Зачем мы такие? | Альбина Галлямова

💘 Иерархия без принуждения Высокое положение в обществе можно получить по меньшей мере двумя путями. Доминирование основано на способности навязать свою волю — силой, угрозой или контролем над ресурсами. Престиж возникает тогда, когда окружающие сами передают человеку больше влияния, считая его компетентным и полезным. В реальных обществах эти механизмы часто смешиваются, но авторы статьи решили проверить, достаточно ли одного престижа, чтобы возникла выраженная иерархия. Сначала исследователи построили модель культурной эволюции. В ней люди выбирали, чьё мнение перенять, ориентируясь на уже накопленный престиж. Возникала положительная обратная связь: к человеку прислушиваются, потому что к нему уже прислушивались раньше, а каждый новый выбор ещё сильнее повышает его заметность. При высокой чувствительности к престижу влияние быстро концентрировалось у немногих, а без пространственных ограничений — иногда у одного человека. Затем этот механизм проверили экспериментально. Восемьсот участников распределили по группам по десять человек и просили определять, точек какого цвета на экране больше. После первых самостоятельных попыток участники выбирали, чьё решение скопировать. Они видели, насколько точен был каждый человек и сколько раз его уже выбирали другие. Когда информация о реальной точности была достаточно надёжной, участники опирались прежде всего на неё. Когда она становилась скудной и зашумлённой, возрастала роль престижа — коллективно произведённого сигнала компетентности. Можно не знать, кто действительно лучший, но видеть, к кому чаще обращаются остальные. В этом есть адаптивная логика. В жизни невозможно лично проверить знания каждого. Репутация экономит время и агрегирует множество чужих наблюдений. Эволюционная симуляция показала, что высокая чувствительность к нему может отбираться именно потому, что помогает находить более способных носителей информации. Но у этого механизма есть цена. Престиж распределяется не строго пропорционально качеству, а с ускорением: небольшое преимущество превращается в большой разрыв. В экспериментальных группах коэффициент Джини по престижу составлял в среднем 0.47 — это заметное неравенство. Причём когда сведений о реальной точности участников было слишком мало, значительный престиж иногда накапливали и участники с невысокой точностью. На этом фоне по-новому выглядит норма скромности — ожидание, что человек не станет слишком явно превращать успех в основание для особого положения. Она может защищать самого успешного от зависти и подозрений, но одновременно выполнять более широкую социальную функцию: не давать единичному достижению слишком быстро превратиться в устойчивое превосходство. У народа жуцъоан добычу удачливого охотника могут нарочито принижать, а заслугу распределять между ним и изготовителем стрелы. У аче охотник оставляет добычу за пределами лагеря, чтобы её нашли другие. Такое поведение можно понимать не только как попытку избежать зависти, но и как культурный способ сдерживать самоускоряющееся накопление статуса — сохраняя пользу компетентного лидерства, но ограничивая превращение авторитета во власть.

Вернулась из girl-trip в Бодруме. Раз в году позволяю себе улететь без компьютера и только отдыхать. Отлично действует на менталку: только разговоры обо всем на свете, купание в море и возможность забыть обо всех заботах. Но полностью отдохнуть не удалось, пришлось поработать моделью для нового бренда купальников подруг. Столько фотографий в купальнике у меня никогда не было 😅 Вообще за последние годы в рф было создано огромное количество брендов одежды, но почему-то с купальниками такого не произошло. Один-два бренда, поэтому все россияне ходят в одинаковом. Очень рада, что эту ситуацию исправляют мои любимые подруги. Отличный подарок себе или любимого человеку:) Ссылка на их аккаунт

