Зачем мы такие? | Альбина Галлямова

😐 Рождение дочерей меняет отцов Обычно исследователи задают вопрос: как отец влияет на развитие дочери? Авторы новой работы перевернули его — а влияет ли сама дочь на поведение отца? В трёх исследованиях с общей выборкой 1694 родителей обнаружился довольно последовательный паттерн. Отцы дочерей были сильнее привязаны к матери ребёнка, выше оценивали свою преданность отношениям, удовлетворённость ими и доверие к партнёрше. А сами женщины сообщали, что отцы девочек проявляют по отношению к ним больше поддержки. Самое интересное — одно из исследований началось ещё до рождения первого ребёнка. До родов мужчины, у которых впоследствии родились мальчики и девочки, по качеству отношений практически не различались. Разница появилась уже после рождения ребёнка. У отцов дочерей уменьшались тревожность по поводу отношений и склонность избегать эмоциональной близости, лучше сохранялась удовлетворённость отношениями и усиливалась поддержка партнёрши. Причём дело, судя по всему, не в том, что дочери просто делают мужчин более заботливыми. Отцы девочек не демонстрировали большей вовлечённости в повседневный уход за ребёнком или совместное воспитание. Различие обнаруживалось именно в отношении мужчины к матери ребёнка. Авторы предлагают эволюционное объяснение. Для девочки поведение собственного отца может служить одним из ранних источников информации о том, насколько вообще можно рассчитывать на долговременные мужские вложения. Отец, который остаётся рядом с матерью, поддерживает её и сохраняет устойчивые отношения, фактически демонстрирует дочери: мужчины способны долго вкладываться в партнёршу и потомство. Поэтому естественный отбор теоретически мог сформировать у мужчин психологическую чувствительность к полу ребёнка — появление дочери несколько усиливает мотивацию сохранять отношения с её матерью. Причём мужчина совершенно не обязан осознавать такую причину собственного поведения. Получается красивая обратная связь: мы давно знаем, что отец может влиять на будущую репродуктивную стратегию дочери. А теперь появляются данные, что сама дочь, в свою очередь, может менять брачную стратегию отца. Впрочем, пока речь прежде всего о современных западных обществах. В других культурах, где иначе устроено распределение заботы между родственниками или существует выраженное предпочтение сыновей, такой эффект может оказаться слабее или вообще иметь другое направление. И важное уточнение: исследование не демонстрирует, что «дочери спасают браки». Оно показывает, что пол ребёнка может быть одним из сигналов, под воздействием которых перестраивается психология отношений у самого родителя.

