мальчик на скалах

«Я с удовольствием живу пешеходом. Меня не купишь. Я демократичен, и очень люблю скромные забегаловки, где стоят едят, там мне приятно. Я голые комнаты люблю». «Надо жить свои минуты одному, сидеть за столом, пить чай — писать глупые свои мысли, и это есть жизнь, а не есть она в столкновении с другими людьми, когда нечего делать. Не уноси себя — Лимонов — держи себя дома».

Эдуард Лимонов, 28 лет, из книги дневников 1971 года «Я не хочу быть простым человеком»

Пора встречать новую звезду UFC, непобежденный проспект Томми Макмиллен вчера выдал зарубу, претендующую на бой года, спустя только два месяца, как нокаутировал своего предыдущего оппонента. Молодой разухабистый боец из команды Тима Уэлча и Шона О’Мэлли с повадками Диазов, он и сам себя называет их третьим братом. Он так же как будто никогда не устает и, как последний бой показал, может отряхнуться после почти полного аута, его стиль непредсказуем, а прессинг неукротим. Можно быть уверенным, что засиживаться на скамейке запасных Макмиллен не будет.

Русский рэп это убогая симуляция, и каждый бедолага, в нее вовлеченный, считает себя кем-то непомерным, говорят, есть там свои Лермонтов и Пушкин, а вот Даня Порнорэп, когда изобретал свой гениальный тейк «Паша Техник — это ты», пожалуй, воображал себя Есениным, который чумазому крестьянину объясняет «кто такое Ленин». Эта патогенная микрофлора породила соответствующую школу критики, больше всего напоминающую партийную или сектантскую, только с весьма расплывчатыми критериями в отсутствии идеологии. Наверное, главное, чтоб «качало», что бы это ни значило. Я не против рэпа как инструмента, одна песня Кинчева «Тоталитарный рэп» 89 года круче всего, что спел за свою карьеру Хаски, и едва ли не единственный, по-моему, кто с этим инструментом обращается так, чтобы это можно было воспринять без испепеляющего стыда, это Слава КПСС, в этом смысле он действительно единственный рэпер. Когда так называемые коллеги по цеху нагрузили себя сверхценностями, ни смысла, ни назначения которых не понимают, не стыдно назваться и рэпером, если при этом можешь оставаться собой. Но Даня Порнорэп этого патологически не чувствует, для него рэп это какая-то священная абстракция вроде прав человека. Надо бы ему объяснить, что рэпа нет, и тогда все эти чумоходы в просторных одеждах с позолоченными рюшками, или как там выглядит современный артист этого жанра, окажутся теми, кто они есть — клоунами, посвятившими свою жизнь мелкой, нелепой, бессмысленной суете.

Наконец можно перестать делать вид, что нравятся фильмы какого-нибудь Чарли Кауфмана и прочая потливая нервозность, и дать волю чувствам. Второй сезон «Джентльменов» Гая Ричи просто как елей, не хочется, чтобы это вообще заканчивалось. Утиная охота, стеганные куртки, учтивые манеры, боксеры, аристократы, которым надоело каяться, Кая Скоделарио. Есть и безупречно разыгранный острый сюжет, куда без него, но так роскошен каждый кадр и так хороши отдельные реплики в жанре искусства жизни — о гравировке старинных ружей и превосходстве французского вина — что можно просто листать его как великолепный альманах.

В ближайшую субботу ожидается моднейшее мероприятие в новоиспеченном книжном магазине «Озеро». Поговорим с великим и уважаемым Леонидом Юзефовичем про тексты о путешествиях, какие они бывают, как пишутся и зачем читаются. Я, как обычно, затяну волынку, что не люблю никуда ездить и вообще выходить из дома. Все будет в рамках презентации журнала «Номер», собравшего под одной обложкой некоторое количество маститых авторов, от одного перечня имен которых глаза можно начать таращить, как Шварцнеггер в финале фильма «Вспомнить все». Есть там и вашего смиренного раба текст. Вход бесплатный, по регистрации, постарайтесь не промахнуться, нажимая на соответствующие кнопки.