🤩 Межгрупповой контакт уменьшает предубеждённость к чужакам — или только кажется? Одна из самых старых и устойчивых идей социальной психологии состоит в том, что общение с представителями аутгруппы снижает предубеждённость: люди, у которых больше позитивного межгруппового контакта, обычно относятся к чужой группе лучше. Именно на этом предположении основаны многочисленные тренинги, образовательные программы и другие практические меры по улучшению межгрупповых отношений. Но действительно ли контакт сам по себе вызывает изменение установок? Новая статья в Communications Psychology показывает, что ответ зависит от используемой статистической модели. Авторы повторно проанализировали 31 набор данных из 21 лонгитюдного исследования, включавших в общей сложности более 33 тыс. человек. Контакт и отношение к аутгруппе измерялись не менее трёх раз. Обычная перекрёстно-лаговая модель давала ожидаемый результат: позитивный контакт предсказывал улучшение установок, а негативный — их ухудшение. Однако эта модель смешивает два разных процесса. Первый — устойчивые различия между людьми: одни чаще контактируют с аутгруппами и в целом относятся к ним лучше. Второй — изменения внутри одного человека: если контакта стало больше, чем обычно, изменилось ли затем его отношение? Например, один человек часто общается с мигрантами и относится к ним положительно, а другой не общается и относится настороженно. Но, возможно, первый изначально был более открытым. Чтобы проверить эффект контакта, нужно посмотреть, улучшится ли отношение второго после того, как общения станет больше. Когда авторы применили более строгие модели, отделяющие устойчивые различия между людьми от временных колебаний внутри человека, средний лонгитюдный эффект исчез. Люди с большим объёмом позитивного контакта действительно имели более благоприятные установки. Но временное увеличение контакта у конкретного человека не предсказывало надёжного последующего улучшения его отношения к аутгруппе. Аналогичный результат был получен для негативного контакта. Иными словами, наблюдаемая связь между контактом и установками ещё не демонстрирует, что именно контакт вызвал их изменение. Для более внятных выводов нужны полевые эксперименты, более частые измерения и исследования резких изменений межгрупповой среды (напр., переезда, поступления в новый университет или появления тесного взаимодействия с ранее незнакомой группой).

Во флагманском журнале по социобиологии Evolution and Human Behavior (ранее он так и назывался Ethology and Sociobiology) вышла моя совместная с международной командой статья о связи социосексуальности, стратегии истории жизни и репродуктивного успеха. Она была направлена на разрешение вопроса, по которому было очень много споров в литературе. Социосексуальность — это индивидуальные различия в открытости сексуальным отношениям без долгосрочных обязательств или без стремления к устойчивому союзу. Она включает позитивное отношение к случайному сексу, желание таких контактов и фактическое поведение. Поведенческий компонент в нашем исследовании измерялся числом разных партнёров, с которыми человек имел сексуальные отношения, не стремясь к долгосрочной связи: от нуля до двадцати и более. В психологической части теории истории жизни социосексуальность часто рассматривают как компонент континуума быстрой–медленной стратегий истории жизни. Согласно классической интерпретации, высокая экзогенная смертность и непредсказуемость могут смещать распределение ресурсов в сторону более раннего воспроизводства и больших брачных или сексуальных усилий при относительно меньших инвестициях в длительное партнёрство и каждого отдельного ребёнка. Отсюда сразу возникает логичная гипотеза, что неограниченная социосексуальность должна быть связана с относительно быстрой стратегией истории жизни и большим числом детей, особенно у мужчин. Однако это общее ожидание содержит по меньшей мере четыре различимых эмпирических предположения: (1) социосексуальность входит в более широкий комплекс признаков стратегии истории жизни; (2) ориентация на краткосрочные отношения связана с большим реализованным числом детей; (3) связи, наблюдаемые между странами, имеют то же направление на индивидуальном уровне; (4) связь между сексуальным поведением и воспроизводством сохраняется в современных обществах, несмотря на институциональное разделение сексуальности, брака и деторождения. У человека между сексуальным поведением и рождением детей располагаются брачные и гендерные нормы, формирование и устойчивость союза, возраст начала деторождения, родственная поддержка и доступность контрацепции. Поэтому большее число партнёров без ориентации на долгосрочные отношения может указывать на более выраженное краткосрочные брачные усилия, но не обязательно приводит к большему числу детей. Для женщин потенциальный репродуктивный выигрыш от увеличения числа партнёров дополнительно ограничен беременностью, лактацией и минимально возможными интервалами между рождениями. Мы проверили это на аналитической выборке из более чем 80 тыс. гетеросексуальных мужчин и женщин, проживавших в 92 странах. Многоуровневые модели позволили разделить: (1) индивидуальное отклонение социосексуальности от среднего уровня в своей стране; (2) средний уровень социосексуальности среди участников каждой страны; (3) страновой демографический режим, представленный индексом относительно быстрой стратегии истории жизни. Этот индекс был построен из суммарного коэффициента рождаемости, числа рождений у женщин 15–19 лет на тысячу женщин соответствующего возраста и смертности до 40 лет. Чтобы оценить эти модели мой компьютер беспрерывно считал несколько дней... Внутри стран более социосексуально неограниченные люди в среднем имели меньше детей. Связь обнаруживалась для установок и желания случайного секса, числа партнёров, с которыми участники не стремились строить долгосрочные отношения, и общего показателя социосексуальности. У женщин она была сильнее, чем у мужчин. На межстрановом уровне результаты различались. Средний уровень установок и желания случайного секса среди участников страны не был связан с числом детей. Напротив, в странах, где участники в среднем сообщали о большем числе сексуальных партнёров, с которыми они не стремились строить долгосрочные отношения, число детей было несколько выше. Таким образом, именно поведенческий показатель имел отрицательную связь с числом детей внутри стран и положительную — между странами. Отдельная устойчивая ассоциация была обнаружена для демографического режима. В странах с относительно более быстрой стратегией истории жизни участники в среднем имели больше детей. Этот контекст также менял внутристрановую связь между числом партнёров без ориентации на долгосрочные отношения и числом детей: в более "медленных" обществах она была более выраженно отрицательной, а в более "быстрых" ослабевала, особенно у мужчин, хотя в среднем не становилась положительной. У мужчин в наиболее "быстрых" странах эта связь приближалась к нулю, но не становилась положительной. Более "быстрые" страны первоначально характеризовались более ограниченной социосексуальностью, что противоречило прямому теоретическому ожиданию. Однако этот результат исчезал после учёта богатства, образования, гендерного равенства и интенсивности родственных институтов. Следовательно, после учёта этих характеристик данные не обнаружили независимой остаточной связи между демографическим режимом страны и средним уровнем социосексуальности. Это согласуется с предположением, что выражение социосексуальности зависит от институтов, регулирующих допустимость краткосрочных связей, распределение их издержек между мужчинами и женщинами и сопряжённость сексуального поведения с браком и деторождением. Если грубо и совсем коротко: больше краткосрочных партнёров ≠ больше детей. Внутри одной страны люди с более неограниченной социосексуальностью в среднем имели меньше детей, особенно женщины. При этом в странах с более ранней и высокой рождаемостью люди в целом имели больше детей, а отрицательная связь между краткосрочными отношениями и числом детей была слабее. Полученные результаты не исключают социосексуальность из круга признаков, связанных со стратегией истории жизни. Однако индивидуальная социосексуальность, её средний уровень среди участников страны и демографическая стратегия населения не являются взаимозаменяемыми показателями одного и того же континуума: отношения между ними зависят от уровня анализа и могут различаться по направлению. Социосексуальность следует рассматривать как элемент многоуровневого механизма, в котором связь индивидуальных склонностей с числом детей зависит от пола, траектории формирования и устойчивости партнёрства и конкретной социальной среды.

