Химера жужжащая

Имеет ли право творец взять классический текст и обойтись с ним, как обходились авторы рыцарского романа, барочной оперы, ироикомических поэм, далее везде? Безусловно. Имеет ли право публика фраппироваться и напихать творцу в коринфский шлем всего, чего пожелает? Безусловно и оба как-то заняты Здесь нужно сказать, что довольно долго мне приходилось смотреть все вариации на тему текстов из списков чтения для первого-второго курса, потому что дети смотрели, и потом на экзамене мои старшие коллеги недоумевали, с чего котяты вещают про Брисеиду, дочь Приама, и атнашения Беовульфа с матерью Гренделя?.. а никакой забористой травы, просто кино сняли нам на радость. Честная попса и комиксы — это даже весело: Кракен, там, в гавани Аргоса, король Артур, благословляющий на смертном одре любовь Гвиневры и Ланселота, и т.п. Это как усы и очки пририсовать классику в учебнике, дело понятное. Но Одиссей с ПТСРом, заедающий лотосом травму — это уже другое. Я тут посмотрела промо-интервью Нолана, где он говорит, что на первый-то взгляд гомеровские герои от нас очень далеки, но чем дольше с ними взаимодействуешь, тем больше видишь, как мы похожи; вечные темы, да, written in the stars. Когда такое несли котяты на первом колловиуме, вопросов к ним не было: школьная программа за плечами, большой русский роман, автор поднимает вечные темы, чему нас учит эта книга, что делать, кто виноват куды бечь. Но когда эту шарманку заводят взрослые люди, можно предполагать, что они ничему за взрослую жизнь не выучились, или, о боги, желают собрать бабла с тех, кто не выучился. У всякой "вечной темы" есть время, место и обстоятельства рождения; да, и про Родину, и про любовь, и вообще у всех. И если переодевать современников с современной картиной мира в современных головах богами и героями, то не надо стесняться, пусть поют контртенором в кружевах, пусть Кракен в Аргосе, а Персей, сын Посейдона и американской домохозяйки, едет в летний лагерь полубогов. Потому что иначе Одиссей, который в одиссею угодил ровно за то, что себя не стыдился ни в чём, схлопывается и Одиссеем быть перестаёт. Если, цик­лоп, из смерт­ных людей кто-нибудь тебя спро­сит, Кто так позор­но тебя осле­пил, то ему ты отве­тишь: То Одис­сей, горо­дов раз­ру­ши­тель, выко­лол глаз мне, Сын он Лаэр­та, име­ю­щий дом на Ита­ке ска­ли­стой. Нет, если кто хочет посмотреть на состаренную настоящую бронзу, послушать в IMAX, как мачта гнётся и скрыпит, и сандалии, тоже настоящие, поглядеть, кто ж ему запретит.

Всё думала: не пропустить — и опомнилась уже в третьем часу, пропустив двадцатое. Заболталась, отвлеклась, просочиняла, ну как так можно!.. Ведь был день рожденья Лозинского, он родился сто сорок лет и один день назад, 8 июля (20 по новому стилю) 1886 года. Я привычно говорю, что Михаил Леонидович — бог, от него сияние исходит, и эта привычность несколько сглаживает остроту любви и восхищения, которые сияние, исходящее от МЛ, породило во мне однажды и рождает всякий раз при соприкосновении. Он был наделён тем абсолютным — не хочется произносить высокопарное "поэтическим", скажем спокойнее — языковым, словесным слухом, который уважают даже поэты божественно-оголтелые, с магмой в голове и лавой во рту. Потому что есть одышка вдохновения, а есть свободное дыхание гармонии, простого верного порядка. И в "Гамлете" вдруг появляется "тишина" там, где у всех "молчание", "ни слова" и т.п., а в "Отелло" — "тревоги", в которое dangers оригинала проходит, не нагибаясь, пе-ре-во-дит-ся, как старинная переводная картинка, не наклейка, но та, на прозрачной кожице, сошедшей в воде с бумажной основы. Lose the name of action — теряют имя действия. Увидев и осознав это впервые, лет в двенадцать, я поймала, запомнила впечатление: слова просто преодолевают межъязыковую мембрану и остаются собой, теми же, сохраняют строй, смысл, пульс... и это стало называться "Лозинский". Уже потом любовь и восхищение обросли подробностями, уточнились, прорисовались по массиву подмалёвка. Гумилёв, говоривший, что инопланетянам, буде прилетят, надо показывать Лозинского как лучший пример человека; и до дрожи прекрасные "Пятистопные ямбы", посвящённые Лозинскому же. Ахматовское "Лозинька" и его в ответ: "Такого знака нет, но вам — можно". Чемодан книг, работа над Данте в проходной комнате без окна, "надо оставаться на посту", "надеюсь, на Петроградской" и вечный камертон, истинный север моего компаса: "Перевод тем ценнее, чем он объективнее", — при полном, ясном осознании, что тождество с оригиналом невозможно. И равенство тоже. За что я отдельно преклоняюсь перед Лозинским, так это за высокое смирение в работе. Быть линзой, доносить свет без искажений, не лезть в соперники автору, чего бы там ни говорил Жуковский. Не вставать на оригинал, чтобы прочесть себя прекрасного, но подставлять ему спину: полезай, пусть тебя увидят все. Кругловатую вчерашнюю дату я прошляпила, простите, Михаил Леонидович. Но я и в любой другой день скажу то же: Лозинский — бог, от него сияние исходит.

