Зачем мы такие? | Альбина Галлямова

🧩Парадокс родительского счастья У родительства есть странная репутация. С одной стороны, родители часто говорят, что дети — главный источник радости, любви и смысла. С другой — если взять оценки по обычным шкалам счастья и удовлетворённости жизнью, картина оказывается почти нейтральной: родители не выглядят заметно счастливее людей без детей. В данной статье авторы называют это «парадоксом нейтральности». По эволюционной логике родительство должно быть связано с эмоциональным вознаграждением: дети — главный канал передачи генетического материала в будущее, а значит, психика должна как-то подкреплять поведение, связанное с заботой о них. Если ребёнок растёт, развивается, достигает успехов, родительская система мотивации получает сигнал: инвестиции не напрасны. Авторы проверили это на данных более 5.5 тыс. участников из 10 стран: Китая, Греции, Японии, Перу, Польши, России, Испании, Турции, Великобритании и Украины. Они сравнивали родителей и людей без детей по нескольким измерениям: счастью, положительным и отрицательным эмоциям, оптимизму, удовлетворённости жизнью, смыслу жизни и удовлетворённости отношениями. Ключевая деталь здесь — контроль статуса отношений. Родители чаще состоят в браке или партнёрстве, а люди в отношениях обычно и так сообщают о более высоком благополучии. Если это не учитывать, родительство может выглядеть «счастливее» просто потому, что оно статистически сцеплено с партнёрством. Когда авторы учитывают статус отношений, почти все различия исчезают. Родители не оказываются заметно счастливее, не испытывают устойчиво больше положительных эмоций и не сообщают о более высокой удовлетворённости жизнью. Единственное относительно устойчивое отличие — немного более высокий смысл жизни, особенно у женщин. При этом удовлетворённость отношениями у родителей, наоборот, чуть ниже. Самое интересное здесь не в том, что «дети не делают счастливее». Статья показывает, что родительство может давать мощные эмоциональные эпизоды, но не обязательно поднимает базовый уровень счастья. Ребёнок поступил в хороший университет, впервые пошёл, выздоровел после болезни, сказал что-то важное, выиграл соревнование — такие события могут давать сильные всплески радости, гордости, нежности, облегчения. Но эмоциональная система не обязана превращать каждый такой всплеск в постоянное состояние. Скорее наоборот: если бы успех ребёнка навсегда делал родителя счастливым и удовлетворённым, мотивация к дальнейшим инвестициям могла бы снижаться. С этой точки зрения эмоции работают не как пожизненная премия за факт родительства, а как регулятор вложений. Они подталкивают продолжать заботу, реагировать на риски, поддерживать ребёнка в точках, где меняются его шансы на выживание, статус, партнёрство и будущую самостоятельность. Поэтому родительство может одновременно быть источником смысла, радости, тревоги, усталости и напряжения в паре. В агрегированных данных из анкеты всё это частично взаимно гасится. В памяти остаются яркие сцены, а в среднем балле счастья — почти нейтральность.

👘Альбина в Японии В мае прошлого года мы с Лизой Комягинской поехали в Токио. Это тревел-влог о первой встрече с Токио и Киото, музеями, храмами, городскими кварталами, странными правилами и научной конференцией в отеле, а также моих попытках понять, откуда берётся визуальный образ японской женственности, который в массовой культуре часто превращается в образ "аниме тянок". Верами в номере я рассуждаю про внешность японок через социобиологическую и культурную оптику. Это не путеводитель и не академическая лекция, а личный дневник поездки: немного наблюдений, немного науки, немного шока от японских правил, немного научной жизни и много красивой городской Японии. Смотреть