Закончил «Германтов», и закономерно вспомнился посвященный Прусту рассказ Варлама Шаламова, герой которого читает на Колыме как раз этот том эпопеи, в которой яблоку упасть негде от обилия герцогинь. Представляю, какими глазами смотрел он, уже переживший самые невероятные лагерные ужасы, на многостраничные описания светских бесед, во время которых герой романа выслушивает зубодробительные пассажи о генеалогии европейской аристократии, «попивая шато д’икем и смакуя ортоланов». Однако, как пишет Шаламов, он был счастлив читать Пруста, он ему был «дороже сна» — нужно было успеть вернуть хозяину, которому книга пришла в посылке с «брюками гольф» и другими несообразными тому миру вещами. Но Пруст исчез, украла близкая подруга героя для оборотистого фельдшера, заразившего ее, как выяснится позднее, сифилисом — на Колыме своя светская жизнь и своя аристократия. Может показаться, что Пруст с его бесплотной прозой, раскинувшейся во все стороны, как уютная перина, в которой прозрачными, чистыми вечерами, вот такими, как сейчас, в начале осени, хочется, пошире растворив окно, утопать и нежиться, совсем не к месту на Колыме с ее колючей жутью. Но вся эта описываемая Прустом «роскошь чарующих разговоров, любезных жестов, несравненная словесная элегантность», не находящая себе достойного применения в праздной светской жизни, и потому рождающая у ее носителей, все еще благородных, но до нелепости ненужных в наступающее время, ужасную тоску и ничего больше, ретроспективно видится нам галантной суетой фигурок на черном фоне надвигающегося XX века, такой жалкой и трогательной, потому что от нее не осталось ни пушинки, все унеслось за границы досягаемого, куда-то, где обитают духи «Сказок Шахерезады», хотя у героев были прототипы, жившие на улицах и в домах, что стоят до сих пор, но почему-то кажется, что это истории о призраках, а значит и все реликвии, хранящие память, которой мы себя утешаем, тоже не незыблемы, и все в конечном итоге растает, кроме этого удивительного свечения из тысячу и один раз пропавшего измерения, но чтобы его увидеть и поймать, надо раскрыть книгу.

Оказывается, неделю назад умер прекрасный венгерский писатель Петер Надаш, «Книгу Воспоминаний» которого я прочел в начале этого года и она стала одним из моих главных потрясений. Без нее я вряд ли бы исполнился решимости до победного вгрызаться в Пруста, чем сейчас и занимаюсь и что объясняет некоторое затишье в этом канале. Герой «Книга Воспоминаний» тоже отдает предпочтение чувствам перед разумом и так же не уверен в последовательном воспроизведении некоего постоянного «я» с понятной цепочкой стимулов и реакций. Но вот тело, которое рассказчик Пруста уподоблял строптивому морскому чудищу, для Надаша становится таинственным и сложно устроенным инструментом познания. В этом различие подходов, там где у Пруста физические соприкосновения всегда оказываются разочаровывающими и в конечном итоге неуловимыми, невозможными для проживания, у Надаша тепло, запахи, таинственные излучения и вибрации тела — это просто животворная среда, это условия для оправдания существования, хранения и воспроизведения памяти. «Два встретившихся друг с другом тела означают гораздо больше, чем совокупность двух тел, ибо каждое из них, присутствуя в другом, означает больше того, что оно означает само по себе. Все мы рабы собственных и чужих тел, и можем означать больше того, что мы означаем, лишь в той степени, в какой свобода означает больше, чем рабство… И лучшим примером, доказывающим, что это именно так, может служить поцелуй».

Фигура писателя и одного из последних подлинных искателей приключений Сильвена Тессона захватывает умы — и правильно делает. Недавно нам с Даниилом Житеневым довелось побеседовать с отчаянным французом в рамках презентации его книжки «Столпы моря», звучали имена Эрнста Юнгера, Симоны Вейль, Пьера Мака-Орлана и прочих вдохновляющих фигур, а теперь близится еще одно мероприятие, посвященное этому небольшому, но бодрому, обветренному, просоленному морями и обжаренному солнцем, как рука старого пирата, тексту. Самого автора там не будет, но оно и к лучшему, ничто не сдержит ничьи буйные интерпретации. 16 августа в 12:00 в московском баре Leveldva обсудим «Столпы моря» на книжном клубе «Правил жизни» с контент-директором издания Григорием Тумановым. Билеты берите тут, если осмелитесь.