Вчера вернулась с недельного семинара по этничности, который организовал Евгений Варшавер (@cleanponds747). Обычно научные мероприятия в России — это скучные формальные события, главная цель которых — доложить «наверх»: «Мы тут провели конференцию / семинар / круглый стол». Выступления всегда по 5-15 минут, а если вы выходите из тайминга, всегда найдётся вежливый секретарь, который будет настойчиво вас останавливать. На Финском заливе такого не было. По сути, мы жили в пионерском лагере, только для учёных: с девяти утра до трёх часов ночи разговаривали об исследованиях, экспедиционных байках и научных планах на будущее. Во-первых, компания собралась отличная: социологи (@abdulhalikoff, @sanzhaarka), антропологи (@AnthropoLOGS, @antropole, @khantystudies), социобиологи. В обычной жизни мы так почти не собираемся, и каждый работает в рамках своей дисциплины. Здесь же мы собрались — и стало особенно видно, где между дисциплинами существуют разрывы, а где, наоборот, обнаруживаются точки пересечения. Женя изначально и обозначил цель мероприятия как «поиск междисциплинарности». Я сама всегда выступаю за холизм в познании и считаю, что чрезмерное очерчивание границ отдельных дисциплин уже исчерпало себя. Надеюсь, что этот семинар действительно станет шагом в сторону интеграции социальных наук в РФ. Поэтому очень хочу, чтобы это мероприятие стало ежегодным. Ну и в целом, чтобы таких эталонных мероприятий было побольше!

