказала она, сидя на корточках возле только что выкопанной небольшой ямки». В общем, чудеса, жуть и морок, которые у нас рождаются исключительно из духа какого-нибудь переполненного продуктами с истекшим сроком годности холодильника в загаженной коммуналке, там обитают на просторах кукурузных полей, затерянных ферм, патрулируемых усталыми мулами, и дорог из золотого кирпича. А чтобы как следует это уяснить, рекомендую к просмотру фильм музыканта, выступающего в жанре мистического кантри, по имени Джим Уайт «Searching for the Wrong-Eyed Jesus», где, среди прочих удивительных персонажей, возникает и Харри Крюз.

СПб — билеты еще есть. 22 июля — Цоколь 2.0. https://bnd.lc/0qPDa

внеурочный стрим проведем в максимально расслабленной позе, как будто присели передохнуть у огонька в прерии после тяжелого дня, наполненного приключениями, за разговорами об американской литературе (см. рисунок) и обсуждением светских сплетен, будут вознесены гимны дождливой погоде и прелести владения несколькими плащами, а также развернут подробный алгоритм того, как следует держаться, если летние выходные угнетают вас своей бескомпромиссностью. сегодня, в 19-30 МСК https://youtube.com/live/KbS0d7nLgRA?feature=share задать вопрос: https://www.donationalerts.com/r/kesperanski https://t.me/decheance/1279

2 июля проведем онлайн-встречу с Сильвеном Тессоном! Площадкой для разгвора с французским писателем, путешественником и одним из самых ярких современных авторов литературы странствий станет пространство, которое как нельзя лучше подходит покорителю «столпов моря», — скалодром Tengu’s. За тридцать лет Тессон объехал мир на велосипеде, пересек Гималаи пешком, прожил полгода в одиночестве на берегу Байкала, искал снежного барса в Тибете, а в своей новой книге «Столпы моря» рассказал о многолетней экспедиции к прибрежным скалам-останцам — стекам, которые он считает символами свободы, одиночества и сопротивления времени. Поговорим о внутренней автономии, культе достижений, скуке, философии укоренения, природе и городе как источниках опыта, а также о том, где сегодня проходят границы человеческой свободы. Участники: Сильвен Тессон (онлайн) — французский писатель, путешественник, лауреат премий Медичи и Ренодо. Константин Сперанский — писатель, журналист, модератор. Даниил Житенёв — главный редактор издательства Silene Noctiflora, модератор. Игорь Матюшин — почетный профессор МГЛУ, кандидат филологических наук, переводчик. Встреча проводится при поддержке Французского института в России. → 2 июля, 19:30, скалодром Tengu’s, вход свободный по регистрации. Всех гостей просим прийти за 15 минут до начала.

