Babel books TLV

Перед нами замечательный образ языкового и экзистенциального одиночества...

— Борис Лейбов, автор изданной нами книги «Холь», написал — спасибо ему большое — вдумчивый отзыв на две изданные нами же книги Михаила Калужского — «Несколько историй» и «Легенде о Карагай».

Читая виртуозную маленькую повесть Юрия Ряшенцева (автора, между прочим, песен из «Трёх мушкетеров», а ещё соавтор – вместе с Марком Розовским – «Истории лошади», сценической адаптации толстовского «Холстомера») «Крысы нашего двора», внезапно подумал о некотором направлении позднесоветской неподцензурной литературы, которое условно можно определить как магический реализм – не в романтическом латино-американском, а в российском, застойном изводе. Уверен, настоящие исследователи уже написали об этом в своих исследованиях, я же вот только сейчас догадался. Собственно, позднесоветский магический реализм, как я его понимаю, определяется крошечным, едва заметным искажением реальности – это искажение глобально ничего не меняет в застоявшейся и серой брежневской действительности, но всё же вносит некоторое «другое» безумие в и без того абсурдное существование обывателей – персонажей такой литературы. Действие повести Ряшенцева закручено вокруг судебного заседания, в котором одно пьющего грузчика судят за то, что он покалечил другого пьющего грузчика, причём в этом как-то замешана загадочная крыса, ежедневно приносившая будущему подсудимому аккуратно сложенный червонец. «Кошачья история» Наля Подольского начинается как курортный роман про город, которым, как оказывается, владеют кошки, и с каждой страницей атмосфера сгущается, и вскоре духота превращается сначала в необъяснимую тревогу, а потом – в липкий ужас неизвестности, главный герой слетает с катушек вместе с окружающими, а повествование катится к трагической развязке. А в выдающемся цикле Бориса Дышленко «Жернов и общественные процессы» главный герой, конторский служащий Жернов, зависает в странном мороке где-то между Беккетом и Кафкой, почти не замечая, что привычная ему реальность катится в тартарары. Упомянутые авторы, говоря о том, что их окружает (ничего хорошего), пользуются разными художественными средствами, но вносят в повествование крошечный weird-элемент – и обрушают конструкцию. Или, как точно отметил в предисловии к «Кошачьей истории» Виктор Кривулин, в атмосфере позднего брежневского существования душная муть безысходности парадоксальным образом вдруг сочетается с ожиданием чего-то, какой-то неожиданности – то ли избавления, то ли катастрофы: «Писатель с высот своей мансарды или из глубин своей котельной как бы диктует самой жизни, что и как в ней должно происходить. Это уже не просто предчувствие или предвидение – это сознательное моделирование процессов, происходящих в реальности…» Реальность, напомню, в скором времени развалилась. Что же касается «Крыс нашего двора», то не все его персонажи верят в существования крысы, и, собственно, вокруг этого – условного «расследования» – и происходит действие. У каждого из задействованных в сюжете людей свои жизни, интересы и, главное, убеждения – касаемо Бога, финансов, семьи, поэзии Блока и, понятное дело, злополучной крысы. Собственно, появление крысы и нарушает раз и навсегда заведённое течение жизни – сначала одного человека, а потом и всех остальных. И жизни их уже никогда не будут прежними, но они вряд ли это заметят. Издательство Ивана Лимбаха.