Сейчас нахожусь на финском заливе в Ленинградской области. И я, конечно, в восторге от природы и видов. Хочу, чтобы и вы, погрузились в эту красоту. На эту тему есть замечательный канал «Заповедный Север». Это проект о наследии Русского Севера — его истории, архитектуре и культуре. Автор собирает материалы об Архангельской, Вологодской, Мурманской, Ленинградской областях, республиках Карелии и Коми — классических регионах Севера. Публикации сопровождаются фотографиями из экспедиций. При этом круг тем не ограничивается только Севером: время от времени появляются рассказы и о других уголках России. Любителям истории канал понравится из-за обилия архивных материалов и снимков, а любителям архитектуры будет интересно увидеть, какие фантастические памятники сохранились на Русском Севере и какое богатство было, увы, утрачено. В общем, рекомендую подписаться.

👁‍🗨Жизнь как непрерывный тест на интеллект: социология IQ В этом выпуске разбирается социологическая теория интеллекта Роберта Гордона и его идея повседневной жизни как непрерывного, но плохо стандартизированного теста на умственные способности. Обсуждаем, почему влияние интеллекта на жизненные исходы часто остаётся незаметным, как когнитивные различия проявляются через вероятность ошибок и способность предвидеть последствия и что Гордон называет интеллектуальным контекстом социальной среды. Отдельное внимание уделяется связи интеллекта с взаимностью, кооперацией, социальной стратификацией и качеством институтов. В финале рассматривается переход от индивидуального IQ к когнитивному капиталу общества и популяционным различиям в социальных исходах. Смотреть 🌸 БУСТИ 🌸 Tribute (работают зарубежные карты) 🌸 Карта – 2200700541176623 ❤️ Очень буду благодарна также вашей активной поддержке: лайкам, комментариям и пересылам 🌷

😰 Привычки — не противоположность гибкости Обычно люди думают так: гибкое поведение — это способность постоянно менять стратегию, а привычка — почти автоматическое повторение одного и того же. Но с эволюционной точки зрения всё может быть устроено иначе. Новая статья в Evolution Letters предлагает рассматривать формирование и разрушение привычек как особую форму поведенческой гибкости. Авторы моделируют ситуацию, в которой животное ищет пищу в среде, где есть несколько вариантов, но заранее не знает, какой из них самый выгодный. Сначала приходится исследовать: пробовать разные источники, сравнивать награды, обновлять ожидания. Это требует внимания. А внимание ограничено: пока животное занято выбором и обучением, оно хуже следит за хищниками. Если один вариант многократно оказывается хорошим, действие можно автоматизировать. Животное продолжает выбирать привычный источник пищи, почти не тратя ресурсы на постоянный пересчёт, и высвобождает внимание для бдительности. В модели такая стратегия давала заметное преимущество. При постоянном исследовании вероятность дожить до конца серии испытаний составляла около 0.62, а при формировании привычки — около 0.84, почти как при максимальной бдительности. При этом потери в добывании пищи были небольшими. Важно, что полезна не сама по себе привычка, а правильно организованный цикл: новая среда → исследование → устойчиво успешный выбор → автоматизация → сигнал перемен → разрушение привычки → новое исследование. Привычки формировались быстрее, когда результаты действий были предсказуемыми, среда долго оставалась стабильной, а освобождение внимания заметно снижало риск гибели. Напротив, при частых изменениях среды и слабых сигналах перемен привычка могла быстро устареть и стать невыгодной. Интересен и более неожиданный результат. Привычки могли эволюционировать даже тогда, когда исследование не повышало риск нападения хищника, т.к. бесконечный поиск тоже имеет цену. Если уже найден хороший вариант, дальнейшие пробы могут отнять время и привести к худшему выбору. В этом смысле привычка работает как правило остановки: «достаточно хорошо — можно больше не искать». Это сближает привычки с идеей ограниченной рациональности Герберта Саймона. Организм не обязан каждый раз вычислять идеальное решение. Гораздо выгоднее тратить усилия на выбор тогда, когда среда действительно новая или изменилась. Поэтому гибкость — это не постоянная изменчивость поведения. Гибкой может быть система, которая умеет вовремя переключаться между обучением и автоматизмом. Адаптивен не тот, у кого нет привычек, а тот, кто формирует их в стабильной среде и способен разрушить, когда условия меняются.