Напоминаю, что у меня есть отдельный канал со сказками. И там обновление.

Передаём лёгкую музыку — вернее, то, что получится, если взять за её основу простой советский канон Пахельбеля. О пользе хорошей школы, о чём же ещё.

К юбилею мы не успели, Смысловая 226 ещё не запустила сайт. Но, чтобы признаваться любимым в любви, вовсе не нужны даты и поводы. А Гофмана я люблю и детским сердцем, — как волшебника-крёстного, дядюшкиного приятеля — и разборчивым филологическим умом, и чем-то ещё, по-гофмановски неуловимым, но несомненным, без чего жизни нет. Спасибо Смысловой 226 за возможность о нём поговорить.

Во времена стародавние студенты писали лекции прямо вот от руки, и скачать было негде за отсутствием в природе интернетов. Соответственно, те, кто так и не дошёл до библиотеки и готовился по чужим конспектам, если вообще, приносили на экзамен сокровища, вроде памятника литературы итальянского Возрождения "Дикий Мирон" (это из "перловника" Дьяконовых, кажется), королевства бургундов, разрушенного цунами, Ореста, на которого напали именины, (это выслушала лично я) и т.п. Искусственный интеллект демонстрирует зайчатки разума подлинно человеческого: пишет, как услышал, если попалось незнакомое слово. Вот ему велели сделать субтитры к лекции, и он как только не называл бедных Хораса Уолпола, Энн Радклифф и Томаса Лава Пикока. Но "Мельмутский талиц", конечно, вне конкуренции.

У Doctrina et Nobiles вышла энциклопедия готики, курс кратких лекций о готической традиции от соборов до кино. Я там рассказываю, разумеется, о классическом готическом романе, о чём же ещё. Как некогда сказал один второкурсник, умоляя деканат позволить ему пересдачу в семестр, чтобы попасть ко мне в семинар: "У Катерины Борисовны ужасы, вдруг на будущий год не будет ужасов!". Будут, куда денутся.

У Ольги Миннибаевой вообще изумительные работы к "Алисе" — иллюстрациями их называть язык не поворачивается. Вдруг не видел кто, посмотрите.

Пора. Иллюстрация Ольги Миннибаевой.

Меня тут упрекнули, что я запостила молодого красивого Бретта не в пятницу. Исправляюсь. Это он же, как раз в тех же летах и примерно похожих, хоть и попозже, модах, что Холмс в классических новеллах, играет поклонника Элайзы Фредди Эйнсфорд-Хилла в "Моей прекрасной леди" (1964). Вот так и выглядел Холмс сэра Артура, извольте.