Вчера вернулась из Братиславы с главной конференции по миграции. Конечно, не секрет, что в социальных науках есть довольно сильная линия в поддержку бесконтрольной миграции, поэтому в этом году я специально решила посетить секции, где даются рекомендации по политике для т.н. policy-makers. Никакой дискуссии о том, что есть какие-то проблемы на этих секциях не было. Были выступления от организации, которая публично заявляет, что её цель это помощь нелегалам во имя социальной справедливости. Правда, их теперь называют irregular migrants (другое название undocumented migrants — просто мигранты без документов ☺️), определяя irregular migration как перемещение, происходящее вне законов, правил или международных соглашений, регулирующих въезд, выезд и транзит. При таком названии меняется сама единица категоризации — вместо того чтобы приписывать "незаконность" человеку, в фокусе его положение относительно конкретного миграционного режима. Тогда "нерегулярным" оказывается не нелегал сам по себе, а способ въезда, пребывания или работы, не соответствующий установленным бюрократическим процедурам. Потому что один и тот же человек может въехать в страну легально, затем просрочить визу, перейти в "нерегулярный" статус, а позже снова легализовать пребывание. Категория illegal migrant в таком случае реифицирует правовое состояние, тогда как irregular migrant фиксирует временное отношение между индивидом и административно-правовым порядком. Также была дискуссия на тему, почему растут антимигрантские настроения. Объяснения были в духе теорий заговора, и все. Идеи о том, что людям просто не нравится, когда рядом с ними живут нелегалы, никто не озвучил. В своем ролике приводила важность разделения категорий мигрантов (напр., иностранные студенты, экспаты, неквалифицированные мигранты и беженцы). Но тут на профессиональной конференции такие ключевые разделения отсутствовали... В результате легальный трудовой мигрант, который, например, работает на стройке по разрешению, и человек, находящийся в стране без необходимых документов, оказывались внутри одной нормативной рамки — как категории, чьё присутствие следует прежде всего облегчать и институционально поддерживать. Для последней категории при этом используется термин regularization —по существу речь идёт о легализации их пребывания, но сама терминология устроена заметно мягче: не "легализация нелегальных мигрантов", а "регуляризация людей с нерегулярным статусом". Также в одном выступлении были собраны "структурные факторы" миграции. Население ЕС, согласно приведённому прогнозу, к 2100 г. сократится на 12%, а без миграции — на 41%. Далее — нехватка работников и различия в зарплатах и возможностях трудоустройства, создающие стимулы для миграции. И наконец, global displacement — вынужденное перемещение людей вследствие конфликтов, нестабильности и гуманитарных кризисов + демографическая убыль восполняется приезжающими. От displacement до replacement — одна приставка, а за ней вполне содержательный вопрос: будем только обсуждать перемещение людей или также то, как меняется состав населения принимающих стран из-за этого перемещения и последствия этого? На пленарном заседании, открывающим конференцию, женщина выступала с докладом о проблемах интеграции сирийцев и афганцев в Австрии. Например, она демонстрировала данные об крайне высоком уровне насильственной преступности среди них. На секции вопросов ей был задан вопрос от Мухаммеда из Шотландии: раз интеграция это взаимный процесс, то почему австрийцы не учат языки сирийцев и афганцев? Действительно, почему 😅 В общем это был единственный критический доклад, который я услышала. Короче, грустно. С другой стороны, понятно, почему многие публицисты обесценивают проблемы, связанные с массовой миграцией. Подобным международным экспертам доверяют без критической оценки, хотя зачастую это не просто экспертиза, а вполне себе промигрантский активизм... Мы же выступали на тему этнических стереотипов и приписывания этнических категорий. По первому докладу статья уже вышла (писала про неё здесь), а по второму — на рассмотрение.

Лонгрид отменяется. Всё евгениальное просто. https://telegra.ph/Homo-culturus-Pravila-dlya-sadovoda-09-06

Хороший обзор социобиологической перспективы на формирование современной западной культуры

💭 Хаотичное детство и психопатические черты Новое исследование почти 5 тыс. человек показывает: во взрослом возрасте психопатические черты сильнее связаны не просто с тем, что семья испытывала материальные трудности в детстве, а с тем, что сама семейная жизнь была нестабильной и плохо предсказуемой — правила менялись, отношения были непостоянными, а происходящее изо дня в день трудно было предугадать. Такое детство особенно связано с импульсивностью, слабым самоконтролем, ориентацией на немедленную выгоду, а также с бессердечностью и склонностью использовать других. Причём эти связи сильнее у мужчин. А вот сами по себе бедность и нехватка ресурсов, если отделить их от хаотичности семейной среды, почти не показывали самостоятельной положительной связи с этими чертами. Эволюционная логика здесь такая: если ребёнок усваивает, что сегодняшний выбор плохо предсказывает завтрашний результат, долгосрочное планирование, ожидание и отсрочка вознаграждения становятся менее надёжной стратегией.

В нынешнем контексте нам всем стоит активно думать над решением этого вопроса: какие формы социальной организации позволяют сохранить преимущества близкого родства, не ограничивая способность сотрудничать с нужными людьми за его пределами?