Перечитал спустя семь лет «Серотонин», и если тогда он мне показался бестолковой чередой унылых столкновений, да еще и с публицистической подоплекой, и я бездумно назвал его самым неудачным романом Уэльбека, то сейчас убедился, что он запросто может занять призовое место после «Возможности острова», а по глубоко трагическому гуманистическому пафосу вообще сойти за непревзойденный. Поначалу кажется, что мы оставлены на произвол какого-то отвратительного дегенерата, мало того, что он буржуа из верхней прослойки среднего класса, который ни в чем не нуждается, а зовут его Флоран-Клод Лабруст (впрочем, по поводу своего имени он и сам охотно иронизирует), так он еще и стрижен бобриком. Но, двигаясь в этой малоприятной компании по пребывающим в упадке городам и весям Франции, мы наполняемся к герою странным сочувствием: его депрессивный бубнеж льется так утешительно, что хочется, чтобы он еще и какой-нибудь футбольный матч в качестве отступления прокомментировал, только бы не останавливался. Современным модным веяниям, экоосознанности, зож-экзальтации и соцдем-кретинизму Флоран-Клод сопротивляется как может. В каждом отеле он выводит из строя датчики дыма, чтобы курить в номере, и саботирует раздельный сбор мусора. Может быть, локомотив прогресса неостановим, но наш герой хотя бы побьет пару окон. Прощаясь с упованиями молодости, он посещает немногочисленный круг знакомых, которых застает в разной степени отчаяния. Не решается он приблизиться только к той, чью любовь по собственной вине потерял, и наблюдает за ее жизнью издалека, взвешивая возможность ворваться с помощью снайперской винтовки. Впрочем, герой не был бы уэльбековским, если бы каждый свой акт не скреплял флегматичным пожатием плеч и не сопровождал бы саркастическими умозаключениями, ради которых во многом мы и собрались: «цивилизация умирает просто от усталости и отвращения к самой себе», «все сами запускают механизм своего несчастья, повернув ключ до отказа», «с возрастом стремление к общественной жизни снижается, рано или поздно признаешься себе, что закрыл тему», «будь у Паскаля декодер SFR, он бы запел по-другому». Серотонин — камень преткновения, точка, где жизнь отступает перед судьбой. Через многие тексты Уэльбека проходит мысль, что человек не властен перед отмеряющими ему срок биохимическими процессами. Но есть что-то пострашнее — роковой изъян в сердцевине природы, вызванный божественным проклятием, изгнанием из Рая. Люди все дальше от самой памяти об этом, так сказать, событии, но какие-то болезненные всполохи в кромешной ночи их существования не дают им покоя. И если человек былых времен, какой-нибудь Руссо или Паскаль, как бы глубоко ни переживал он свое одиночество перед бесконечностью, все же был ограничен строгими рамками века, то нынешний, беспутный и уязвимый индивид поставлен лицом к абсолютному безвременью, где чем обреченность попыток погони за счастьем явственнее, тем призывнее подмигивают неоном источники ложной надежды. «Сегодня я понимаю точку зрения Христа, его постоянное возмущение ожесточением сердец: людям даны все знаки, но они не принимают их в расчет. Неужели правда я еще и жизнь должен отдать за этих несчастных? Неужели правда нельзя без таких наглядных аргументов? Похоже на то», — этой невиданно чистой мольбой о милосердии Уэльбек заканчивает книгу, создававшую впечатление одной из своих самых нигилистических и циничных.