К предыдущему. Родословную классического детектива принято вести от "Убийства на улице Морг" Эдгара По. Это и в самом деле первый образчик чистого жанра, а Дюпен — первый гениальный расследователь в долгой череде умеющих шевелить серыми клеточками, не отрываясь от выращивания орхидей. Не сыщик, нет, он — плоть от плоти творца -энтузиаста романтиков, которому, в общем, всё равно, как взаимодействовать с мировой душой: посредством поэзии ли, музыки ли, театра, освободительной борьбы или, вот, игры ума и ассоциаций. Холмс тоже несёт в себе эти гены, отсюда его склонность к музыке и общий, как это называлось в викторианскую эпоху, артистизм натуры, но он ещё и профессионал-криминалист с навыками оперативной работы. Это, собственно, и делает его первым подлинным детективом-сыщиком мировой литературы, и Куприн, сказавший, что весь Конан Дойл со своим Холмсом укладывается в новеллу По, как в футляр, всё же несправедлив ни к сэру Артуру, ни к его герою. Однако у пишущих о детективе есть ещё и красивый обычай возводить историю жанра через голову Эдгара По к Софоклу и его трагедии "Эдип-царь". Почему нет: расследование же, герой ищет убийцу и находит его... а что убийцей оказывается он сам, так правил детективного жанра по Рональду Ноксу в Афинах не знали; оно и к лучшему. И, собственно, именно у Софокла мы впервые видим то, что можно назвать философией детектива: истина скрыта от людей, боги не говорят с ними прямо, изъясняясь туманными пророчествами и обиняками, но жестоко карают за неисполнение закона — незнание не освобождает от ответственности, да. Равновесие мирового закона нарушено, и человек должен его восстановить; Гамлет много позже очень жаловался на то, что эта обязанность досталась ему. А сыщики классического детектива не жалуются, нет, у них работа такая. И, берясь за эту работу, они вступают в особые отношения с мирозданием, становясь исполнителями воли богов. Сыщик встаёт там, где в античности стоял царь или жрец, он оказывается в отеческой роли по отношению к общине, он — ритуальный взрослый, наделённый и властью, и мудростью. А власть и мудрость в человеческой культуре принято ассоциировать с почтенным возрастом. Мавры "Песни о Роланде" уважительно говорят о своём противнике Карле, что ему "за двести лет", голова и борода его белы, как боярышник в мае... то, что историческому королю, ещё не императору, Карлу на тот момент едва тридцать, никого не волнует. Владыка, значит, старец. Поэтому два балбеса, отставной военный врач и студент-недоучка, которым и тридцати нет ко времени знакомства, — Холмсу по общему согласию исследователей то ли двадцать шесть, то ли прямо на днях исполнилось двадцать семь, Ватсон на годок-другой постарше — в кино, как правило, состаривались. Холмс в традиционном представлении не может быть несолидным, он эксцентричен, да, но это взрослая эксцентричность, почти жреческая. Мы пришли к нему за исправлением мира, он должен прогнать бабайку, конечно, он папа. А потом — бац, и романтиками же, открывшими для культуры ценность детства, заложенное взрывное устройство детонирует: взрослый перестаёт быть бесспорным авторитетом. Цивилизация начинает заискивать перед юностью и незрелостью: ах, они лучше нас, ах, они иной природы, ах, нам бы у них поучиться и т.д. И мистер Холмс стремительно молодеет, превращается запросто в Шерлока, у него обнаруживается насыщенная событиями юность, годы учения, далее везде, и вообще он начинает подозрительно напоминать Питера Пэна. Никто не хочет взрослеть, а Шерлоку можно, он же, здесь необходим курсив, не такой, как все. Мы сидим на высоком берегу, наблюдая эти приливы и отливы, и тихо думаем о том, что Шерлок Холмс Дойла мог позволить себе бросить университет и месяцами валяться на диване лишь потому, что был младшим сыном состоятельной семьи, а старшего при нём исполнял Майкрофт. Всё это, впрочем, не отменяет того, как смертельно хорош собой молодой Джереми Бретт, и желания увидеть Холмса в "Этюде" именно таким.

Джереми Бретт начал играть Холмса в 1984, уже в пятьдесят. А вот так Бретт выглядел, когда ему было столько, сколько Холмсу при знакомстве с Ватсоном. Вот и перечитайте "Этюд", держа в уме это лицо.