✊ Родственники помогают выживать — но могут мешать богатеть Сегодня расскажу о новом препринте про то, как устройство родства связано с экономическим развитием. В нём авторы анализируют так называемые институты родства, то есть культурно сформировавшиеся нормы, регулирующие брак, наследование имущества, принадлежность к роду и правила счёта родства, совместное проживание и обязательства перед родственниками. Их главный вывод: чем интенсивнее общество организовано вокруг плотных родственных сетей, тем ниже в среднем его современное экономическое развитие. Важно понять, что там измеряется. Kinship Intensity Index, KII — включает предпочтение браков между родственниками, полигинию, совместное проживание расширенных семей, однолинейные системы происхождения и локальную клановую организацию. На одном полюсе находятся небольшие моногамные нуклеарные семьи с неолокальным проживанием, а на другом — эндогамные патрилинейные кланы, где родственные связи одновременно определяют брак, кооперацию, политические обязательства и экономический обмен. Авторы используют сразу несколько независимых показателей: исторические данные о системах родства, современные данные о составе семей и даже генетический показатель, позволяющий оценить распространённость близкородственных браков в популяции. Экономическое развитие измеряют несколькими способами: по региональному ВВП, уровню благосостояния домохозяйств и яркости ночного освещения территорий, фиксируемой спутниками. Это важная сильная сторона работы — результат не зависит от одного какого-то индекса. Связь оказывается довольно сильной, хотя её величина заметно уменьшается при более строгих сравнениях. В глобальных сопоставлениях увеличение KII на одно стандартное отклонение связано примерно с 30–50% более низкими показателями экономического развития. Во внутристрановых анализах, где исключается влияние различий между странами, оценка уменьшается примерно до 6–15%. Например, увеличение KII на одно стандартное отклонение связано примерно с 10% меньшей яркостью ночного освещения территорий и примерно с 6% меньшим региональным ВВП на душу населения. В ещё более локальном анализе соседних этнолингвистических территорий внутри одной страны авторы также находят: на стороне границы с более высоким KII яркостью ночного освещения ниже примерно на 6–10%. Там есть и другие статистические анализы, но самое интересное — предполагаемый механизм. Плотные родственные сети великолепно решают одну задачу: они концентрируют доверие, взаимопомощь и обязательства внутри группы родственников. Исторически это было чрезвычайно полезно. Родня давала страховку от голода, болезни, безработицы, обеспечивала уход за детьми, производство, защиту и коллективные действия тогда, когда государства, банки, рынки труда и системы социального страхования почти отсутствовали. Проблема возникает в современной экономике, где всё большая часть экономического взаимодействия строится не внутри родственной сети, а через кооперацию с неродственными людьми — коллегами, работодателями, клиентами, контрагентами и другими участниками рынка. Специализация, разделение труда, кредит, фирмы, рынки и торговля требуют доверять людям, которые не являются ни братьями, ни двоюродными братьями, ни членами вашего клана. Именно это авторы и находят. Более высокий KII связан с меньшей рыночной интеграцией и специализацией в исторических данных, а сегодня — с меньшей занятостью вне семейного бизнеса, меньшей вероятностью иметь банковский счёт и меньшим разнообразием профессий. Одновременно он связан с более низкими показателями генерализованного доверия и универсализма. Конечно вывод статьи совсем не «против семьи», авторы отдельно предупреждают против такой интерпретации — интенсивные родственные сети до сих пор обеспечивают социальную защиту, коллективные действия и поддержку, а сильные семейные связи могут повышать субъективное благополучие.

🤩 Если «весь мир — одна семья», то тогда семья уже не совсем особенная Одна из самых интересных статей за последнее время — свежая работа в главном журнале по социальной психологии Journal of Personality and Social Psychology о неочевидной стороне морального универсализма.  Обычно ведь как — моральный прогресс преподносят как постепенное расширение морального круга: сначала нам особенно важны родственники и друзья, затем мы якобы учимся включать в круг заботы незнакомцев, чужие группы, стигматизированных людей — в пределе всё человечество. Эта благодушная модель предполагает, что тут работает простое сложение: мы по-прежнему так же сильно заботимся о своих, но начинаем больше заботиться и о чужих. Авторы этой новой работы показывают, что психологически здесь всё может быть устроено совсем иначе. Авторы называют обнаруженный эффект moral compression — моральным сжатием. Когда моральное отношение к наиболее исключённым людям становится более благожелательным, одновременно несколько уменьшается особый моральный статус самых близких нам людей. Причём общая моральная экспансивность (совокупный уровень моральной заботы, распространяемой на разные категории существ) при этом не увеличивалась. То есть люди не просто начинали «больше заботиться обо всех». Моральное изменение здесь происходит не как простое расширение круга наружу: его крайние точки движутся навстречу друг другу! Если убийца, террорист или другой максимально морально исключённый человек всё сильнее воспринимается как «один из нас, людей», его моральный статус немного повышается. Затем если главным уровнем классификации становится «человек вообще», то и брат, супруг или лучший друг отчасти теряет свою моральную исключительность — он тоже становится одним из «обычных» людей! Авторы ровно так и говорят: видеть всё человечество как родню означает также и видеть родню просто как людей. И это не одно корреляционное исследование. В статье целая исследовательская программа из 7 основных исследований плюс многочисленные дополнительные проверки для демонстрации, что общий паттерн воспроизводится разными методами: исторические данные, опросы, VR-эксперимент, экспериментальные тесты предполагаемого механизма, кросс-культурные свидетельства из World Values Survey. Особенно интересно, что с этим связано проживание в разных странах. Причём наиболее последовательно с этим паттерном связана не просто широта путешествий и не общая продолжительность жизни за рубежом, а именно breadth of living abroad — в скольких разных странах человек успел пожить. Чем шире такой опыт, тем заметнее обнаруживается моральное сжатие. По логике авторов, многократно попадая в разные культурные системы, человек снова и снова сталкивается с тем, что то, что в одной культуре кажется естественным и само собой разумеющимся, в другой устроено совершенно иначе. Ни один локальный культурный сценарий уже не выглядит единственной очевидной рамкой мира, а более абстрактная категория — «мы, люди» — становится психологически более доступной. Причём связь между широтой такого опыта и идентификацией со всем человечеством оказывается сильнее, когда человек жил в культурно более далёких от страны происхождения обществах. Чем сильнее новая среда расходится с привычными культурными интуициями, тем больше оснований абстрагироваться от конкретной локальной идентичности к категории «человек вообще». Разумеется, речь не о том, что после нескольких лет за границей террорист становится человеку так же дорог, как собственный ребёнок. Разрыв остаётся огромным. Речь о небольшом, но систематическом уменьшении морального партикуляризма. То есть эволюционно наша социальная архитектура построена на чрезвычайно неравномерном распределении внимания и обязательств: родственник, партнёр, союзник, член своей коалиции, незнакомец, враг — это далеко не равноценные социальные категории. Моральный универсализм накладывает поверх этой древней системы более абстрактную классификацию: все они прежде всего люди. И такое перекодирование, судя по результатам статьи, может иметь цену. Моральное равенство можно получить не только потому, что чужие постепенно становятся похожи на своих, оно возникает ещё и потому, что свои уже становятся похожи на чужих.