Фигура писателя и одного из последних подлинных искателей приключений Сильвена Тессона захватывает умы — и правильно делает. Недавно нам с Даниилом Житеневым довелось побеседовать с отчаянным французом в рамках презентации его книжки «Столпы моря», где звучали имена Эрнста Юнгера, Симоны Вейль, Пьера Мака-Орлана и прочих, а теперь близится еще одно мероприятие, посвященное этому небольшому, но бодрому, обветренному, просоленному морями и обжаренному солнцем, как рука старого пирата, тексту. Самого автора там не будет, но оно и к лучшему, ничто не сдержит ваши буйные интерпретации, если вы, конечно, решитесь поучаствовать и приобретете билеты. 26 июля в 12:00 в московском баре Leveldva обсудим «Столпы моря» на книжном клубе «Правил жизни» с контент-директором издания Григорием Тумановым. Билеты берите тут, если осмелитесь.

Криспина Гловера я впервые приметил во много раз поминаемом мной фильме 1986 года River’s Edge (в рамках промо которого он, прийдя на шоу Дэвида Леттермана в парике и туфлях на платформе, подскочил и попытался пнуть ведущего каблуком), и где он играет эксцентричного подростка-психопата, творящего необъяснимую дичь. Это амплуа он пронес через всю свою карьеру не только в большом Голливуде (играл отца главного героя в фильме «Назад в будущее»), но и в собственном кино. Эпизоды с ним становились заметной частью некоторых прекрасных фильмов. Без его появления в роли измазанного углем истопника поезда, подсевшего к главному герою, чтобы испуганно и веско сообщить: «Я бы не доверял ничему, написанному на клочке бумаги», «Мертвец» Джармуша сильно бы просел. А новеллу из «Диких сердцем», где он играет помешанного на Рождестве кузена Делла по прозвищу Jingle Dell, многие считают лучшим, что есть в фильме, и я бы очень хотел узнать, о чем они толковали с Дэвидом Линчем на съемочной площадке. Недавно Виталий Витальевич напомнил, что Криспин Гловер еще и режиссер, а перечень снятых им кинолент сам звучит как поэма: «Что это такое?», «Прекрасно! Все прекрасно!» и «Нет! ТЫ НЕ ПРАВ. Или: жуткое действие на расстоянии». Фильмов этих не должно быть в записи ни в каком виде, ибо Гловер путешествует с ними и организует показы, которые превращаются в перфоманс, но первый, если постараться, можно найти в сетях интернета. Я ссылку на него давать не буду, потому что поиск и просмотр такого материала — из области тех удовольствий, ответственность за которые субъект принимает после долгой прогулки и двух стаканов воды с валерьянкой. В этом фильме, кстати, в роли линчуемого негра снялся культовый контр-культурный деятель Адам Парфи, который на мой вкус несколько бестолковая фигура, однако его книга «Культура времен Апокалипсиса» содержит довольно возмутительное по нынешним временам эссе Гловера. Но тут я хотел бы поделиться клипом, который смотрю уже четыре дня подряд и не могу остановиться. Это видео на песню с альбома актера под еще одним примечательным названием «The Big Problem ≠ The Solution. The Solution = Let It Be». Один этот трек, как мне кажется, стоит половины дискографии Xiu Xiu.

Как отличающийся сверхбыстрой реакцией на вызовы времени, спустя десять дней отвечаю на донатный вопрос, который пропустил на стриме. С издательством Kongress W Press меня познакомил премного уважаемый автор канала свет в августе через книгу Харри Крюза «Детство, биография места», увлекательную и прекрасно изданную вещицу, которая хорошенько меня развлекла. Хоть я уже и был знаком с примерами американской брутальной фольклористики, но этот роман подействовал как в свое время «Сказки дядюшки Римуса». Герой с раннего детства хлебнул лиха, потерял отца, чуть не обварился в котле вместе со свиными тушами, заболел полиомиелитом и его ноги скрючило так, что пятки вывернулись к бедрам. Но все эти лишения, умещенные в один квадрат очень бедной, очень суровой, но, как это бывает у американцев, какой-то эдемской земли, где в каждом доме будто бы проведена прямая линия к доброму Богу-сказочнику, кажутся не лишениями вовсе, а отрезками на пути к вечному уюту и благоденстви. Крюз скупо сцеживает слова, как если бы не выпускал изо рта зубочистки, и это клинт-иствудовское обаяние сопровождает вас на протяжении всего рассказа. Прочел я эту книгу почти год назад, но до сих пор помню, как старая негритянка, приготовив детям на ужин голову опоссума, отправилась закапывать его глаза в землю. «Ты ешь поссума, ты носишь его глаза, — сказала она, сидя на корточках возле только что выкопанной небольшой ямки». В общем, чудеса, жуть и морок, которые у нас рождаются исключительно из духа какого-нибудь переполненного продуктами с истекшим сроком годности холодильника в загаженной коммуналке, там обитают на просторах кукурузных полей, затерянных ферм, патрулируемых усталыми мулами, и дорог из золотого кирпича. А чтобы как следует это уяснить, рекомендую к просмотру фильм музыканта, выступающего в жанре мистического кантри, по имени Джим Уайт «Searching for the Wrong-Eyed Jesus», где, среди прочих удивительных персонажей, возникает и Харри Крюз.