Сон разума, как известно, рождает сов и котиков; хоть Гойю спросите. А недостаток знаний — открытия. Под давешний ролик с прогулкой по Аверкампу пришёл комментарий по поводу мужика с сеном, который идёт вправо на переднем плане. Дескать, автор "эссе по ссылке" — это про мой старый пост о "Зимнем пейзаже" — не увидел самого главного, того, что "разрывает ткань обыденности", а ещё утверждает, что всё детство рассматривал картину!.. Вот так у автора вся оптика и настроена, детали перечисляет, а главного не видит и т.д. Мужик, между тем, скосил сухой камыш и несёт его домой, на пол постелить. Малый ледниковый период, отопление скудное, полы ледяные, их засыпают сухим тростником, потом накрывают ковром, кто побогаче, а кто победнее рогожей, или так. Ромео, помните, говорит, что танцевать не станет, let wantons light of heart tickle the senseless rushes with their heels, в переводе тщательной Щепкиной-Куперник "пусть беспечные танцоры камыш бездушный каблуками топчут"? Там дело летом происходит, но каменные полы всё равно засыпаны тростником, холодно иначе в тонкой танцевальной обуви. А косят зимой, потому что сухой, раз, без листьев, два, и подойти по льду легче, три. Кто-то на коньках катается, кто-то тростник косит, такая ткань обыденности. Целенькая, загляденье.

Рийксмюсеум, возлюбленный, приглашает прогуляться по "Пейзажу с катающимися на коньках" Аверкампа — как я гуляла всю жизнь.

Во второй сцене пятого действия "Гамлета" Горацио, глядя вслед Озрику, которого задразнил принц, говорит: This lapwing runs away with a shell on his head. Lapwing — это чибис, которые, согласно комментарию Мих. Мих. Морозова, начинают бегать, едва вылупившись из яйца, почему поверье и приписывает им головные уборы; к тому же тут намёк на шутовской колпак. В шекспировском авиарии чибис означает ещё и обман, и хитрые стратегии, поскольку уводит хищников от гнезда, быстро отбегая и подавая голос издали. Так, в "Мере за меру" Луцио/Лючио говорит о приёмах флирта with maids to seem the lapwing, в "Много шума из ничего" Беатриче крадётся подслушивать, припав к земле, like a lapwing, — в переводе Щепкиной-Куперник чибис заменён на пеночку, а то некрасиво девушке на чибиса походить — в "Комедии ошибок" Адриана говорит, что неверный муж, как чибис, отбегает далеко от гнезда. В наших переводах чибис бывал много кем. У Вронченко (1828): "Улетела птичка с скорлупой яичка". Полевой (1837) эту реплику Горацио вовсе выбросил. Кронеберг (1844): "Улетела птичка со скорлупкой яичка"; Загуляев (1861): "Улетел ещё не оперившийся птенчик".  А потом учёнейший Николай Христофорович Кетчер, в 1873 году переложивший "Гамлета" прозой, находит великолепное решение: "Полетела пигалица с скорлупой на голове". Пигалица — другое название чибиса, плюс дополнительное разговорное значение. С лёгкой руки Кетчера пигалица бегает у Маклакова (1880): "Однако ж эта пигалица побежала теперь со скорлупкою на голове"; у Месковского (1889): "Эта пигалица вылупилась из яйца со скорлупою на голове"; у Каншина (1893): "Настоящая он пигалица, вылетевшая из гнезда с остатками яичной скорлупы на голове"; у Аверкиева (1894): "Пигалица убежала со скорлупкой на голове"; у К.Р. (1912): "Побежала себе эта пигалица с яичной скорлупой на макушке"; у Радловой (1937): "Побежала пигалица с яичной скорлупой на головке"; у Кружкова: "Умчался, как пигалица со скорлупкой на голове". И, конечно, у Лозинского (1933), каноническое: Побежала пигалица со скорлупкой на макушке. Но некоторым переводчикам пигалица не нравится. У Соколовского (1881) читаем: "Он очень похож на грача с яичной скорлупой на голове", — Александр Лукич свой перевод называет "разъясняющим", но тут у него выходит какой-то Кэрролл, с вороном, похожим на письменный стол. Гнедич (1891) выбирает более понятный вариант: "Это цыплёнок с яичной скорлупой на голове". Россов птичку вообще отбрасывает (1907): "Умчался прирождённый шут". У Пастернака (1941): "Побежал, нововылупленный, со скорлупой на головке", — а теперь, пожалуйста, вслух со сцены. В прозаическом переводе Мих. Мих. Морозова (1954): "Этот чибис убегает со скорлупой на голове". У Раппопорта (1999): "Этот чибис убегает со скорлупой на шляпе". У Поплавского (2001) вообще: "Побежал выслуживаться дальше". У Чернова (2003): "Летит, как чибисёнок, со скорлупкой на темечке", у Пешкова (2003): "Чибис только что вылупился: скорлупа ещё на голове", у Цветкова (2010): "У этого птенца полскорлупы ещё на голове", у Лифшица (2017): "Запрыгал чибис — скорлупка на темечке". Между тем, пигалица — не единственное название чибиса в русских говорах. В Олонецкой губернии он пигалка и вьюха, в западных книгалка, в Рязанской пивик, во Владимирской луговка, в Костромской настовица, в Псковской и некоторых сибирских пиздрик и т.д. Есть где разгуляться переводчику и постановщику.