Сегодня у меня день рождения. По классике задаю себе вопрос, чему научил меня этот год. Наверное основной урок - это отказ поиска смысла в абсурде. Когда что-то неадекватное происходит, мой мозг пытается понять, почему. Но благодаря опыту работы в государственном учреждении и интенсивному столкновению с бюрократией и так называемыми учеными пришло осознание, что зачастую нет никакого злого умысла: просто в условиях нежелания брать на себя ответственность за какие-либо решения и профессиональной неприкаянности рождаются самые абсурдные требования. После отказа искать логику пришло такое облегчение и стало сильно легче на общем мрачном фоне:) Из хорошего в этом году я практически дописала книгу. Остаток года хочу посветить только ей, а то как обычно бывает: 90% написано, а эти 10% уже не могу дописать два месяца. Ну и небольшие научные достижения. По сколару Хирш:12, а по Скопусу: 8. Спасибо большое, что смотрите меня и читаете. Я очень рада, что моя интеллектуальная работа кому-то заходит. Даже когда бывают мысли уйти из паблика, мысли о вас, моей аудитории, останавливают от этой идеи. Буду продолжать стараться для вас, для объективности, ну и для себя. Каждый раз, когда я пишу сценарий, и стараюсь сделать его понятным, сама погружаюсь еще глубже в тему. Если вы хотите меня как-то поздравить, то можно это сделать на эту карту: 2200701046710338 Потрачу все деньги на новый свет и работу монтажеров💕 P.S. с братом день рождения в один день👫