СПб — билеты еще есть. 22 июля — Цоколь 2.0. https://bnd.lc/0qPDa

внеурочный стрим проведем в максимально расслабленной позе, как будто присели передохнуть у огонька в прерии после тяжелого дня, наполненного приключениями, за разговорами об американской литературе (см. рисунок) и обсуждением светских сплетен, будут вознесены гимны дождливой погоде и прелести владения несколькими плащами, а также развернут подробный алгоритм того, как следует держаться, если летние выходные угнетают вас своей бескомпромиссностью. сегодня, в 19-30 МСК https://youtube.com/live/KbS0d7nLgRA?feature=share задать вопрос: https://www.donationalerts.com/r/kesperanski https://t.me/decheance/1279

2 июля проведем онлайн-встречу с Сильвеном Тессоном! Площадкой для разгвора с французским писателем, путешественником и одним из самых ярких современных авторов литературы странствий станет пространство, которое как нельзя лучше подходит покорителю «столпов моря», — скалодром Tengu’s. За тридцать лет Тессон объехал мир на велосипеде, пересек Гималаи пешком, прожил полгода в одиночестве на берегу Байкала, искал снежного барса в Тибете, а в своей новой книге «Столпы моря» рассказал о многолетней экспедиции к прибрежным скалам-останцам — стекам, которые он считает символами свободы, одиночества и сопротивления времени. Поговорим о внутренней автономии, культе достижений, скуке, философии укоренения, природе и городе как источниках опыта, а также о том, где сегодня проходят границы человеческой свободы. Участники: Сильвен Тессон (онлайн) — французский писатель, путешественник, лауреат премий Медичи и Ренодо. Константин Сперанский — писатель, журналист, модератор. Даниил Житенёв — главный редактор издательства Silene Noctiflora, модератор. Игорь Матюшин — почетный профессор МГЛУ, кандидат филологических наук, переводчик. Встреча проводится при поддержке Французского института в России. → 2 июля, 19:30, скалодром Tengu’s, вход свободный по регистрации. Всех гостей просим прийти за 15 минут до начала.