🧩Парадокс родительского счастья У родительства есть странная репутация. С одной стороны, родители часто говорят, что дети — главный источник радости, любви и смысла. С другой — если взять оценки по обычным шкалам счастья и удовлетворённости жизнью, картина оказывается почти нейтральной: родители не выглядят заметно счастливее людей без детей. В данной статье авторы называют это «парадоксом нейтральности». По эволюционной логике родительство должно быть связано с эмоциональным вознаграждением: дети — главный канал передачи генетического материала в будущее, а значит, психика должна как-то подкреплять поведение, связанное с заботой о них. Если ребёнок растёт, развивается, достигает успехов, родительская система мотивации получает сигнал: инвестиции не напрасны. Авторы проверили это на данных более 5.5 тыс. участников из 10 стран: Китая, Греции, Японии, Перу, Польши, России, Испании, Турции, Великобритании и Украины. Они сравнивали родителей и людей без детей по нескольким измерениям: счастью, положительным и отрицательным эмоциям, оптимизму, удовлетворённости жизнью, смыслу жизни и удовлетворённости отношениями. Ключевая деталь здесь — контроль статуса отношений. Родители чаще состоят в браке или партнёрстве, а люди в отношениях обычно и так сообщают о более высоком благополучии. Если это не учитывать, родительство может выглядеть «счастливее» просто потому, что оно статистически сцеплено с партнёрством. Когда авторы учитывают статус отношений, почти все различия исчезают. Родители не оказываются заметно счастливее, не испытывают устойчиво больше положительных эмоций и не сообщают о более высокой удовлетворённости жизнью. Единственное относительно устойчивое отличие — немного более высокий смысл жизни, особенно у женщин. При этом удовлетворённость отношениями у родителей, наоборот, чуть ниже. Самое интересное здесь не в том, что «дети не делают счастливее». Статья показывает, что родительство может давать мощные эмоциональные эпизоды, но не обязательно поднимает базовый уровень счастья. Ребёнок поступил в хороший университет, впервые пошёл, выздоровел после болезни, сказал что-то важное, выиграл соревнование — такие события могут давать сильные всплески радости, гордости, нежности, облегчения. Но эмоциональная система не обязана превращать каждый такой всплеск в постоянное состояние. Скорее наоборот: если бы успех ребёнка навсегда делал родителя счастливым и удовлетворённым, мотивация к дальнейшим инвестициям могла бы снижаться. С этой точки зрения эмоции работают не как пожизненная премия за факт родительства, а как регулятор вложений. Они подталкивают продолжать заботу, реагировать на риски, поддерживать ребёнка в точках, где меняются его шансы на выживание, статус, партнёрство и будущую самостоятельность. Поэтому родительство может одновременно быть источником смысла, радости, тревоги, усталости и напряжения в паре. В агрегированных данных из анкеты всё это частично взаимно гасится. В памяти остаются яркие сцены, а в среднем балле счастья — почти нейтральность.

👘Альбина в Японии В мае прошлого года мы с Лизой Комягинской поехали в Токио. Это тревел-влог о первой встрече с Токио и Киото, музеями, храмами, городскими кварталами, странными правилами и научной конференцией в отеле, а также моих попытках понять, откуда берётся визуальный образ японской женственности, который в массовой культуре часто превращается в образ "аниме тянок". Верами в номере я рассуждаю про внешность японок через социобиологическую и культурную оптику. Это не путеводитель и не академическая лекция, а личный дневник поездки: немного наблюдений, немного науки, немного шока от японских правил, немного научной жизни и много красивой городской Японии. Смотреть