⚖️ Когда мужчин слишком много для отцовства Мы привыкли говорить о рождаемости так, будто это относится почти целиком только к женщинам. В статистике почти всегда фигурирует «число детей на одну женщину», а мужская фертильность оказывается где-то за кадром. Между тем, новая статья в PNAS показывает интересный демографический переворот: исторически суммарный коэффициент рождаемости (СКР) у мужчин чаще был выше, чем у женщин, а теперь эта разница меняет знак. В 1950 г. в 96.2% стран мужской показатель превышал женский. Но в 2024 г., по оценке авторов, на глобальном уровне впервые женская фертильность стала выше мужской. А по прогнозу, после 2030 г. большинство населения мира будет жить в странах, где мужская фертильность как минимум на 5% ниже женской. На первый взгляд это звучит странно: как у мужчин и женщин может быть разная рождаемость, если ребёнок обычно имеет и мать, и отца? Ответ в знаменателе. Суммарная рождаемость — это не просто число рождений, а число рождений относительно численности людей соответствующего пола и возраста. Если мужчин репродуктивного возраста становится больше, чем женщин, то одно и то же число детей «распределяется» по большему числу потенциальных отцов. Средний показатель для мужчин падает. Механизм здесь структурный. В норме рождается немного больше мальчиков, примерно 103–107 на 100 девочек. Раньше высокая смертность, особенно мужская, быстро сглаживала этот перекос. Теперь смертность снижается, гендерные различия в смертности сужаются, и избыточное число мальчиков дольше сохраняется в возрастах, где люди создают пары и заводят детей. В Китае, Индии и Южной Корее к этому добавились селективные аборты по полу, дополнительно увеличившие долю мальчиков среди новорождённых. В такой ситуации часть мужчин остаётся без детей, потому что партнёрский рынок сужает доступ к родительству. Иными словами, снижение мужской фертильности связано с т.н. birth squeeze — сжатием репродуктивных возможностей для более многочисленного пола. Авторы аккуратно оговаривают ограничение: мужская фертильность во многих странах не наблюдается напрямую, её приходится оценивать косвенно через данные UN World Population Prospects, женскую рождаемость и половозрастную структуру. Но модели дают очень высокое соответствие имеющимся данным, а стандартизация показывает тот же общий паттерн: решающим драйвером выступает именно половая структура репродуктивных возрастов.

Политические выводы Мюррея — это отдельный предмет разбора. Мой интерес там был не в том, чтобы защищать или разбирать его рецепты для американской социальной политики. Меня в роликах с названием “Левые в университетах” интересует другое: как работает механизм цензуры в науке вокруг тем, которые объявлены морально опасными, и как woke-повестка сказывается на качестве образования и научных исследований, а также как мы все дошли до жизни такой... Когда вместо вопроса “какие данные верны, какие нет, где сильная аргументация, где слабая?” включается вопрос “достаточно ли громко ты осудил автора перед тем, как вообще открыл рот?”, “не выходишь ли ты за рамки допустимых тем?” — начинается типичная для англоязычного YouTube демонстративная моральная риторика. Например, мой ролик Только два пола | Азбука социобиологии, где я объясняю базовую для биологии вещь: единственное строгое определение пола — анизогамическое, то есть через различие типов гамет, — очень подозрительно вылетел из рекомендаций YouTube. После первых суток график резко упал почти к нулю, хотя на ролике нет никаких ограничений. При этом такой паттерн радикально отличается от динамики всех моих остальных видео. Вот и думайте, почему именно ролик про биологическое определение пола внезапно перестал показываться людям... И да, левые в университетах США касаются науки в России и меня лично — в отличие от социальной политики США. Потому что под ударом оказываются базовые нормы науки, которые Роберт К. Мертон описывал как принципы научного этоса, в том числе и оценка утверждений по их содержанию, а не по моральной чистоте автора. Я активно публикуюсь в ведущих международных научных журналах, многие из которых уже испытывают на себе влияние woke. В частности, нормальная научная этика требует цитировать тех, кто внёс вклад в постановку вопроса до тебя. Не потому, что ты подписываешься под всеми их взглядами, а потому, что так устроена преемственность знания. У меня уже была ситуация, когда в историческом обзоре я процитировала Ф. Раштона как человека, который раньше других поставил конкретный вопрос. На этом основании рецензент потребовал отклонить статью: мол, я “цитирую расистов”. То есть сама ссылка на стигматизированного автора была воспринята как моральное преступление. Хотя цитирование — это не канонизация, не одобрение и не политическая присяга. В другой раз рецензент требовал, чтобы рядом с упоминанием Фрэнсиса Гальтона и Карла Пирсона я обязательно указала, что они поддерживали евгенику, и осудила их расизм. Хотя контекст был не про евгенику и не про расовую политику, а про философию статистики. В таком контексте подобные оговорки так же неуместны, как требование каждый раз пересказывать политический блок The Bell Curve, если речь идёт не о социальной политике США, а о научном и культурном статусе спора. Именно против этого я и выступаю. Против того, чтобы научный текст превращали в процедуру публичного покаяния перед леваками. Против того, чтобы цитирование подменяли моральной маркировкой. Против того, чтобы исследователя заставляли не обсуждать проблему сразу по существу, а сначала отмежеваться от всех “плохих” людей (по мнению леваков) за всю историю науки. Я не собираюсь отказываться от научной этики в пользу woke-культуры отмены. И я не собираюсь каяться за расизм царя Гороха каждый раз, когда речь идёт о статистике, интеллекте, наследуемости или истории идей. Если автор внёс вклад в постановку вопроса, его нужно цитировать. Если он ошибался — его нужно критиковать. Если его выводы плохие — их нужно разбирать. Но требовать ритуального осуждения как платы за право говорить — это левацкая дрессировка, с которой лезть ко мне не надо 👊