Вот что бывает с человеком, который решает отбросить все атрибуты социального становления и суррогатные активности, семья, дом, карьера, и приступает к главному — в кошмарном напряжении жизненных сил спору с собственной судьбой. Двадцати с чем-то летний Корнелиус Саттри не уловил намеки отца, что миром правят те, кто готов «взять на себя ответственность за управление им» — предприниматели, юристы, чиновники — и избрал жизнь деклассированного элемента, живет в сквотированном плавучем домике на берегу грязной речки, где удит рыбу и без особого энтузиазма меняет ее у рыночных торговцев на деньги, а те пропивает. Городок Ноксвилл в юго-восточном штате Теннесси — местечко адское, настоящая преисподняя, во всяком случае, в тех его окрестностях, где обитает Саттри. Там своя жизнь, по-своему уютная, обездоленные, сумасшедшие, забулдыги, тряпичники, игроки, отщепенцы всех мастей проживают ее как привыкли, равные сами себе, поплевывая под ноги, чокаясь с заходящим солнцем самопальным виски. Все они чисты душой, необузданны, но непорочны, хотя самый крайний в очереди на своеобразную святость и был уличен в половом сношении с арбузами. Саттри среди них, но чужак, пару раз у него спрашивают, правда ли он ходил в колледж, но относятся как к родному, только вот им в этой жизни ничего не светит, а он ведет себя как Будда, который все не может забыть, что когда-то был царевичем. Один из этих бедолаг, без конца готовящийся к встрече с Богом, обещает задать ему один вопрос: «Ты зачем меня вообще тут в эти кости играть втянул? Я ничего в них сообразить так и не смог». Саттри пытается понять за всех и параллельно убегает от преследующего его двойника — смутного отражения из мира мертвых, возникающего то в разломах стекла на помойке, то в глазах бродячего слепца. Это 50-е, и есть соблазн опознать в герое какого-нибудь битника, который просто принял роскошь время от времени просыпаться в собственной блевоте за так называемую свободу, но Саттри толком ничего не выбирает, а только без конца удирает и пытается понять, есть он или нет его. В один из эпизодов побега его заносит в леса и горы, где герой впервые прочувствованно проживает ощущение бытия в самом себе. Ближе к финалу приключений, в разговоре с призраком, возникающим в свете лампы, он формулирует свое кредо: последние и первые страдают одинаково, все души — одна душа, и не только во мраке смерти, и все получают равный процент с одного скорбного векселя. Так, гонимый через бесчувственные, бесплодные долины собственного удела, герой с собой если не примиряется, то понимает, что другого пути, кроме своего, у него нет. В «Саттри» проваливаешься кувырком, как в древнюю ночь, как в сонную бездну. Язык романа являет чудовищную силу и библейскую мощь. Он буквально создан из земли и плоти, судьбы и страха. Над книгой Маккарти работал двадцать лет и именно она, видимо, до конца пути питала его силы для последующих текстов. В маленьком, затерянном городке, в жизнях никчемного отребья разворачивается трагедия всего человечества, живых и мертвых. Сам Ноксвилл стоит на границе между мирами и сквозь обитателей социального дна бьет могучий запредельный свет. Для мертвых смерти нет, ее носят в себе живые, как один из героев носит залегшую у него во лбу пулю, которая однажды и убьет его, и роман со всей своей кипящей мощью обрушивается на читателя, чтобы вкрутить в истомленное и избалованное сознание эту мысль. Беспрестанно качающийся как на волнах, кишащий, цветущий и разлагающийся мир этот вдруг застывает в моменты редкого покоя — это негр отхлебывает из бутылки, сидя в свете фонаря перед лавкой, «как будто ждал, чтоб та открылась», Саттри растягивается у себя в рыбацком домике на шконке или индеец поедает приготовленное им черепашье рагу «торжественно, немо, благопристойно». Несмотря на весь смрадный яд и беспросветный ад, в который погружены эти безымянные, беспутные отверженные, они все-таки есть без всяких оговорок, и каждое проплывающее сквозь и мимо во всей своей величавой бренности мгновение они проживают с такой же тщательностью, с которой цедят глоток дрянного пойла.

Послушайте свежеиспеченный сингл от группы макулатура — непринужденный бубнеж этот хорошо ляжет на занесенные свалявшимся тополиным пухом городские виды, и ничего не будет обещано, кроме мимолетности. https://band.link/favoritechoes