⚖️ Когда мужчин слишком много для отцовства Мы привыкли говорить о рождаемости так, будто это относится почти целиком только к женщинам. В статистике почти всегда фигурирует «число детей на одну женщину», а мужская фертильность оказывается где-то за кадром. Между тем, новая статья в PNAS показывает интересный демографический переворот: исторически суммарный коэффициент рождаемости (СКР) у мужчин чаще был выше, чем у женщин, а теперь эта разница меняет знак. В 1950 г. в 96.2% стран мужской показатель превышал женский. Но в 2024 г., по оценке авторов, на глобальном уровне впервые женская фертильность стала выше мужской. А по прогнозу, после 2030 г. большинство населения мира будет жить в странах, где мужская фертильность как минимум на 5% ниже женской. На первый взгляд это звучит странно: как у мужчин и женщин может быть разная рождаемость, если ребёнок обычно имеет и мать, и отца? Ответ в знаменателе. Суммарная рождаемость — это не просто число рождений, а число рождений относительно численности людей соответствующего пола и возраста. Если мужчин репродуктивного возраста становится больше, чем женщин, то одно и то же число детей «распределяется» по большему числу потенциальных отцов. Средний показатель для мужчин падает. Механизм здесь структурный. В норме рождается немного больше мальчиков, примерно 103–107 на 100 девочек. Раньше высокая смертность, особенно мужская, быстро сглаживала этот перекос. Теперь смертность снижается, гендерные различия в смертности сужаются, и избыточное число мальчиков дольше сохраняется в возрастах, где люди создают пары и заводят детей. В Китае, Индии и Южной Корее к этому добавились селективные аборты по полу, дополнительно увеличившие долю мальчиков среди новорождённых. В такой ситуации часть мужчин остаётся без детей, потому что партнёрский рынок сужает доступ к родительству. Иными словами, снижение мужской фертильности связано с т.н. birth squeeze — сжатием репродуктивных возможностей для более многочисленного пола. Авторы аккуратно оговаривают ограничение: мужская фертильность во многих странах не наблюдается напрямую, её приходится оценивать косвенно через данные UN World Population Prospects, женскую рождаемость и половозрастную структуру. Но модели дают очень высокое соответствие имеющимся данным, а стандартизация показывает тот же общий паттерн: решающим драйвером выступает именно половая структура репродуктивных возрастов.

Политические выводы Мюррея — это отдельный предмет разбора. Мой интерес там был не в том, чтобы защищать или разбирать его рецепты для американской социальной политики. Меня в роликах с названием “Левые в университетах” интересует другое: как работает механизм цензуры в науке вокруг тем, которые объявлены морально опасными, и как woke-повестка сказывается на качестве образования и научных исследований, а также как мы все дошли до жизни такой... Когда вместо вопроса “какие данные верны, какие нет, где сильная аргументация, где слабая?” включается вопрос “достаточно ли громко ты осудил автора перед тем, как вообще открыл рот?”, “не выходишь ли ты за рамки допустимых тем?” — начинается типичная для англоязычного YouTube демонстративная моральная риторика. Например, мой ролик Только два пола | Азбука социобиологии, где я объясняю базовую для биологии вещь: единственное строгое определение пола — анизогамическое, то есть через различие типов гамет, — очень подозрительно вылетел из рекомендаций YouTube. После первых суток график резко упал почти к нулю, хотя на ролике нет никаких ограничений. При этом такой паттерн радикально отличается от динамики всех моих остальных видео. Вот и думайте, почему именно ролик про биологическое определение пола внезапно перестал показываться людям... И да, левые в университетах США касаются науки в России и меня лично — в отличие от социальной политики США. Потому что под ударом оказываются базовые нормы науки, которые Роберт К. Мертон описывал как принципы научного этоса, в том числе и оценка утверждений по их содержанию, а не по моральной чистоте автора. Я активно публикуюсь в ведущих международных научных журналах, многие из которых уже испытывают на себе влияние woke. В частности, нормальная научная этика требует цитировать тех, кто внёс вклад в постановку вопроса до тебя. Не потому, что ты подписываешься под всеми их взглядами, а потому, что так устроена преемственность знания. У меня уже была ситуация, когда в историческом обзоре я процитировала Ф. Раштона как человека, который раньше других поставил конкретный вопрос. На этом основании рецензент потребовал отклонить статью: мол, я “цитирую расистов”. То есть сама ссылка на стигматизированного автора была воспринята как моральное преступление. Хотя цитирование — это не канонизация, не одобрение и не политическая присяга. В другой раз рецензент требовал, чтобы рядом с упоминанием Фрэнсиса Гальтона и Карла Пирсона я обязательно указала, что они поддерживали евгенику, и осудила их расизм. Хотя контекст был не про евгенику и не про расовую политику, а про философию статистики. В таком контексте подобные оговорки так же неуместны, как требование каждый раз пересказывать политический блок The Bell Curve, если речь идёт не о социальной политике США, а о научном и культурном статусе спора. Именно против этого я и выступаю. Против того, чтобы научный текст превращали в процедуру публичного покаяния перед леваками. Против того, чтобы цитирование подменяли моральной маркировкой. Против того, чтобы исследователя заставляли не обсуждать проблему сразу по существу, а сначала отмежеваться от всех “плохих” людей (по мнению леваков) за всю историю науки. Я не собираюсь отказываться от научной этики в пользу woke-культуры отмены. И я не собираюсь каяться за расизм царя Гороха каждый раз, когда речь идёт о статистике, интеллекте, наследуемости или истории идей. Если автор внёс вклад в постановку вопроса, его нужно цитировать. Если он ошибался — его нужно критиковать. Если его выводы плохие — их нужно разбирать. Но требовать ритуального осуждения как платы за право говорить — это левацкая дрессировка, с которой лезть ко мне не надо 👊