Тут давеча один левый эссеист написал о ролике на моём канале: дескать, у нас The Bell Curve обсуждается так, будто мы защищаем эту книгу и её авторов от обвинений в расизме и представляем её критику как дело "исключительно злых леваков, не желающих принять неудобную истину", а само видео якобы участвует в нормализации расистских идей под видом разговора о науке (!). Для тех, кто со мной давно, то вы не раз видели, что я считаю абсолютно несостоятельным тезис о том, что "наука всегда политическая", что не может быть "Науки — универсальной, нейтральной, свободной от культуры и ценностей" и т.п., и я готовлю сценарий к ролику, где просто разнесу в щепки подобные тейки... При этом моя позиция такая: я против политизации науки и против цензуры в академической среде, и именно поэтому критически отношусь к тем левым в университетах, которые подменяют научную дискуссию идеологическим контролем. Ровно так же я не принимаю релятивистские подходы и различные формы философской и социологической критики науки, которые размывают представление о научном знании как о способе получения объективных, проверяемых результатов. Далее, давайте зафиксируем одну вещь. The Bell Curve не является для меня важной книгой, так же как и споры про расы в США: я не живу в США, и это меня не особо волнует (тут забавно наблюдать, как многие местные леваки с энтузиазмом копируют западную повестку, будто это их собственная насущная проблема...). В целом я рассматриваю расу как биологически пустую категорию именно потому, что меня интересует реальная биологическая и генетическая основа различий между популяциями. Поэтому The Bell Curve для меня — это прежде всего культурный феномен, исторический пример отвратительной левой цензуры. Что касается её качества, то я ещё раз напомню, что профессор Эрик Туркхаймер, известный своими открыто левыми взглядами и будучи одним из самых жёстких и непримиримых критиков Чарльза Мюррея, прежде всего говорит о моральном вреде The Bell Curve, но при этом прямо признаёт: «Хотя я не согласен с её [The Bell Curve] выводами, я признаю, что она хорошо написана, тщательно проработана и убедительна. Я размышляю о ней уже тридцать лет» (см. также мой пост про моральное чтение). В лакатосианском смысле радикальная средовая программа леваков давно стала деградирующей: когда различия не удаётся объяснить образованием, бедностью или дискриминацией, туда просто добавляют новые спасательные гипотезы — системный расизм, локальные культурные различия, прочие невидимые факторы, “неправильные” IQ-тесты и т.п. Поэтому претензия “вы обсуждаете опасную книгу — значит, нормализуете опасные идеи” для меня выглядит как симптом той же деградирующей программы. Нормальный научный ход здесь был бы простой: в режиме состязательного сотрудничества заранее договориться, что именно будет считаться решающим тестом. Какие данные поддержат наследственную программу? Какие — средовую? Какой результат заставит каждую сторону признать проблему у себя? То есть довести спор до максимально возможного уровня experimentum crucis, пререгистрировать дизайн и критерии — и смотреть на результат. Но вместо этого подобный левый комментатор включает старый режим: сначала объявить тему морально подозрительной, а потом требовать, чтобы её обсуждали только через ритуальное отречение... Левые интеллектуалы уже однажды воевали так с моей дисциплиной — социобиологией. Гулд, Левонтин, Роуз и компания пытались представить биологическое объяснение человеческого поведения как дорогу к детерминизму, расизму, сексизму и оправданию неравенства. И чем всё закончилось в нормальном процессе научного развития? Они проиграли. Социобиология не исчезла, а стала основой для целого ряда современных эволюционных социальных наук. Адаптационизм тоже не "отменили", к текущему моменту он вполне размазал аргументы критиков.

