Между The Rolling Stones и Достоевским

90. Цой тогда занятно, конечно, подметил. И вот я иду, и рядом со мной идут Я смотрю на них, мне кажется, это – дом мод Завтра.

И вот это «мы просто хотим послушать музыку» — на самом деле очень удобная позиция. Она позволяет прийти на фестиваль, посмотреть на чужую катастрофу как на кусок сетлиста, а в момент, когда она начинает говорить человеческим голосом и требовать внимания, возмутиться: зачем вы портите нам вечер? Мы же не за этим пришли. Мы пришли за песнями возле моря, красивыми мультиками на заднике, в конце концов за Деймоном Албарном, который почему-то должен оставаться мультяшным мужиком из Gorillaz, без до и без после, а не человеком, который всю жизнь в той или иной форме работает с политическим материалом. И еще желательно молчать. И в этом желании, с одной стороны, тоже ничего такого: профессия музыканта как будто не предполагает обязательного наличия политической позиции, нужно уметь петь (играть? создавать? You name it песни). С другой — с историей искусства в целом (и популярной музыки в частности) такое желание нихера не бьется. Да, Деймон Албарн все еще супербогатый цисгендерный гетеросексуальный мужик из Лондона, и где его родственники были в 1948-м, и get your Brits out, и вообще. Я никаких иллюзий по этому поводу не питаю, но живем с тем, что выдали. Да, часть аудитории научилась фильтровать смыслы так же ловко, как Spotify фильтрует рекомендации: вот это мне подходит, это добавим в плейлист summer vibes, а вот это слишком отчетливо напоминает, что за пределами площадки фестиваля существует реальность. Можно ли её не замечать? Да можно, конечно, кто ж запретит. Но претензия «чего они сюда пришли со своими флагами» звучит особенно прекрасно. Потому что они пришли ровно туда, где эти флаги и высказывания и должны быть: в пространство воспроизводства популярной культуры, где люди собираются вместе, где производится видимость, где сцена (пусть даже со всеми оговорками, что да, не всем; да, не так давно; да, эти люди нам могут не нравиться) дает голос тем, кого в других местах заставляют молчать. И если фестиваль не место для политики, как парламент не место для дискуссии, то я не очень понимаю: это место, а оно вообще где? А нас туда пустят? А Саша выйдет? А скиньте мячик?

На сете Gorillaz на Primavera Sound по случайному совпадению слева от меня стояли две русских (именно русских, а не русскоязычных, но это на самом деле не так важно, просто почему-то такие тезисы я чаще всего слышала именно от соотечественников) тетки в блузах и квохтали на тему «фестиваль не место для политики», «чё они сюда пришли со своими флагами» и «мы просто хотим музыку послушать» до тех пор, пока Араба Баргути на сцене не сменил собственно Деймон Албарн. Эти женщины бы еще на выступление Kneecap пошли с такими вводными. Оно как раз было следующим по расписанию. Здорово, конечно, жить в мире, где есть какая-то просто классная музыка, суть и смыслы которой никак не зависят от происходящего вокруг, но все разбивается о реальность, в которой такой музыки нет и никогда не было. Сам канон популярной музыки (и классической тоже, и культуры в принципе) — это результат культурного империализма, поэтому мы отдаем кучу денег, чтобы посмотреть на группу из Лондона, а не из, ну скажем, Уагадугу. Тезис о том, что канон этот такой не потому, что нам его Господь Бог послал, уже даже повторять как-то стыдно. Канон этот тем более не возникал в абсолютно стерильных условиях, где люди просто сидели, слушали красивые аккорды и не думали ни о войнах, ни о границах, ни о деньгах, ни о том, кто вообще имеет право выйти на сцену. Популярная музыка — это инфраструктура: кто записывает, кто издает, кто гастролирует, кому дают визы, кому дают сцены, кого включают в лайнапы, кого называют «голосом поколения», а кого — «слишком агрессивным», «неуместным» или «портящим праздник». Я работаю преимущественно с допотопным временем, у меня в названии диссертации есть словосочетание «периферийный музыкальный рынок». И он таковой не потому, что чем-то хуже англо-американского, мы тут не хорошесть сравниваем, а потому, что он за пределами ядра. Не сам же он за эти пределы выкатился. И когда кто-то говорит «я просто хочу слушать музыку», на человеческий язык это переводится как: «Песни, вроде, хорошие, но он поддерживает что-то на мой вкус не то». Речь не про некое «отсутствие политики», а про присутствие такой, которую человек привык не замечать, потому что она не бьётся с его собственным комфортом. Флаг Палестины на фестивале — это «политика». Антивоенное высказывание — «политика». А британская группа, играющая на недешевом европейском фестивале перед международной аудиторией, в рамках индустрии, построенной на английском языке, западных лейблах, глобальном туринге и неравном доступе к видимости и ресурсам, — это почему-то «просто музыка». И вот так сюрприз: это тоже политика, просто настолько нормализованная, что воспринимается как нечно само собой разумеющееся. Трава зеленая, небо синее.

91. Вот и горби-рокеры, по мнению лучших, были вне политики, ведь советский или антисоветский — какая разница? «Они жили параллельно системе».