Я прочитала удивительную книгу. Называется она «Легенда о Карагай», и написал её драматург, журналист, историк Михаил Калужский. Удивление начинается даже не с первой страницы, а с обложки: подзаголовок названия — «Роман в 40 некрологах». Да, роман составлен из 40 выдуманных некрологов, посвящённых как главному герою — тоже выдуманному великому композитору Максиму Арнаутову, — так и другим людям, которые были тем или иным образом с ним связаны. Максим Арнаутов, как мы постепенно узнаём, умер, не дожив немного до 93-летия, и за свою долгую жизнь успел поработать чуть ли не во всех музыкальных направлениях и получить множество наград в самые разные времена — от Сталинской премии до «Золотой маски». В середине его жизни произошло загадочное событие. В 1968 году, когда Арнаутов преподавал в консерватории в Сибири, в выдуманном Верхнетурминске, он написал оперу «Легенда о Карагай», которая была по неясным причинам запрещена за день до премьеры. Чем дальше читаешь, тем больше погружаешься в созданный автором мир: с одной стороны, угадываешь за именами и географическими названиями реальных людей и настоящие места, а с другой — всё больше веришь, что был на самом деле и Максим Иннокентьевич Арнаутов, и многочисленные исполнители его произведений — в России и за границей, и восторженные поклонники его творчества, и презрительные разоблачители. Некрологи составлены так умело, так прекрасно стилизован язык официальных сообщений, интеллектуальных рассуждений и «прогрессивных» разоблачений, что в какой-то момент я поймала себя на том, что поддерживаю одних авторов и яростно возмущаюсь другими так, как будто бы они действительно написаны о реальном человеке. А дальше, показав нам Максима Арнаутова с самых разных сторон глазами российских и заграничных авторов некрологов, Михаил Калужский начинает вводить нас в его мир, где действовали партийные начальники и прекрасные музыковеды, попавшие в опалу журналисты и покинувшие Россию эмигранты. Мы всё больше и больше узнаём и о самом Арнаутове, и о связанных с ним людях, и, наконец, о загадочной судьбе его единственной оперы, либретто которой было основано на фольклоре, опять же выдуманного сибирского народа, а музыка использовала народные мелодии. Оторваться совершенно невозможно — читаешь эти официальные или полуофициальные тексты как детектив, потому что автор уже подсадил тебя на крючок, и ты хочешь разобраться, что же на самом деле произошло с Максимом Арнаутовым и теми, кто оказался с ним связан. В какой-то момент возникает ощущение, что автор книги и сам написал музыкальное произведение, в котором звучат различные мелодии: одна переходит в другую, они сплетаются, расплетаются, соединяются в звуках оркестра, чтобы привести нас к финалу. К сожалению, к печальному финалу. Дочитав книгу почти со слезами на глазах, я долго потом пыталась понять, отчего мне так грустно. Наверное, жаль и главного героя книги, и многих других персонажей, оказавшихся зажатыми в тисках советской и постсоветской реальности. И почему-то, пожалев их, начинаешь думать о реальных людях, чья жизнь тоже была искорёжена и пошла совсем не так, как им бы хотелось. О писателях и композиторах, журналистах и художниках. Да и о многих других. Так и хочется сказать вслед за Пушкиным: «Боже, как грустна наша Россия». Но как же здорово, когда берёшь в руки книгу, состоящую из 40 некрологов, а она оказывается совершенно прекрасным повествованием о нашей жизни и российской культуре.

Тамара Эйдельман, спасибо ей огромное, — об изданной нами книге Михаила Калужского «Легенда о Карагай».

Геннадий Чернов для канала «Летопись культуры» поговорил с Сашей Галицким, автором только что изданной нами книги «Будем красить оленя».

Непостижимая какая-то история: в самый разгар застоя молодой физик Александр Кривомазов устроил у себя дома более трёхсот литературных вечеров, его гостями были Пригов, Аксёнова, Сапгир, Величанский, Штейнберг, Липкин с Лиснянской и так далее. Это всё спустя сорок лет чудом нашёл Илья Симановский – буквально, чемодан с аудиозаписями. И вот теперь вышел подкаст, извините за тавтологию, «Входим без стука», подготовленный Симановским и прекрасной нашей подругой Ирой Калитеевской, и его можно слушать совершенно бесплатно, без подписки и в своё удовольствие, в котором вы не должны себе отказывать.

Пока кто-то пытается сопоставить современную русскоязычную эмиграцию с эмиграцией столетней давности (от себя скажу, что при всём желании поставить между ними знак равенства или хоты бы тильду, отличий в этих эмиграциях всё же не в пример больше, чем похожестей), можно почитать, собственно, самих представителей так называемого «незамеченного поколения», а можно – более или менее современные романы о них. Например, только что переизданный роман Андрея Иванова «Харбинские мотыльки», который впервые вышел тринадцать лет назад в Эстонии, а потом, почти сразу, и в России. Роман, к слову, был замечен литературными премиями – он получил «НОС» и вошёл в шорт-лист «Русского Букера», но, кажется, остался не очень прочитанным. А зря. Роман этот интересен сразу по нескольким причинам. Прежде всего – язык. В одном из интервью Иванов говорил, что «этот язык жил во мне с тех пор, как я прочитал Сирина и Поплавского. Я давно искал ему применение…» Как результат, «Харбинские мотыльки» легко могут сойти за модернистский роман столетней давности, стилизован он, и правда, очень качественно. Но важнее здесь всё же не избранный автором язык, а сюжет. Во-первых, действие происходит в Эстонии, где после российской революции оказываются те, кто по каким-то причинам не доехал до европейских центров эмиграции того времени, – не самые привычные декорации для «эмигрантского» романа, который притворяется авантюрным. Главный герой, мечтающий о большой художественной карьере молодой фотограф, оказывается в кажущемся водовороте событий и людей самых разных, порой – крайне противоположных идеологий и мечтаний. Слово «кажущемся» здесь сюжетообразующее – бесконечные разговоры, споры, дискуссии и конфликты не приводят ровным счётом ни к чему, в зыбком необустроенном мире многочисленных персонажей книги царит безволие и бессмыслица, копошения уверенных в собственной правоте людей порождают пшик, главным художественным произведением главного героя становится инсталляция, буквально созданная из говна и палок (и пыльца вынесенных в название мотыльков). На вопрос о том, были ли у действующих лиц его книги прототипы, Иванов (который, к слову, очень внимательно изучил гору исторических материалов, документов и текстов) отвечает: «…они, конечно, есть. <...> Но какая разница? Ведь это роман! А роман – это самодостаточная система координат со своим временем, пространством и гравитацией, то есть стилем, на нем все и держится. <...> Было бы ошибкой требовать от романиста исторической достоверности и анализа поступков исторических персонажей…» Кроме, собственно, исторических реалий столетней давности, самым важным в этой книге мне кажется именно фиксация роковой бессмысленности происходящего. Одни персонажи романа заигрываются в идеологические игры, другие занимают позицию наблюдателей, которая только кажется бессмысленной, но чахоточная оккультистка-медиум предсказывает большинству гибель в 1940-м (в том году, напомню, в независимую Эстонию вошли Советы)… В общем, сейчас этот роман звучит ещё более страшно и куда более актуально, чем тринадцать лет назад, когда он был написан. Так что, если и есть хоть какое-то сходство между нами и нашими предшественниками столетней давности, то это – надежда на то, что обойдётся. Надежда, честно говоря, всё слабее. Издательство Vidim Books.