🤩 «Индигенные науки не менее объективны, чем западная наука» Это не фраза из радикального манифеста в соцсетях, а тезис из статьи в Dædalus, журнале Американской академии искусств и наук. Авторы статьи — Megan Bang из University of Washington, Ananda Marin из UCLA и Douglas Medin из Northwestern University. И они задают такой вопрос: если коренные народы готовы сотрудничать с наукой и делиться своими знаниями, готова ли сама научная система признать эти знания равноправными и работать с ними на равных? На первый взгляд может показаться, что речь идёт о простой защите «традиционных экологических знаний»: мол, коренные народы много поколений наблюдали за местной природой и поэтому накопили полезные сведения о животных, растениях, погоде, земле, воде. Но статья говорит о более сильной вещи. Авторы утверждают, что «индигенные науки» — это не просто набор эмпирических наблюдений, которые становятся ценными только после того, как их «проверит западная наука». Это самостоятельные системы производства «знания»: со своими вопросами, методами, онтологией, этикой и критериями значимости. Их центральная мысль такая: «западная наука» часто представляет себя как единственную настоящую Науку — универсальную, нейтральную, свободную от культуры и ценностей. Но авторы считают это мифом. Именно здесь появляется понятие Western epistemic supremacy — «западное эпистемическое превосходство» — скрытая структура власти: «западная наука присваивает себе право решать, что вообще считается знанием, что считается доказательством, что считается рациональностью, что считается объективностью». Всё остальное при таком подходе оказывается либо «мифом», либо «верованием», либо «локальной культурой», либо «сырым материалом», который ещё должна подтвердить «настоящая наука». То есть «индигенные знания» часто признаются не как знание, а как гипотеза, ожидающая «западной валидации». Авторы прямо не предлагают заменить физику мифологией, а биологию фольклором, они утверждают: «западная наука» не должна обладать монополией на определение того, что считается знанием. Таким образом эта статья продолжает большую академическую линию «woke» в широком смысле, опирающеюся на: деколониальную теорию, индигенные исследования, критическую расовую теорию, феминистскую эпистемологию, исследования эпистемической несправедливости, standpoint theory и конечно же STS — Science and Technology Studies. Во всех этих направлениях повторяется один общий ход: то, что современная «западная наука» подразумевает как нейтральность, универсальность и чистую рациональность, рассматривается как исторически сложившаяся форма власти. Например, феминистская эпистемология говорит о situated knowledge — расположенном знании. Наблюдатель никогда не смотрит «из ниоткуда». Он смотрит из конкретной позиции: исторической, культурной, институциональной, телесной, политической. А standpoint theory идёт ещё дальше: маргинализованные группы иногда могут видеть такие структуры власти, которые доминирующим группам кажутся просто «нормальным порядком вещей». Мы это уже обсуждали в одном из подкастиков. Деколониальная теория переносит этот аргумент на глобальный уровень. Она говорит: «западная наука» развивалась не просто как чистый поиск истины, а внутри империй, колониального управления, расовых классификаций, миссионерских проектов, антропологии покорённых народов, биологических иерархий, земельной экспроприации и управления «природными ресурсами». Поэтому, в этой логике, нужно не просто «добавить» «индигенные знания» к «западной науке», а поставить под вопрос саму Western epistemic supremacy.

Израильское чудо — в чём загадка высокой рождаемости? Вместе с Альбиной Галлямовой, автором канала «Зачем мы такие?», мы исследовали демографическую политику Израиля. Разобрали ключевые особенности еврейского сообщества и выяснили, что секрет многодетности Израиля — «кооперативное размножение». Родители не могут справиться с большим количеством детей без помощников, и речь не только о бабушках и дедушках. Речь, в первую очередь, про сообщество. Сообщество, в котором у родителя всегда есть поддержка в виде соседа, бабушки, подруги или коллеги. Важное отличие Израиля от других стран — стигматизация малодетности. Образ хорошей семьи предполагает три ребёнка — от этого в обществе сформировано отношение к большой семье как к чему-то обычному, а многодетность вызывает уважение, а не удивление. Полностью исследование читайте на сайте. Подписаться на ЦАМТ