Вот что бывает с человеком, который решает отбросить все атрибуты социального становления и суррогатные активности, семья, дом, карьера, и приступает к главному — в кошмарном напряжении жизненных сил спору с собственной судьбой. Двадцати с чем-то летний Корнелиус Саттри не уловил намеки отца, что миром правят те, кто готов «взять на себя ответственность за управление им» — предприниматели, юристы, чиновники — и избрал жизнь деклассированного элемента, живет в сквотированном плавучем домике на берегу грязной речки, где удит рыбу и без особого энтузиазма меняет ее у рыночных торговцев на деньги, а те пропивает. Городок Ноксвилл в юго-восточном штате Теннесси — местечко адское, настоящая преисподняя, во всяком случае, в тех его окрестностях, где обитает Саттри. Там своя жизнь, по-своему уютная, обездоленные, сумасшедшие, забулдыги, тряпичники, игроки, отщепенцы всех мастей проживают ее как привыкли, равные сами себе, поплевывая под ноги, чокаясь с заходящим солнцем самопальным виски. Все они чисты душой, необузданны, но непорочны, хотя самый крайний в очереди на своеобразную святость и был уличен в половом сношении с арбузами. Саттри среди них, но чужак, пару раз у него спрашивают, правда ли он ходил в колледж, но относятся как к родному, только вот им в этой жизни ничего не светит, а он ведет себя как Будда, который все не может забыть, что когда-то был царевичем. Один из этих бедолаг, без конца готовящийся к встрече с Богом, обещает задать ему один вопрос: «Ты зачем меня вообще тут в эти кости играть втянул? Я ничего в них сообразить так и не смог». Саттри пытается понять за всех и параллельно убегает от преследующего его двойника — смутного отражения из мира мертвых, возникающего то в разломах стекла на помойке, то в глазах бродячего слепца. Это 50-е, и есть соблазн опознать в герое какого-нибудь битника, который просто принял роскошь время от времени просыпаться в собственной блевоте за так называемую свободу, но Саттри толком ничего не выбирает, а только без конца удирает и пытается понять, есть он или нет его. В один из эпизодов побега его заносит в леса и горы, где герой впервые прочувствованно проживает ощущение бытия в самом себе. Ближе к финалу приключений, в разговоре с призраком, возникающим в свете лампы, он формулирует свое кредо: последние и первые страдают одинаково, все души — одна душа, и не только во мраке смерти, и все получают равный процент с одного скорбного векселя. Так, гонимый через бесчувственные, бесплодные долины собственного удела, герой с собой если не примиряется, то понимает, что другого пути, кроме своего, у него нет. В «Саттри» проваливаешься кувырком, как в древнюю ночь, как в сонную бездну. Язык романа являет чудовищную силу и библейскую мощь. Он буквально создан из земли и плоти, судьбы и страха. Над книгой Маккарти работал двадцать лет и именно она, видимо, до конца пути питала его силы для последующих текстов. В маленьком, затерянном городке, в жизнях никчемного отребья разворачивается трагедия всего человечества, живых и мертвых. Сам Ноксвилл стоит на границе между мирами и сквозь обитателей социального дна бьет могучий запредельный свет. Для мертвых смерти нет, ее носят в себе живые, как один из героев носит залегшую у него во лбу пулю, которая однажды и убьет его, и роман со всей своей кипящей мощью обрушивается на читателя, чтобы вкрутить в истомленное и избалованное сознание эту мысль. Беспрестанно качающийся как на волнах, кишащий, цветущий и разлагающийся мир этот вдруг застывает в моменты редкого покоя — это негр отхлебывает из бутылки, сидя в свете фонаря перед лавкой, «как будто ждал, чтоб та открылась», Саттри растягивается у себя в рыбацком домике на шконке или индеец поедает приготовленное им черепашье рагу «торжественно, немо, благопристойно». Несмотря на весь смрадный яд и беспросветный ад, в который погружены эти безымянные, беспутные отверженные, они все-таки есть без всяких оговорок, и каждое проплывающее сквозь и мимо во всей своей величавой бренности мгновение они проживают с такой же тщательностью, с которой цедят глоток дрянного пойла.

Послушайте свежеиспеченный сингл от группы макулатура — непринужденный бубнеж этот хорошо ляжет на занесенные свалявшимся тополиным пухом городские виды, и ничего не будет обещано, кроме мимолетности. https://band.link/favoritechoes