Pionier war hier Babel, den Jewgeni und Lena Kogan 2015 in Tel-Aviv eröffnet haben. Или в переводе: «Пионером нового культурного строительства был тель-авивский книжный “Бабель”, созданный Евгением и Леной Коганами ещё в 2015…» Для проекта Decoder писатель, историк театра Михаил Калужский написал очень интересный текст «Как сто лет назад? Русскоязычная литературная и культурная сцена в изгнании», есть там, конечно, и про нас. Почитайте, да вот хотя бы с помощью автопереводчика.

Геннадий Гор не был репрессирован (хотя, конечно, и по нему прошлись катком – просто ему повезло больше, чем его друзьям), он выжил в блокаду и в эвакуации, его активно печатали, в семидесятые разговоры с ним для молодого поколения литераторов были той самой связью с великим ленинградским модернизмом первой половины ХХ века, – модернизмом, который уничтожали всеми подручными средствами, да только не смогли уничтожить до конца. Он, начинавший с Берггольц и Корниловым, друживший с Хармсом и Добычиным, видевший войну и блокаду, пытавшийся – вместе со своими великими друзьями – переизобретать язык и ставший в шестидесятые не выдающимся, но популярным и ценимым писателем-фантастом, был одним из интереснейших писателей-модернистов, сломленных веком-волкодавом. Уже после того, как мы все прочитали большой том его ранней – удивительной – прозы, тоненькой книжкой вышел его нежнейший фантастический рассказ «Синее окно Феокрита», впервые опубликованный в 1967-м и потом, ещё при советской власти, многократно переиздававшийся. Интересно задуматься о том, почему эстетское издательство для перепубликации выбрало именно его. Самая важная, как кажется лично мне, книга издательства – сложнейший модернистский роман Андрея Николева «По ту сторону Тулы» (1931), один из последних модернистских текстов, успевших выйти в Советской России до окончательной победы соцреализма. Книга Николева – окутанный любовной истомой и ожиданием преступления, которое всё никак не может произойти, рассказ о трёх деревенскиx дняx 1929 года, проведённыx молодым специалистом по исландской литературе Сергеем в гостяx у своего друга Федора, молодого же инженера: друзей окружают гротескные персонажи ранней советской действительности, от местной пожирательницы сердец Леокадии до смешного и xитрого главы местной кооперации, а еще мифические кулаки, красивые отроковицы, пролетарии – коллеги инженера и, например, Елена Троянская. Это, по сути, была фантазия о навсегда утраченном времени, его, если хотите, поиске в сгущающемся сумраке, которого автор, филолог-эллинист, не мог не чувствовать. Так вот, рассказ, написанный Гором в 1967-м, при всех кардинальных отличиях (модернизм vs. разрешённая, пусть и предельно лирическая фантастика), говорит ровно об этом – об утраченном времени. Он – о человеке, родившемся не в своё время, но в век, когда мечта о путешествиях во времени стала реальностью: на уроках истории класс вместе с учителем отправляется в изучаемую эпоху, чтобы увидеть всё собственными глазами, и – вот же, эпидерсия – главный герой, что ты будешь делать, встречает любовь в… 1915 году. Воспитанный на стихах Кузмина, Блока и Пушкина, которые читает ему способный любить робот Дориан Грей, наш герой пытается решить, как поступить, а ведь ещё ему нужно объяснить собственной избраннице, откуда он взялся, почему утверждает, что видел её в колыбельке с соской во рту и, главное, почему он не стареет. И рассказ «Синее окно Феокрита» из фантазии о путешествии во времени превращается в книгу о нелинейности времени, тоске по непрожитому прошлому и о памяти, с которой в какой-то момент ты остаёшься наедине. Издательство «Носорог».