Чему нам всем необходимо поучиться у евреев в Израиле:) Обязательно к прочтению💕

Какой прекрасный летний день. После стрима пойти кататься на сапе со своей собакой 💕😍

Какой прекрасный летний день. После стрима пойти кататься на сапе со своей собакой 💕😍

Начали🐈

Мораль объективна? | Евгений Логинов Обсуждаем с философом Евгением Логиновым обоснованность морального реализма в современной метаэтике. Участники: Евгений Логинов - к.филос.н., научный сотрудник Московского центра исследования сознания, главный редактор журнала "Финиковый Компот. Философ-популяризатор Андрей Леман. Music.yandex Podcasts.apple Spotify #философский_подкаст

🤩 Когда жена зарабатывает больше мужа Данные международного исследования World Values Survey за 2017–2022 гг. показывают, что ситуация, в которой женщина зарабатывает больше мужчины, до сих пор воспринимается как социально чувствительная. Мужчины в среднем чаще женщин считают такую конфигурацию потенциальной проблемой для отношений или брака. Однако этот эффект зависит от более широкого социального контекста. В странах, где женская занятость почти сравнялась с мужской, и мужчины, и женщины реже воспринимают высокий заработок жены как угрозу. Иными словами, чем привычнее женское участие в рынке труда на уровне общества, тем менее «ненормальной» кажется финансовая успешность женщины внутри пары. Но самый интересный результат связан не с равенством, а с мужской экономической нестабильностью. В странах, где выше мужская безработица, мужчины значительно чаще женщин считают проблемной ситуацию, в которой жена зарабатывает больше мужа. Иными словами, неприятие женского финансового превосходства усиливается именно тогда, когда мужская экономическая позиция становится менее устойчивой. Причём общий разрыв между мужчинами и женщинами растёт в основном за счёт мужчин: при росте экономической неопределённости именно они начинают сильнее воспринимать высокий заработок жены как угрозу для брака. Женские установки при этом меняются гораздо слабее. Автор объясняет это через идею маскулинной сверхкомпенсации. Когда роль мужчины как кормильца становится менее гарантированной на практике, она не обязательно теряет культурное значение. Напротив, она может становиться ещё более символически важной. Чем труднее реально соответствовать идеалу «мужчина должен обеспечивать семью», тем сильнее часть мужчин начинает держаться за сам этот идеал. Поэтому экономическая уязвимость не всегда приводит к пересмотру гендерных норм. Иногда она, наоборот, делает эти нормы жёстче.

🐈Как биология становится социальной Биологический признак сам по себе ещё не является социальным фактом. Между телом, поведением и жизненной траекторией всегда есть слой языка, институтов и ожиданий. В новом тексте разбираю, почему один и тот же человеческий признак в разных условиях может быть увиден совершенно по-разному — как проблема, ресурс или норма. И здесь неожиданно полезным оказывается Никлас Луман с его теорией социальных систем. 🌸Читать на бусти 🌸 Tribute (работают зарубежные карты) Если вам нравится, что я делаю, то подписка на бусти или трибьют это отличный способ меня поддержать в это сложное для блоггеров время и получить дополнительную информацию по тематике канала. Также напоминаю, что у бусти/трибьюта есть отдельный общий чатик. У вас будет возможность задать мне дополнительные вопросы (напр., запросить исследование) и я с радостью на них отвечу.

Друзья, в это воскресенье в 18:00 будет стрим с Альбиной Галлямовой, автором канала "Зачем мы такие?"! Обсудим кучу всего интересного, инцелебат, блекпилл, феминизм, ну и другие женские и мужские проблемы: https://www.youtube.com/live/0lbKavile18?si=ZfIS3cwpgOiyF_TM