Мучительно и медленно, то изнывая от однообразия механического злодейства, то вдруг, как вспышке молнии, поражаясь внезапно открывающейся перспективе, уходящей куда-то в космические пределы, продвигаешься через территорию северо-запада Мексики середины XIX века в компании головорезов, из которых ни один не обладает тщательно прописанным характером, но каждый воплощает собой часть некоей неумолимой воли даже не к злу, как противному от добра выбору, а — к подавлению, выхолащиванию во имя абсолютной негативности. Роман «Кровавый меридиан» Кормака Маккарти предъявляет эту негативность в действии, равно как и дает ее теоретическое обоснование — устами неунывающего солдата удачи по имени Судья Холден, похожего одновременно на младенца и на чудовище. Персонаж тяжелой судьбы Малец, с которого начинается повествование, после серии злоключений отправляется с группой опасного отребья на охоту за индейскими скальпами, которые в цене у мексиканского правительства. По дороге они грабят, убивают, насильничают и все это в некоей дурной, лишь с незначительными нюансами повторяемой бесконечности. Ничего удивительного, что роман вышел в благословенном 1985-м, когда вестернами уже увлечь было некого, Маккарти полагает, что в эпоху появления персональных компьютеров и сладких грез о переливающемся огоньками будущем, мало что изменилось с той поры, как по пепельной пустыне гулял лихой человек с кольтом и в ожерелье из отрезанных ушей. Из той породы людей, которая, как сказано в книге, не представляет собой ничего наводящего на мысль, что колесо уже изобретено. Действительно, на фоне вызывающего ужас гротескного полотна, которое неутомимо ткет в своем романе Маккарти, любые достижения человеческой цивилизации кажутся нелепыми химерами, усмешкой обреченного сознания. Никто из охотников за скальпами не задумывается ни над смыслом творимого ими, ни над назначением сотворенного, кроме Мальца, который просто сопротивляется существованию, и Судьи Холдена, внезапно разражающегося перфомансами, где жутко намешана прагматичность естествоиспытателя с поэтичностью пророка. Оказавшись у развалин древней индейской цивилизации, с мефистофелевской снисходительностью он пускается в рассуждения: «В мире заведено, что все цветет, распускается, умирает, но в делах человеческих нет постоянного упадка, и полдень самовыражения человека уже свидетельствует о грядущей ночи. На пике достижений иссякает дух его. Его меридиан, зенит достигнутого, есть одновременно и его помрачение, вечер дней его. Он любит игры? Пусть играет, но что-то ставит на карту. То, что вы здесь видите, эти руины, которым дивятся племена дикарей, разве это, по-вашему, не повторится? Повторится. Снова и снова. С другими людьми, с другими сыновьями». Все встреченные им диковинки, приметы тайн или красот мира, фигурки людей или животных, Судья Холден заносит в записную книжку, но не чтобы сберечь, а чтобы навсегда стереть память об их существовании. «Все сущее в творении, о чем я не знаю, существует без моего на то согласия», — заявляет он. Судья даже не главарь банды и не неформальный лидер — прочие, предельно земные персонажи, относятся к нему с опасливым недоверием. Родную душу он находит только в прибившемся к ним от циркового антерпренера луноликом идиоте, практически своем брате-близнеце, напоминающем «безумного буйного божка, похищенного у расы дегенератов». Своего спутника он ведет на поводке как ручного монстра — в качестве примера участи, на которое, сами того не ведая, обрекает себя большинство людей. В сущности, выбор у человечества невелик — либо Судья, либо Идиот, но всякому так или иначе уготовано место в танце. Маккарти намекает, что человек всегда будет чужаком в зловещих бесконечных пространствах природы. У травы, камня и или песчинки больше значения, ведь они лишены самовластной воли и наивного стремления навязать себя миру. Подлинное же движение происходит в неведомых, запредельных сферах, законы которых никому ни познать, ни изменить не под силу. Человек оказывается лишь проводником, не имеющим никакой внутренней сути, даже если он тешит себя иллюзиями об обратном.

Читал (впервые) «Лолиту» и не мог не заметить сходства между лирическим героем Лимонова и Гумбертом. Эстетская самодержавная обсессивность, неприкаянность, упрямое творение собственного мифа. Самоубийственная сексуальность, используемая как инструмент отрицания жизни. Гумберт сильно больше страдал от неизбежной близости общества и его исповедь выражает не отвращение к женщине, как сформулировал сам Лимонов, а отвращение ко всему человечеству. Еще одна точка сходства, связавшая все смутные подозрения, — поэзия. Где-то Лев Данилкин писал, что лимоновские стихи наследуют капитану Лебядкину из «Бесов» («любви пылающей граната лопнула в груди Игната»), может быть, оно и так, но когда я прочитал вот это творение Гумберта, тоже не лишенное некоторого непричесанного кривляния, не мог отделаться от мысли, что это буквально Лимонов периода моего любимого «Сосед англичанин надел кожух»: Моя боль, моя Долли! Был взор ее сер И от ласок не делался мглистей. Есть духи - называются Soleil Vert... Вы что, из Парижа, мистер? (…) Патрульщик, патрульщик, вон там, под дождем, Где струится ночь, светофорясь... Она в белых носках, она — сказка моя, И зовут ее: Гейз, Долорес.