Вышел первый трейлер «Лета в Бадене» Антона Желнова – фильма, основанного на одноимённом романе Леонида Цыпкина, одной из лучших книг, написанных в ХХ веке. Пока, конечно, ничего не понятно, но очень боюсь.

В любимом среди меня издательстве «Мяне Няма» открыли предзаказ нового романа Владимира Козлова «Юго-Запад», продолжения его же «Варшавы». А я вот, неожиданно для самого себя, написал небольшой текст про странные и удивительные фильмы Козлова, почитайте?

Не знаю, почему «Пурпурную Америку» (пер. Сергея Карпова) Рика Муди называют трагикомедией – это, скорее, трагедия, большая американская трагедия, хоть и написанная порой сбивающимся на иронию языком. Избыточная трагедия о распаде семьи на фоне небольшой по современным меркам технологической аварии, произошедшей по соседству, «Пурпурная Америка» вышла в 1997-м и как бы поставила точку в рассуждениях о том, что американская мечта, порождённая технологическим прогрессом середины века, к его концу в буквальном смысле разбилась о быт. Все мы видели в независимых американских фильмах тихие предместья больших городов и одинаковые пригородные домики, за стенами которых как раз и происходят главные американские драмы и трагедии. Ровно в таком доме живёт мать главного героя, Хекса, парализованная из-за неизлечимой болезни беспомощная женщина, способная говорить лишь с помощью сгенерированного голоса. Её заикающийся сын приезжает к ней, чтобы узнать, что её второй муж, работающий на атомной станции неподалёку, только что бросил её, оставив беспомощное письмо на экране компьютера. Увидев отчима в телевизионном выпуске новостей, Хекс едет на станцию, чтобы поговорить, но беспомощный разговор не может состояться – приступ заикания не даёт высказать ни слова, отчим же лишь пожимает плечами. Я не случайно употребляют слово «беспомощный» так часто, оно лучше всего определяет неудачные попытки коммуникаций главных героев этой истории. Невозможность коммуникации, невозможность понять друг друга – как у абсурдистов – ода из главных тем книги. Понятно, что упомянутая выше технологическая авария случается как раз на той самой атомной станции по соседству, но даже она – чай, не Голливуд – не помогает наладить контакт и в результате, как-то незаметно, превращается в фон, предсказанный ещё давно настоящим отцом Хекса, скорее всего погибшим в силу полученного на испытаниях ядерной бомбы облучения. Муди, рассказывая эту историю, выбирает удивительный язык, в котором огромные предложения вдруг соседствуют с рваным фразами, ирония уживается с натурализмом, а прямая речь порой атрибутируется лишь по смыслу, но никак не знаками препинания. При этом не превращает книгу в непробиваемый текст, в бесчеловечный эксперимент над читателем. «Пурпурная Америка» – виртуозно выстроенная и написанная (и переведённая) большая американская книга, в которой за одинаковыми пригородными фасадами, в тишине идеально спроектированных домиков едва слышно происходят одинаковые, но от того не менее личные и тяжёлые драмы и трагедии, незаметные с высоты выстроенной полвека назад американской мечты, великой и недостижимой. «Слова были цивилизацией», которая начинает шататься в тот момент, когда слов не подобрать. Неспособность к разговору оказывается едва ли не токсичнее радиоактивной утечки. «Имеющий уши да услышит». Издательство Pollen press.

Что-то всегда находится за нашим левым плечом, дышит нам в лицо или в затылок. И мы продолжаем что-то делать: любить друг друга, открывать для себя что-то новое, писать...

— а вот ещё большое интервью (на беларуском, но его легко перевести) с поэтом и писателем Дмитрием Строцевым, чья прекрасная книга «Как выглядит смерть» вышла в издательстве «Мяне Няма» при нашем активном участии и с моим блёрбом на обложке, чем я отдельно горжусь.

Книга Крисевича — это не вполне тюремный дневник и точно не альбом зарисовок. Это скорее оптический прибор, который настраивает зрение читателя на две фундаментальные сущности, пронизывающие собой всё пространство современного российского опыта. Речь идёт о Репрессии и Аресте. Если воспринимать их буквально — как юридические термины, — мы потеряем главное. В мире Крисевича это метафизические силы, две стихии, которые формируют реальность заключённого...

— очень интересный текст об изданной нами книге Павла Крисевича «Мёртвая Бутырка».

Для канала «Летопись культуры» Геннадий Чернов поговорил с антропологом Михаилом Башкировым, автором изданной нами крутейшей книги «Озарения молнии».