92. В '87 году Александр Кутиков приехал в Японию и понял, в чем разница между западным и советским рок-н-роллом.

93. На годовщину смерти «новосибирской Патти Смит» (причем в статье – «Питти»)

А вы бы как сказали?

«Проникновение Джексона в советскую массовую культуру стало возможным также благодаря его стилю. Узнаваемые предметы одежды и аксессуары Джексона, в первую очередь белая перчатка с люрексом и красная куртка с черными полосами, стали шифрами для своих. Белую перчатку не раз использовал фронтмен «Форума» Сергей Рогожин, снимаясь в «Голубом огоньке». В красной куртке, как у героя Джексона в клипе Thriller, играют арт-рокеры «Магнит» и «Диалог», металлисты «Дубль-1». Куртку из Beat It носили лидер «Черного кофе» Дмитрий Варшавский и клавишник ансамбля Ларисы Долиной». В общем, горби-рокеры тоже были люто-бешено помешаны на Джексоне, как все в '80-х, включая редакцию журнала «Сельская новь». Рассказал об этом Кинопоиску в честь выхода «Майкла». Гляньте, там много, как говорит молодежь, прикольного.

95. Горби-рок – тьфу!

96. Всё, что надо знать про «плагиат» в песнях, обложках и выступлениях «Кино»

97. Рубрика «Боуи хотел сыграть Гребенщикова»

Рубрика «Боуи хотел сыграть Гребенщикова»

98. Первый клип в жанре горбЫ-рока В мире так мало клипов на инструментальные композиции, что шанс встретить их у горби-рокеров стремится к нулю. Положение на мгновение исправляет худрук «Автографа» Александр Ситковецкий, записавший незадолго до отъезда в Америку гитарный сольник «Zello». И в нем никто не поет. Так сказать, зело сольник, дюже гитарный, сделан гоже. Внутри «Zello» был трек «Верблюды». Как название связано с музыкой, понятия не имею. Версии, что гитарные партии писались для рекламного ролика Camel, что это такой «горбы-рок», что тексты «Автографа» вмещали гигантские запасы воды, – принимаются. Лирика про «корабль пустынь», буквально музыкальный танкер с экспортом красного сухогруза тоже норм. Клип «Верблюдам» снял, само собой, Хлебородов; главный герой, понятное дело, Бондарчук; картинка, естественно, черно-белая. Девушка в кадре тоже непростая – манекенщица Ирина Данилина, уехавшая тогда делать западную карьеру. Журнал Life снимал ее, обернутую в два флага – советский и американский. Perestrock & Glamnost, говорили они.

99. Недалеко от Центра Стаса Намина, '88 год

100. Из разговора с Вячеславом Малежиком для книги «Рок из первых рук». – Как на Западе воспринимают наши достижения? Пришлось ведь тебе во время западных гастролей своими глазами насмотреться и своими ушами наслушаться ответов на этот далекий от праздного любопытства вопрос. Есть ли там интерес к нашей рок-музыке или к нам относятся там, как мы – к обезьянам? – Ну... не как – к обезьянам, а как – к монголам! – И Градского так воспринимают? – Ну что такое для них Градский? Градский для них точно такая закрытая книга, как ты, или я, или Пугачева. Там, чтобы появился к нам интерес, нужна реклама, а для рекламы нужна валюта, и немаленькая. (...) Наш рок для них находится на первобытном уровне, за редчайшими исключениями. Это на советский балет там «ломятся», а русские рок-музыканты в подавляющем большинстве своем чувствуют себя на Западе как бедные родственники. С точки зрения техники и школы наш рок дале-е-еко позади находится. Мы можем взять зал только за счет выплесков души. Горби-рок как закрытая монгольская книга.

Шесть лет каналу. Шесть лет издевок, оскорблений, клеветы, упреков, передергиваний, агрессии, нападок, вбросов, обвинений, доебок до мышей, хамства, запальчивости, склок, глумления, высокомерия, предвзятости, травли, капризов, осуждения, максимализма, заблуждений, гонора, подлости, фарса, совкодрочества, крестовых походов, демагогии, критиканства, переходов на личности, вражды, пранков, спекуляций, одержимости, нервотрепки, токсичности, диверсий, нытья, паясничания, зубоскальства, повышенного тона, мании величия, иконоборчества, помоев, ошибок, злобы, сарказма, вони, пошлости, обид, искажений, наездов, резонерства, подстрекательства, комплексов, зависти, самовнушения, упрямства, скандалов, позы, обесценивания, предательства, ереси, жести, идиотизма, глухоты и сведения счетов. Следующие сто постов – последние.

Тилсон-Томас! Только вчера слушали на лекции его гальярду из "Агона". Буду думать что они вместе со Стравинским вот так катаются где-то на кабриолете, как на этой картинке Пэта Гевина с обложки диска.

И почему, спрашивается, горби-рокеры не сообразили себе такую обложку. Даже фамилию особо менять не пришлось бы — ну, был бы Ситковецкий, подумаешь

Постеры Кати Суржиковой, которые мы заслужили