Мучительно и медленно, то изнывая от однообразия механического злодейства, то вдруг, как вспышке молнии, поражаясь внезапно открывающейся перспективе, уходящей куда-то в космические пределы, продвигаешься через территорию северо-запада Мексики середины XIX века в компании головорезов, из которых ни один не обладает тщательно прописанным характером, но каждый воплощает собой часть некоей неумолимой воли даже не к злу, как противному от добра выбору, а — к подавлению, выхолащиванию во имя абсолютной негативности. Роман «Кровавый меридиан» Кормака Маккарти предъявляет эту негативность в действии, равно как и дает ее теоретическое обоснование — устами неунывающего солдата удачи по имени Судья Холден, похожего одновременно на младенца и на чудовище. Персонаж тяжелой судьбы Малец, с которого начинается повествование, после серии злоключений отправляется с группой опасного отребья на охоту за индейскими скальпами, которые в цене у мексиканского правительства. По дороге они грабят, убивают, насильничают и все это в некоей дурной, лишь с незначительными нюансами повторяемой бесконечности. Ничего удивительного, что роман вышел в благословенном 1985-м, когда вестернами уже увлечь было некого, Маккарти полагает, что в эпоху появления персональных компьютеров и сладких грез о переливающемся огоньками будущем, мало что изменилось с той поры, как по пепельной пустыне гулял лихой человек с кольтом и в ожерелье из отрезанных ушей. Из той породы людей, которая, как сказано в книге, не представляет собой ничего наводящего на мысль, что колесо уже изобретено. Действительно, на фоне вызывающего ужас гротескного полотна, которое неутомимо ткет в своем романе Маккарти, любые достижения человеческой цивилизации кажутся нелепыми химерами, усмешкой обреченного сознания. Никто из охотников за скальпами не задумывается ни над смыслом творимого ими, ни над назначением сотворенного, кроме Мальца, который просто сопротивляется существованию, и Судьи Холдена, внезапно разражающегося перфомансами, где жутко намешана прагматичность естествоиспытателя с поэтичностью пророка. Оказавшись у развалин древней индейской цивилизации, с мефистофелевской снисходительностью он пускается в рассуждения: «В мире заведено, что все цветет, распускается, умирает, но в делах человеческих нет постоянного упадка, и полдень самовыражения человека уже свидетельствует о грядущей ночи. На пике достижений иссякает дух его. Его меридиан, зенит достигнутого, есть одновременно и его помрачение, вечер дней его. Он любит игры? Пусть играет, но что-то ставит на карту. То, что вы здесь видите, эти руины, которым дивятся племена дикарей, разве это, по-вашему, не повторится? Повторится. Снова и снова. С другими людьми, с другими сыновьями». Все встреченные им диковинки, приметы тайн или красот мира, фигурки людей или животных, Судья Холден заносит в записную книжку, но не чтобы сберечь, а чтобы навсегда стереть память об их существовании. «Все сущее в творении, о чем я не знаю, существует без моего на то согласия», — заявляет он. Судья даже не главарь банды и не неформальный лидер — прочие, предельно земные персонажи, относятся к нему с опасливым недоверием. Родную душу он находит только в прибившемся к ним от циркового антерпренера луноликом идиоте, практически своем брате-близнеце, напоминающем «безумного буйного божка, похищенного у расы дегенератов». Своего спутника он ведет на поводке как ручного монстра — в качестве примера участи, на которое, сами того не ведая, обрекает себя большинство людей. В сущности, выбор у человечества невелик — либо Судья, либо Идиот, но всякому так или иначе уготовано место в танце. Маккарти намекает, что человек всегда будет чужаком в зловещих бесконечных пространствах природы. У травы, камня и или песчинки больше значения, ведь они лишены самовластной воли и наивного стремления навязать себя миру. Подлинное же движение происходит в неведомых, запредельных сферах, законы которых никому ни познать, ни изменить не под силу. Человек оказывается лишь проводником, не имеющим никакой внутренней сути, даже если он тешит себя иллюзиями об обратном.

Читал (впервые) «Лолиту» и не мог не заметить сходства между лирическим героем Лимонова и Гумбертом. Эстетская самодержавная обсессивность, неприкаянность, упрямое творение собственного мифа. Самоубийственная сексуальность, используемая как инструмент отрицания жизни. Гумберт сильно больше страдал от неизбежной близости общества и его исповедь выражает не отвращение к женщине, как сформулировал сам Лимонов, а отвращение ко всему человечеству. Еще одна точка сходства, связавшая все смутные подозрения, — поэзия. Где-то Лев Данилкин писал, что лимоновские стихи наследуют капитану Лебядкину из «Бесов» («любви пылающей граната лопнула в груди Игната»), может быть, оно и так, но когда я прочитал вот это творение Гумберта, тоже не лишенное некоторого непричесанного кривляния, не мог отделаться от мысли, что это буквально Лимонов периода моего любимого «Сосед англичанин надел кожух»: Моя боль, моя Долли! Был взор ее сер И от ласок не делался мглистей. Есть духи - называются Soleil Vert... Вы что, из Парижа, мистер? (…) Патрульщик, патрульщик, вон там, под дождем, Где струится ночь, светофорясь... Она в белых носках, она — сказка моя, И зовут ее: Гейз, Долорес.