Закончил «Тоннель» Уильяма Гэсса — невиданно топкий текст, невыносимый и прекрасный. Преодоление его было сопряжено со всевозможными мучениями, нравственными, гигиеническими и просто механическими, которые самые тяжкие. За присест я едва превозмогал страниц 20, постоянно отвлекаясь, перечитывая по два-три раза один абзац. Это был великолепный опыт, где напряжение усилия, как будто напрасно тащишь какой-то исполинский кусок искореженного металла, сменялось нечаянной благодатью, блестящими образцами насыщенной, чувствительной прозы, или язвительной и едкой, или мелодичной и гипнотической. Чтение этой книги — настоящее приключение, трепещешь как былинка внутри поля с очень сильным инфернальным напряжением. Не даром Гэсс давал указания оформителям, чтобы текст производил впечатление «весомого и осязаемого куска тьмы». Читатель поселяется в голову, если не монстра, то весьма несимпатичного персонажа, который, будучи беззастенчивым циником и самоупоенным развратником, говорит от имени века, отсчитывающего себя с крушения нацизма и дальше уже не разворачивающегося в какой-либо определенной последовательности, а значит принципиально не завершаемого, то есть, от имени всех, кто появился в вечном настоящем и, как уверен герой, профессор Колер, с рождением своим опоздал. Таких людей он причисляет к «Партии Разочарованной Публики», изображения ее вымпелов открывают роман, и каждая их часть помечена определенным цветом, символизирующим «зависть», «обиду», «скаредность», «леность», «медлительность», «жалость к себе» и другие «бездеятельные умонастроения и эмоции». Вместо предисловия к труду «Вина и невиновность в гитлеровской Германии», Колер начинает писать что-то вроде «Записок Мальте Лаурдиса Бригге» — имя Рильке в романе возникает часто, а его фигура обладает для героя мифическим значением, напоминая о времени, когда поэзия была жизнью — некую изощренную исповедь, где пускается в историософские рассуждения, вспоминает детство в пыльной глубинке Среднего Запада, высмеивает коллег, презирает жену и тоскует об утраченной любви. Возможно, все описываемое, разве что, кроме воспоминаний детства, уж слишком они прочувствованные и жуткие, это буквально плод больного воображения глубоко увязшего в кресле помешанного интеллигента, запутавшегося в играх собственного сознания как паук в паутине. Сознание это предъявляет себя во всей своей отвратительной мощи, с подавляющей интенсивностью, кажется, что этот помешавшийся жрец, не спуская с лица дьявольской усмешки Достоевского, читает бесконечный приговор любому, кто окажется свидетелем его существования. «Если вы меня видите — вы виновны». Колер постоянно повторяет, что в юности он «оставил поэзию ради истории». Об этом он явно жалеет, но вынужден мстить, как поэзии (сочиняя похабные стишки, лимерики), так и истории — всячески опровергая правомочность существования этой дисциплины. Копать, зарыться в землю было для него единственным вариантом побега, буквально доисторическим. Поэзий живет не Колер, а сам текст «Тоннеля» с его убаюкивающим, потусторонним ритмом, подземного течения, какого-нибудь журчащего в аду ручья. В оригинале это ощущается полнее (вот сам Гэсс читает отрывок), но и перевод Максима Немцова отчасти передает. Многое роднит «Тоннель» с «Благоволительницами» Джонатана Литтела — романы буквально ставят одни и те же вопросы, рассказывают о последствиях одного и того же кошмара. Только там, где Литтел держится за историческую достоверность, чтобы показать, как из нее открываются двери к сюрреалистическому безумию, Гэсс ставит под вопрос саму возможность докопаться до куда-либо. Тоннель, возможно, тоже фикция, потому что тоннель это ход. Предельно реальны, и простираются в бесконечность, лишь его темные закоулки, тупики, каверны и впадины.

Подъезжаю к Петербургу, где предстоит основательно готовиться к концертам макулатуры: 28 мая в СПб и 30 мая в Москве. Будут крепкие выступления с двухгитарной свирепостью плюс пара редко исполняемых песен. Конец мая обещает быть холодным, но в жемчужной серости неба скрыта бесконечность оттенков, а в реп-гимнах макулатуры сосредоточенная чувственность переползает в экстатическую медитативность (что бы эта белиберда ни значила). Билеты, кажется, ещё можно урвать вот тут: https://makulatura.ticketscloud.org