Получаю много очень позитивных отзывов о моём видео по генетике поведения от людей с биологическим образованием. Многие пишут, что оно помогло наконец развести вещи, которые в публичных разговорах обычно смешиваются: наследственность, наследуемость, гены, среду, статистические модели и реальные биологические механизмы. Один из важных тезисов видео: если иметь в виду биологию, корректнее говорить не о «взаимодействии генов и среды», а о транзакциях генов и среды. Внешняя среда не действует прямо на ДНК. Внешние воздействия проходят через сенсорные, нейроэндокринные, иммунные и метаболические пути и преобразуются организмом в физиологические и внутриклеточные сигнальные каскады. Через рецепторы, вторичные посредники, регуляторные белки, транскрипционные факторы и хроматиновый контекст эти каскады могут менять экспрессию генов и состояние клеток, а на более высоких уровнях — физиологию, нейрофизиологию, психику и поведение. А вот «взаимодействие генов и среды» — это прежде всего статистический термин. Он означает, что эффект генетического варианта зависит от уровня средового фактора или наоборот. Но такой статистический результат сам по себе ещё не демонстрирует биологический механизм. У Линдона Ивса, которого я упоминаю в видео, есть замечательная статья как раз об этом. Он показал, что статистические взаимодействия между измеренными генетическими маркёрами и средовыми факторами могут легко моделироваться процессами, которые имеют мало отношения к реальным биологическим транзакциям генов и среды. Суть в том, что статистический эффект взаимодействия может возникать даже в моделях, где генетические и средовые факторы действуют на латентную склонность к расстройству аддитивно, без настоящего G × E на уровне причинного механизма. Например, можно смоделировать непрерывную склонность к расстройству, а затем превратить её в бинарный диагноз: «есть расстройство / нет расстройства». После этого логистическая регрессия может регулярно находить значимое взаимодействие. То есть красивый результат «гены × среда» (напр., когда ассоциация генетических различий с IQ статистически меняется в зависимости от бедности) может возникнуть из-за шкалы измерения, диагностического порога, отбора выборки или скрытой неоднородности данных. Поэтому статистическое G × E — ещё не биология. Понимание биологических механизмов начинается там, где мы можем проследить, как внешний сигнал преобразуется в клеточные и физиологические процессы — от рецепторной передачи и внутриклеточных каскадов до возможных изменений экспрессии генов, нейрофизиологической регуляции и поведения.

Дети стали ленивее? Мы часто говорим о мотивации взрослых: почему не получается, пропадает запал, психика не выдерживает длинных дистанций и хочет быстрого результата. Но если посмотреть внимательнее, многие из этих трудностей начинаются раньше – в детстве. Из поколения в поколение создается родительский авторитет – мы объясняем, убеждаем, иногда настаиваем. Говорим: «надо учиться», «это важно для будущего», «без этого никак». И в какой-то момент сталкиваемся с тем, что это перестает работать, если связка «учеба – смысл» у подростка так и не сложилась. Можно сколько угодно искать новые способы мотивации: игры, поощрения, интересные форматы.

Но главный вопрос остаётся без ответа: а зачем мне это?

Как помочь ребенку? ✅ понять, что ему вообще интересно ✅ научиться выбирать, а не плыть по течению ✅ увидеть, куда он может двигаться дальше ✅ и не потеряться в мире, где всё постоянно меняется С этим работает тьютор. Не через «давай попробуем ещё одну технику». Необходима более глубокая вещь - связка обучения с личным смыслом человека. Если такой подход вызывает интерес и хотите посмотреть, как это устроено изнутри, приходите на бесплатный онлайн-курс по тьюторству от Юлии Изотовой. Юлия профессиональный тьютор с 18-летним опытом, психолог, эксперт в современном образовании. А еще: ➡️ автор ключевых методик тьюторства в России ➡️ экс-член правления тьюторской ассоциации ➡️ 30 лет в образовании Что вас ждет на курсе: ▪️ почему дети теряют интерес к учёбе ▪️ как на самом деле работает мотивация ▪️ запись живой тьюторской сессии с подростком ▪️ мастермайнд с разбором сессии с практикующим тьютором (сможете задать вопросы в моменте) Дата: 24-27 июня Формат: онлайн Участие: бесплатно Подробнее в боте 👉 https://goo.su/tguide9 #промо