Закончил «Тоннель» Уильяма Гэсса — невиданно топкий текст, невыносимый и прекрасный. Преодоление его было сопряжено со всевозможными мучениями, нравственными, гигиеническими и просто механическими, которые самые тяжкие. За присест я едва превозмогал страниц 20, постоянно отвлекаясь, перечитывая по два-три раза один абзац. Это был великолепный опыт, где напряжение усилия, как будто напрасно тащишь какой-то исполинский кусок искореженного металла, сменялось нечаянной благодатью, блестящими образцами насыщенной, чувствительной прозы, или язвительной и едкой, или мелодичной и гипнотической. Чтение этой книги — настоящее приключение, трепещешь как былинка внутри поля с очень сильным инфернальным напряжением. Не даром Гэсс давал указания оформителям, чтобы текст производил впечатление «весомого и осязаемого куска тьмы». Читатель поселяется в голову, если не монстра, то весьма несимпатичного персонажа, который, будучи беззастенчивым циником и самоупоенным развратником, говорит от имени века, отсчитывающего себя с крушения нацизма и дальше уже не разворачивающегося в какой-либо определенной последовательности, а значит принципиально не завершаемого, то есть, от имени всех, кто появился в вечном настоящем и, как уверен герой, профессор Колер, с рождением своим опоздал. Таких людей он причисляет к «Партии Разочарованной Публики», изображения ее вымпелов открывают роман, и каждая их часть помечена определенным цветом, символизирующим «зависть», «обиду», «скаредность», «леность», «медлительность», «жалость к себе» и другие «бездеятельные умонастроения и эмоции». Вместо предисловия к труду «Вина и невиновность в гитлеровской Германии», Колер начинает писать что-то вроде «Записок Мальте Лаурдиса Бригге» — имя Рильке в романе возникает часто, а его фигура обладает для героя мифическим значением, напоминая о времени, когда поэзия была жизнью — некую изощренную исповедь, где пускается в историософские рассуждения, вспоминает детство в пыльной глубинке Среднего Запада, высмеивает коллег, презирает жену и тоскует об утраченной любви. Возможно, все описываемое, разве что, кроме воспоминаний детства, уж слишком они прочувствованные и жуткие, это буквально плод больного воображения глубоко увязшего в кресле помешанного интеллигента, запутавшегося в играх собственного сознания как паук в паутине. Сознание это предъявляет себя во всей своей отвратительной мощи, с подавляющей интенсивностью, кажется, что этот помешавшийся жрец, не спуская с лица дьявольской усмешки Достоевского, читает бесконечный приговор любому, кто окажется свидетелем его существования. «Если вы меня видите — вы виновны». Колер постоянно повторяет, что в юности он «оставил поэзию ради истории». Об этом он явно жалеет, но вынужден мстить, как поэзии (сочиняя похабные стишки, лимерики), так и истории — всячески опровергая правомочность существования этой дисциплины. Копать, зарыться в землю было для него единственным вариантом побега, буквально доисторическим. Поэзий живет не Колер, а сам текст «Тоннеля» с его убаюкивающим, потусторонним ритмом, подземного течения, какого-нибудь журчащего в аду ручья. В оригинале это ощущается полнее (вот сам Гэсс читает отрывок), но и перевод Максима Немцова отчасти передает. Многое роднит «Тоннель» с «Благоволительницами» Джонатана Литтела — романы буквально ставят одни и те же вопросы, рассказывают о последствиях одного и того же кошмара. Только там, где Литтел держится за историческую достоверность, чтобы показать, как из нее открываются двери к сюрреалистическому безумию, Гэсс ставит под вопрос саму возможность докопаться до куда-либо. Тоннель, возможно, тоже фикция, потому что тоннель это ход. Предельно реальны, и простираются в бесконечность, лишь его темные закоулки, тупики, каверны и впадины.