Мой любимый сюжет в поп-песнях называется как и композиция прекрасной группы Another Sunny Day — I’m in love with a girl who doesn't know I exist. И пока я не услышал Моррисси, у которого практически все об этом, были только два трека — Creep Radiohead и Teenage Dirtbag группы Wheatus, названный в какой-то рецензии эмо-панк хитом для колледж-радио. Из этих двух я выбирал второй и не только потому, что никогда не понимал и не любил Радиохэд, а потому что, полностью совпадая по внутреннему ощущению с героями, все-таки хотел не жалостливо гундеть как Том Йорк, что «I don’t belong here…», а хотя бы какого-то угара, который там присутствовал не только когда гитары взбрыкивали в припеве, а и на семантическом уровне, как объяснил вокалист группы Wheatus, послание для неведомой барышни было такое: «Пойдем на концерт Айрон Мейден со мной, если хочешь, а если нет, то go fuck yourself, я хотя бы могу отрываться в стиле рок один у себя в комнате». Выход этого трека как-то совпал с моими последними классами и окончанием школы, так что я, бывало, приходил домой после скучнейших вечеров в стиле дворовой провинциальной алкоромантики, и круге на пятом-шестом уже начинал подвывать припеву. Teenage Dirtbag сделалась моим гимном на тот период, когда все ровесники слушали Тату и группу Звери. Мощно же я удивился, когда услышал, как в сериале Generation Kill (от создателя «Прослушки» Дэвида Саймона) ее ностальгически напевают американские морпехи, медленно проезжая по иракской пустыне. Но это не все киносвязи — само слово dirtbag, то есть «отброс» или «заморыш», вокалист взял из статьи в журнале Rolling Stone о ритуальном убийстве, случившемся в 1984 году в лесу на Лонг Айленде, когда бравировавший своим сатанизмом подросток, известный в этих местах как Король Кислоты, напал на своего знакомого с ножом. Отчасти по следам этого мрачного события в 1987 вышел фильм River’s Edge, где одну из своих первых ролей исполнил Киану Ривз, и после просмотра которого понимаешь, откуда растут ноги у Gummo и у всего этого сгущеного американского адского фрик-шоу с трейлерами, лачугами и психопатами под пивом на скоростях. Но в песне, к счастью, ничто об этом не напоминает, наоборот, она играла на титрах к глуповатой, но трогательной подростковой комедии под незамысловатым названием «Лузер» в главной роли с еще одним человеком, которому я обязан сопровождением своего пубертата, Джейсоном Биггсом.

О деде своем Петре Митрофановиче недостаточно много говорю здесь, а я сохранил более-менее человекообразный облик почти исключительно благодаря его воспитанию. Ему я обязан представлению об исторической перспективе и о том, что себя из нее изъять невозможно; он впервые подвел к понимаю понятий судьбы, семьи, родины. Без этого меня бы к нынешнему дню окончательно пожрало собственное невоздержанное и капризное эго. В этом году деду исполнится 110 лет. Всякий раз, когда мы виделись, он травил какую-нибудь фронтовую байку, которых хватало — он ушел на фронт в 1942 году, командовал артиллерийским расчетом на Курской дуге, прошел всю Украину и отбыл по ранению, полученному под занавес Ясско-Кишеневской операции в августе 44-го. До моего вступления в нигилистический период, из которого я до сих пор выбираюсь, виделись мы часто. Мне повезло быть рядом с прожившим героическую жизнь человеком, в котором знание того «как правильно» оставалось ничем не замутненным. Умер он, когда мне было 15. Откуда-то он знал, что если посеять семена даже в самого безнадежного идиота, какие-то всходы они дадут. В его старом, кургузом пальто цвета пасты дешевой шариковой ручки я позднее ходил на митинге под флагами с серпом и молотом, но это немного другая история. У нас была великая эпоха. С праздником Победы!

«Боль — это пошлина от первого до последнего вздоха. Строгий отец, суровая школа, голод, нужда, а также отчаяние в ночи. Все это вызывает внутреннюю теплоту из неисчерпаемого. (…) Христиане всегда знали это. Смерть термодинамической теплоты не может испугать их; для них она свидетельствует о бренности мира. Внутренняя теплота остается неприкосновенной. Отсюда неслыханное мужество во времена, когда они были великими, вплоть до пуритан, гугенотов и пиетистов. При этом они боязливы; и это их укрепляет». Вильфлинген, 12 января 1969 года / Эрнст Юнгер «Семьдесят минуло»