Солнцестояние.

Всё в русской литературе можно выкрутить до упора вправо, довести до абсурда, самопародии и разрушения — всё, кроме Пушкина. И дело не в совершенстве, о совершенстве можно спорить, дело в одновременной подвижности и упорядоченности, в структурной незамкнутости, которая всё вберёт и организует, сделает частью себя, продолжится. Дай Александру Сергеевичу хоть немецкую романтическую новеллу, хоть Вальтер-Скотта, хоть боярина Георгия, хоть бы, вот, и смартфон, освоит, присвоит, и всё заработает. С русским языком та же история. Всё обрастит префиксами и суффиксами, обустроит, пустит в дело. Прескриптивист, рыдающий о поруганной норме, по-человечески понятен, ему можно сочувствовать, у каждого из нас найдётся своё кофе, свой варик, от которого подёргивается багровой тьмой зрение, но язык возьмёт одно и отбросит другое, и так бесконечно, пока жив. За это ощущение подлинной жизни мы их так и любим, обоих, друг без друга немыслимых.

Сегодня день рожденья Йона Бауэра, которого я очень люблю. А эту акварель 1907 года, "В огромный мир", особенно.

В январе 2020 мы, утирая слёзы, вышибленные неурочным веденецким солнцем, искали возле Святой Маргариты мост, на котором стояла у Ходасевича синеглазая англичанка. И сошлись на том, что, скорее всего, вот этот, от аптеки к Пантелеймоновской церкви (да, я могу написать Сан-Панталон, но вы же первые захихикаете, как детсадовцы). Мостов в округе три, но один ведёт в не самый туристический квартал, у другого перила сплошь металлические, нет того серого камня, на который опиралась англичанка, а здесь — пожалуйста, и тебе виды, и тебе каменные тумбы ограждения. Зачем вообще взялись искать? ...Тогда-то Увидел я тот взор невыразимый, Который нам, поэтам, суждено Увидеть раз и после помнить вечно. На миг один является пред нами Он на земле, божественно вселяясь В случайные лазурные глаза. Но плещут в нем те пламенные бури, Но вьются в нем те голубые вихри, Которые потом звучали мне В сияньи солнца, в плеске черных гондол, В летучей тени голубя и в красной Струе вина. И поздним вечером, когда я шел К себе домой, о том же мне шептали Певучие шаги венецианок, И собственный мой шаг казался звонче, Стремительней и легче. Ах, куда, Куда в тот миг мое вспорхнуло сердце, Когда тяжелый ключ с пружинным звоном Я повернул в замке? И отчего, Переступив порог сеней холодных, Я в темноте у каменной цистерны Стоял так долго? Ощупью взбираясь По лестнице, влюбленностью назвал я Свое волненье. Но теперь я знаю, Что крепкого вина в тот день вкусил я — И чувствовал еще в своих устах Его минутный вкус. А вечный хмель Пришел потом. День рожденья Ходасевича нынче.

Сколько себя помню, один из надёжнейших источников счастья — бесцельное, вольное, внимательное шатание по Ленинграду/Петербургу. А с тех пор, как появились умные глазастые телефончики, можно ещё и поймать мгновение; у этого города они все прекрасны, и останавливать нужды нет, будет ещё. Вот, три дня в конце марта, когда я намотала по нему почти восемьдесят тысяч шагов. Уже скучаю, надо возвращаться. С днём рожденья, любимый.