🤩 Переизбыток научных степеней и дестабилизация Научная степень исторически означала включение в слой людей, допущенных к производству знания, экспертизы и институционального авторитета. Но сегодня по всему миру растёт число людей с учёными степенями, тогда как количество устойчивых академических позиций остаётся ограниченным. Конкурс в университетах становится настолько жёстким, что одних способностей уже недостаточно: начинают работать вторичные фильтры — сеть знакомств, соответствие интеллектуальной моде, тематическая и идеологическая близость к тем, кто принимает решение. Так степень за последние десятилетия во многом девальвировалась. То, что раньше было редким входным билетом в академическую элиту, в лучшем случае становится билетом в длинную очередь. В целом мы видим инфляцию уровней образования: там, где раньше хватало колледжа, теперь требуют бакалавриат; где хватало бакалавриата — магистратуру; где хватало магистратуры — докторскую степень. Люди тратят всё больше времени на образование, которое уже не гарантирует того статуса, ради которого оно приобреталось. Сейчас (по рекомендации Александра Маркова) я читаю книгу Пётра Турчина, где он называет этот процесс перепроизводством элит. Я не думаю, что эта логика одинаково хорошо работает для всех сфер, особенно для бизнеса, где элитный слой хотя бы частично может расширяться через создание новых рынков, компаний и капитализации. Но для академии перепроизводство претендентов на элитный статус очень точное попадание. Научная степень здесь работает как статусный контракт: человек инвестирует годы жизни, принимает смехотворную зарплату, зависимость и отсрочку взрослой стабильности в обмен на обещание будущего признания. Так в науке возник слой людей, которые формально прошли элитный трек, но вряд ли будут допущены к постоянным позициям и связанным с ними ресурсам. Многими это переживается как обман: «мне обещали место наверху, я всё сделал как просили, но проход к лестнице закрыт». Турчин приводит исторический пример восстания тайпинов, который хорошо иллюстрирует, к чему могут приводить такие ситуации. Его лидер Хун Сюцюань был как раз провалившимся претендентом на вход в китайскую элиту учёных-чиновников. Он несколько раз не сдал имперские экзамены — главный канал доступа к статусу и власти в Китае. В итоге его личная статусная фрустрация стала проводником уже накопленного массового недовольства и превратилась в катастрофу исторического масштаба: восстание тайпинов унесло около 20 млн. жизней и стало одним из самых кровавых конфликтов XIX в. Современная академия, конечно, не Китай XIX в., и аналогия не должна быть буквальной. Но структурное сходство заметно: общество производит всё больше людей с символическими признаками элитного статуса, которые при этом не получают доступа к реальным элитным позициям. Такие люди обладают образованием, языком анализа и способностью превращать личную фрустрацию в политическую программу. В терминах Турчина именно из таких групп формируются контрэлиты: люди с образовательным и символическим капиталом, но без доступа к реальной власти, которые поэтому начинают оспаривать легитимность существующего порядка. Когда массы уже не верят действующим элитам, фрустрированные претенденты в элиту получают готовую социальную энергию. Они дают недовольству язык, на котором можно выдвигать требования, а также образ будущего. Так личная неудача в борьбе за статус может быть переупакована в моральную миссию: разрушить старый мир, потому что он якобы несправедлив, закрыт и не допускает «достойных», прямо как в строчках «Интернационала»: «Весь мир насилья мы разрушим До основанья, а затем Мы наш, мы новый мир построим, — Кто был ничем, тот станет всем».

18 июня в 19:00 Центр Адама Смита совместно с московскими либертарианцами проводит лекцию Арсентия Тропаревского "Почему женщины уходят налево: причины растущего расхождения в политических взглядах между полами". Арсентий Тропаревский — политолог, автор телеграм-каналов Political Animals и Mating Animals. На лекции мы попробуем разобраться, что произошло за последние полвека и как это повлияло на расхождение во взглядах между полами. В частности, поговорим: ⬛️об особенностях эволюционной психологии мужчин и женщин и о том, как она может объяснить нашу предрасположенность к тем или иным политическим взглядам; ⬛️ как на женские политические предпочтения повлияли выход женщин на рынок труда, государство всеобщего благосостояния, рост образованности и финансовой самостоятельности среди девушек; ⬛️левеют ли женщины или на самом деле резко правеют молодые мужчины, ощущающие себя проигравшими в эпоху либеральной глобализации; ⬛какую роль сыграла поколенческая смена ценностей — от безопасности к автономии и самовыражению. В конце мы разберемся во влиянии каждого отдельного фактора и составим цельную картину происходящего. Москва, Нахимовский проспект, дом 56 (м. Профсоюзная), конференц-зал издательства URSS. Вход свободный, по регистрации.