Побывал в Кемерово с коротким визитом по случаю юбилея мамы, ей исполнилось 85 лет. Она ведет запредельно аскетический и одновременно гротескный образ жизни. Не пользуется посудой, ест прямо из пластиковой чаши от блендера, где с добавлением воды перемалывает хлеб, яблоко, яйцо. Зато не выбрасывает очередную подложку от, например, зефира, потому что планирует ее однажды приспособить для пункта перемещения очисток и объедков, прежде чем они (тщательно перебранные и учтенные) отправятся в утиль. Но это довольно расточительный сценарий, ибо подложка от зефира имеет довольно высокоорганизованную структуру, поэтому ее можно отложить на тот день, когда случай застанет врасплох и приготовленные к временному перемещению отходы не найдут себе лучшего посредника. Обреченным как-то не пристало кататься в кабриолете. Поэтому используются обрывки, ошметки бесплатных газет с рекламным спамом двадцатилетней давности — «Техносила — праздник калькуляции!», но и те в исключительных случаях, поэтому нет такой поверхности, что не была бы завалена газетами, они разрослись по дому как особый сорт прожорливого гриба, что исполняет какую-то жуткую ламбаду, победоносно колыхаясь в тени. Они представляют собой как бы бастион перед беспощадностью пытающегося застать врасплох будущего момента. Мама пытается усидеть посреди этого на табуретке, силясь упредить этот самый момент, но это как бежать наперегонки с разогнавшимся грузовым составом. Она все повторяет свою любимую присказку: «Время-то уходит, время уходит», и не может сидеть спокойно, внимание теряет после доли секунды — даже привычная картинка как будто ускользает из-под взгляда. Пытаюсь приучить ее к чтению или хотя бы неподвижному сиденью на пять-десять дыхательных циклов и вспоминаю себя в возрасте, скажем, лет десяти — я существовал примерно в таком же режиме, только без заслонки в виде бытовых отходов и без устойчивого понятия «времени», меня просто раздирало во все стороны безотчетное стремление к нулевому состоянию сознания и первобытный ужас перед ним.

«Страсть никоим образом не делает жизнь насыщеннее, как в это верят подростки; она, как раз наоборот, есть своеобразная пустая и опустошающая сила. Да, в самом деле, это горькое опустошение, разорение разума, лишенного всякой широты, помешательство сосредоточенного на одном образе воображения — и вот в этом состоянии мир исчезает, „другие“ перестают существовать, нет больше ни ближних, ни обязательств, ни сковывающих уз, ни земли, ни неба: мы одиноки перед тем, что любим. „Мы оставили свет, а свет нас“. Это экстаз, бегство вглубь от всех сотворенных вещей». Дени де Ружмон, «Любовь и Запад»

Не знаю, как у вас, а у меня разнообразные случаи вторжения в эфир, типа инцидента Макса Хэдрума, атаки хакеров или сбои в настроенной программе передач вызывали чувство, похожее на утробный ужас. В детстве особенно пугали так называемые «проверки систем оповещения» службой по чрезвычайным ситуациям, с потусторонним скрежетом врывавшиеся в теле- или радиоэфир посреди бела дня. Сфере медиа я доверял и доверяю полномочия избавления от тревоги, ведь она не просто развлекает, а развлекает предсказуемо. Но что если возможно обратное — и не ведущий прогноза погоды вдруг спустит штаны и начнет хлестать себя по заду мухобойкой, а я заговорю как спортивный комментатор или персонаж мыльной оперы? Подобное происходит в «Белом шуме» Дона Делилло, вышедшем больше сорока лет назад, но не потерявшем свежести, недаром Ноа Баумбах экранизировал его в 2022 году, видимо, после горестных раздумий, вызванных ковидной изоляцией. Роман в типичном ситкомовском сеттинге разворачивает историю американского семейства: чудаки-родители охвачены жаждой консьюмеризма и страхом смерти, а всезнайки-дети разговаривают фразами из рекламных роликов и познавательных передач. (Так я в детстве невпопад повторял как заведенный вступление Петросяна к «Смехопанораме»: «„Я спешу посмеяться над всем, иначе мне пришлось бы заплакать“, Пьер Огюстен Бомарше»). Повествование идет от лица главы семейства, университетского преподавателя по имени Джек Глэдни, специализирующегося на гитлер-стадиз. Взрослый состоявшийся мужчина за пятьдесят, внезапно впадает в ступор при самых банальных житейских ситуациях, и ни с того, ни с сего начинает вопрошать: «Неужели это правда? Зачем я это сказал? Что это значит?». Эти внезапные вспышки самосознания ни к чему не ведут. Герой так и остается внутри помехи, смутно чувствуя тревожные ее колебания, не будучи в силах их разглядеть. Однажды Джек обнаруживает, что супруга принимает таинственные таблетки, чтобы заглушить страх смерти. Но вместить мысль о собственной конечности им мешает собственная карикатурность. Вечером они собираются с едой у телевизора, бесконтрольные желания укрощают в супермаркете. Все это под воздействием слоганов с коробок хлопьев, звонков слушателей в эфире на радио. Это притягательный и конформный мир американской глубинки, где жизнь разыгрывается по правилам телепостановки, а экзистенциальные вопросы всплывают в голове как рекламные перебивки. Хочется, чтобы вечно длился этот прекрасный и дурной сон, как повтор любимого сериала, неизменно опьяняющий чувством ирреальности и сказочной неуловимости. «Я жду не дождусь, чтобы меня ублажили, одурачили», — признается герой. Маленький городок Блэксмит постоянно занят подготовкой к некоему часу икс, когда придется спасаться, выживать, прятаться. Объявление об опасности, доносящееся из репродукторов, перемежающееся мелодичным звоном, легко спутать с призывом купить шампунь по акции. Делилло лишен разоблачительного пафоса, хотя текст и сработан как ядовитый памфлет. Его герои симпатичные и комичные, у них живые, подлинные страхи. Это беспомощные обыватели, воспитанные страстью к переключению каналов в слепой тяге к бесконечному празднику, как если бы можно было бегать с одного банкета на другой. Не понимая толком, кто они и чего хотят, себя они списывают с мерцающих вымышленных персонажей, но совпадение никогда не бывает полным. Они есть — и их нет. Они живут оплаченной в кредит мечтой, им всего всегда будет мало. Любой свой поступок или рассуждение они готовы отыграть назад. Отсюда легковесность самых пронзительных их интуиций, но не ироническая, а просто инфернально-марионеточная. «Я подошел к лестнице, сел на верхнюю ступеньку и вгляделся в свою ладонь. Сколько еще не сделано. Каждое слово, каждый поступок — бисерина в великолепном орнаменте мироздания. Даже моя собственная, ничем не примечательная ладонь, испещренная перекрестными изгибами и штрихами выразительных линий, карта всей моей жизни — и та могла бы на долгие годы стать объектом чьего-нибудь изучения и удивления, смешанного с восторгом. Космология против пустоты».