Тут давеча один левый эссеист написал о ролике на моём канале: дескать, у нас The Bell Curve обсуждается так, будто мы защищаем эту книгу и её авторов от обвинений в расизме и представляем её критику как дело "исключительно злых леваков, не желающих принять неудобную истину", а само видео якобы участвует в нормализации расистских идей под видом разговора о науке (!). Для тех, кто со мной давно, то вы не раз видели, что я считаю абсолютно несостоятельным тезис о том, что "наука всегда политическая", что не может быть "Науки — универсальной, нейтральной, свободной от культуры и ценностей" и т.п., и я готовлю сценарий к ролику, где просто разнесу в щепки подобные тейки... При этом моя позиция такая: я против политизации науки и против цензуры в академической среде, и именно поэтому критически отношусь к тем левым в университетах, которые подменяют научную дискуссию идеологическим контролем. Ровно так же я не принимаю релятивистские подходы и различные формы философской и социологической критики науки, которые размывают представление о научном знании как о способе получения объективных, проверяемых результатов. Далее, давайте зафиксируем одну вещь. The Bell Curve не является для меня важной книгой, так же как и споры про расы в США: я не живу в США, и это меня не особо волнует (тут забавно наблюдать, как многие местные леваки с энтузиазмом копируют западную повестку, будто это их собственная насущная проблема...). В целом я рассматриваю расу как биологически пустую категорию именно потому, что меня интересует реальная биологическая и генетическая основа различий между популяциями. Поэтому The Bell Curve для меня — это прежде всего культурный феномен, исторический пример отвратительной левой цензуры. Что касается её качества, то я ещё раз напомню, что профессор Эрик Туркхаймер, известный своими открыто левыми взглядами и будучи одним из самых жёстких и непримиримых критиков Чарльза Мюррея, прежде всего говорит о моральном вреде The Bell Curve, но при этом прямо признаёт: «Хотя я не согласен с её [The Bell Curve] выводами, я признаю, что она хорошо написана, тщательно проработана и убедительна. Я размышляю о ней уже тридцать лет» (см. также мой пост про моральное чтение). В лакатосианском смысле радикальная средовая программа леваков давно стала деградирующей: когда различия не удаётся объяснить образованием, бедностью или дискриминацией, туда просто добавляют новые спасательные гипотезы — системный расизм, локальные культурные различия, прочие невидимые факторы, “неправильные” IQ-тесты и т.п. Поэтому претензия “вы обсуждаете опасную книгу — значит, нормализуете опасные идеи” для меня выглядит как симптом той же деградирующей программы. Нормальный научный ход здесь был бы простой: в режиме состязательного сотрудничества заранее договориться, что именно будет считаться решающим тестом. Какие данные поддержат наследственную программу? Какие — средовую? Какой результат заставит каждую сторону признать проблему у себя? То есть довести спор до максимально возможного уровня experimentum crucis, пререгистрировать дизайн и критерии — и смотреть на результат. Но вместо этого подобный левый комментатор включает старый режим: сначала объявить тему морально подозрительной, а потом требовать, чтобы её обсуждали только через ритуальное отречение... Левые интеллектуалы уже однажды воевали так с моей дисциплиной — социобиологией. Гулд, Левонтин, Роуз и компания пытались представить биологическое объяснение человеческого поведения как дорогу к детерминизму, расизму, сексизму и оправданию неравенства. И чем всё закончилось в нормальном процессе научного развития? Они проиграли. Социобиология не исчезла, а стала основой для целого ряда современных эволюционных социальных наук. Адаптационизм тоже не "отменили", к текущему моменту он вполне размазал аргументы критиков.