Дорогие искатели увеселений! Обращаю ваше внимание, что вот уже сейчас в Москве и Петербурге пройдут выступления нашего блестящего маэстро Феликса Бондарева в рамках неизгладимого проекта RSAC. Рассказывают, что одно посещение такого концерта приносит больше волн удовольствия, чем килограмм зефирок или четыре плитки шоколада. Билетами можно обзавестись на rsactour.ru

Как говорится, «разблокированы» прелести обладания библиотечным билетом — получил во временное пользование две жемчужины американского постмодернизма. До сих пор не могу поверить, что стал тем, кого эта область влечет, но как-то все завертелось. С книгой «Тоннель», например, началось с прослушивания четырех выпусков радиопередачи под названием Bookworm, где гостем был Дэвид Фостер Уоллес. Мне понравился стиль въедливого ее ведущего Майкла Сильверблатта, он показал себя искушенным читателем, да и по интонациям можно установить, что ничто кроме книг его в мире не интересует (есть у него беседа и с Зебальдом), а меня всегда воодушевляла подобная страсть, хотя сам я слишком малодушен, чтобы в нее низвергнуться. Я мигом понял, что мне делать, когда прочел, что «Тоннель» Уильяма Гэсса Сильверблатт назвал «самой прекрасной, сложной и тревожной» книгой, что выходила в его время, и что читал он ее четыре с половиной раза, и что таит она «меланхолию, ужас и стоическое сочувствие к тому, что мы называем человеческим уделом». Бывает, когда в определенном порядке составленные буквы начинают плясать перед глазами, как будто опознавшие хозяина котята. Вот так и случилось в случае с «Тоннелем». Я пока его не читал, но уже знаю, что будет. К «Белому шуму» я тоже пришел тропами ДФУ, который считал Дона Делилло ближайшим по духу автором, давно за ним гонялся. Книга выходила у нас единственный раз — в невообразимом теперь 2003 году, а доставшийся мне экземпляр, вероятно, был так затрепан, что его заново переплели в библиотеке. Странным образом «Тоннель» и «Белый шум» объединяет не только титулы «оглушительных», «окончательно закрывающих темы» и «расставляющих все точки» и т.д. романов, но еще и что оба ведутся от лица университетских преподавателей, специализирующихся на истории нацизма. Вероятно, эта деталь обладает некоторым сверхзначением, но я, если позволит этикет, вернусь к ней как-нибудь попозже.