🤩 «Индигенные науки не менее объективны, чем западная наука» Это не фраза из радикального манифеста в соцсетях, а тезис из статьи в Dædalus, журнале Американской академии искусств и наук. Авторы статьи — Megan Bang из University of Washington, Ananda Marin из UCLA и Douglas Medin из Northwestern University. И они задают такой вопрос: если коренные народы готовы сотрудничать с наукой и делиться своими знаниями, готова ли сама научная система признать эти знания равноправными и работать с ними на равных? На первый взгляд может показаться, что речь идёт о простой защите «традиционных экологических знаний»: мол, коренные народы много поколений наблюдали за местной природой и поэтому накопили полезные сведения о животных, растениях, погоде, земле, воде. Но статья говорит о более сильной вещи. Авторы утверждают, что «индигенные науки» — это не просто набор эмпирических наблюдений, которые становятся ценными только после того, как их «проверит западная наука». Это самостоятельные системы производства «знания»: со своими вопросами, методами, онтологией, этикой и критериями значимости. Их центральная мысль такая: «западная наука» часто представляет себя как единственную настоящую Науку — универсальную, нейтральную, свободную от культуры и ценностей. Но авторы считают это мифом. Именно здесь появляется понятие Western epistemic supremacy — «западное эпистемическое превосходство» — скрытая структура власти: «западная наука присваивает себе право решать, что вообще считается знанием, что считается доказательством, что считается рациональностью, что считается объективностью». Всё остальное при таком подходе оказывается либо «мифом», либо «верованием», либо «локальной культурой», либо «сырым материалом», который ещё должна подтвердить «настоящая наука». То есть «индигенные знания» часто признаются не как знание, а как гипотеза, ожидающая «западной валидации». Авторы прямо не предлагают заменить физику мифологией, а биологию фольклором, они утверждают: «западная наука» не должна обладать монополией на определение того, что считается знанием. Таким образом эта статья продолжает большую академическую линию «woke» в широком смысле, опирающеюся на: деколониальную теорию, индигенные исследования, критическую расовую теорию, феминистскую эпистемологию, исследования эпистемической несправедливости, standpoint theory и конечно же STS — Science and Technology Studies. Во всех этих направлениях повторяется один общий ход: то, что современная «западная наука» подразумевает как нейтральность, универсальность и чистую рациональность, рассматривается как исторически сложившаяся форма власти. Например, феминистская эпистемология говорит о situated knowledge — расположенном знании. Наблюдатель никогда не смотрит «из ниоткуда». Он смотрит из конкретной позиции: исторической, культурной, институциональной, телесной, политической. А standpoint theory идёт ещё дальше: маргинализованные группы иногда могут видеть такие структуры власти, которые доминирующим группам кажутся просто «нормальным порядком вещей». Мы это уже обсуждали в одном из подкастиков. Деколониальная теория переносит этот аргумент на глобальный уровень. Она говорит: «западная наука» развивалась не просто как чистый поиск истины, а внутри империй, колониального управления, расовых классификаций, миссионерских проектов, антропологии покорённых народов, биологических иерархий, земельной экспроприации и управления «природными ресурсами». Поэтому, в этой логике, нужно не просто «добавить» «индигенные знания» к «западной науке», а поставить под вопрос саму Western epistemic supremacy.

Израильское чудо — в чём загадка высокой рождаемости? Вместе с Альбиной Галлямовой, автором канала «Зачем мы такие?», мы исследовали демографическую политику Израиля. Разобрали ключевые особенности еврейского сообщества и выяснили, что секрет многодетности Израиля — «кооперативное размножение». Родители не могут справиться с большим количеством детей без помощников, и речь не только о бабушках и дедушках. Речь, в первую очередь, про сообщество. Сообщество, в котором у родителя всегда есть поддержка в виде соседа, бабушки, подруги или коллеги. Важное отличие Израиля от других стран — стигматизация малодетности. Образ хорошей семьи предполагает три ребёнка — от этого в обществе сформировано отношение к большой семье как к чему-то обычному, а многодетность вызывает уважение, а не удивление. Полностью исследование читайте на сайте. Подписаться на ЦАМТ

Чему нам всем необходимо поучиться у евреев в Израиле:) Обязательно к прочтению💕

Какой прекрасный летний день. После стрима пойти кататься на сапе со своей собакой 💕😍

Какой прекрасный летний день. После стрима пойти кататься на сапе со своей собакой 💕😍

Начали🐈