☠️ Сколько жизней нужно, чтобы катастрофа стала новостью Когда природная катастрофа происходит в другой стране, её шансы попасть в наши новостные ленты зависят не только от числа погибших. Важно и то, что именно произошло, насколько событие зрелищно и насколько «близкой» кажется страна, где оно случилось. Новая работа в Nature Human Behaviour показывает, что международное внимание к человеческим потерям распределено весьма неравномерно. Исследователи проанализировали более 135 млн. новостных материалов из 466 источников в 123 странах за 2016–2023 гг. и сопоставили их с 2662 природными катастрофами. Для каждой пары стран они оценивали, насколько возрастало число публикаций о пострадавшей стране сразу после бедствия относительно обычного уровня внимания к ней. Такой дизайн позволяет отделить кратковременный всплеск от устойчивой привычки одних стран чаще писать о других. Первый результат — выраженная иерархия самих бедствий. Самый большой международный всплеск внимания вызывали землетрясения, затем оползни и лавины, извержения вулканов и пожары. Наводнения, штормы, экстремальные температуры и особенно засухи привлекали значительно меньше внимания. СМИ сильнее реагируют на внезапные и визуально драматичные события, чем на медленные катастрофы. При сопоставимой тяжести и продолжительности гидрометеорологические бедствия в среднем также получали меньше внимания, чем геофизические. Второй предиктор — число погибших, но зависимость оказалась нелинейной. Особенно заметный скачок освещения появлялся у самых тяжёлых событий: катастрофы со 100 и более погибшими получали существенно больший прирост публикаций, чем события с 0–9 смертями. Однако одинаковое число жертв вовсе не означало одинакового количества новостей. Самый интересный результат касается отношений между странами. Реакция СМИ на число погибших была сильнее там, где между обществами существовало больше социальных связей. Аналогичную ассоциацию показал индекс глубокой исторической связанности, основанный на сходстве происхождения популяций. Масштаб различий хорошо показывает модельный пример. Для немецких медиа шторм со 100 погибшими в Бангладеш давал примерно такой же прогнозируемый прирост внимания, как шторм с 43 погибшими в Италии или 62 — в Мексике. Для индийских СМИ около 45 погибших в Бангладеш соответствовали по вниманию примерно 100 погибшим в Италии или Мексике. Это просто иллюстрация того, что одна и та же тяжесть события получает разный информационный вес в зависимости от того, кто смотрит и на кого. При этом связи между странами сами по себе объясняли очень мало различий в освещении. Характеристики бедствия объясняли заметно больше, а лучшие прогнозы получались при сочетании двух уровней: что произошло и между какими странами это произошло.

Альбина Галлямова о решениях, которые принимают женщины, как устроен мозг и чем мы отличаемся от мужчин. Завтра в новом манеже ждём вас с 10:30 на новый день 🤝

🥰Приглашаю вас на свою открытую лекцию: «Женские решения: как биология и социальная среда формируют интересы и поведение» Разберём, как биологический пол и связанные с ним эволюционные и репродуктивные особенности взаимодействуют с социализацией, институтами и жизненным контекстом, формируя средние различия в интересах женщин, их выборе и поведении. ⌚️Когда: 21 августа, 13:00 📍Где: Креативное пространство «Новый Манеж» Москва, Георгиевский переулок, дом 3, стр. 3 Ссылка на регистрацию Вход бесплатный.

🍩Интеллект и ожирение: что изменилось за полвека? Уже несколько десятилетий исследования обнаруживают одну и ту же связь: более низкие когнитивные показатели ассоциированы с большей распространённостью ожирения. Но за это время само ожирение из относительно редкого состояния превратилось в массовое. Возникает интересный вопрос: не должна ли «эпидемия ожирения» была размыть прежнюю связь? Если масса тела выросла у самых разных людей, высокий интеллект мог перестать так хорошо отличать более стройных от более полных. Проверить это удалось на необычно больших данных из Дании. Исследователи сравнили около 419 тысяч молодых мужчин, проходивших призывное обследование примерно в одном возрасте и в одних и тех же районах страны. Первая когорта родилась в 1939–1959 годах, вторая — в 1983–2001. Рост и вес измеряли объективно, а когнитивные способности оценивали тем же тестом, который используется в датской системе призыва с 1957 года и хорошо коррелирует с обычными тестами IQ. За несколько десятилетий ситуация с весом изменилась радикально. Средний индекс массы тела вырос с 21,7 до 23,5. Доля мужчин с избыточным весом увеличилась с 7,9% до 21,3%, а с ожирением — с 0,8% до 6,7%. Но связь с интеллектом практически никуда не исчезла. В обеих когортах распространённость ожирения последовательно снижалась по мере роста результата когнитивного теста. Среди мужчин из нижней четверти распределения интеллекта ожирение встречалось у 1,27% в старой когорте и у 9,75% в новой. Среди верхней четверти — у 0,54% и 4,38% соответственно. Получается любопытная картина: ожирение стало намного распространённее на любом уровне интеллекта, но различия между уровнями сохранились. При этом зависимость сложнее формулы «чем выше IQ, тем ниже вес». Если смотреть на интеллект в зависимости от ИМТ, самые высокие средние показатели наблюдались примерно при ИМТ около 20. Они были немного ниже при недостаточной массе тела, а после этой точки постепенно снижались по мере увеличения ИМТ. Такой обратный J-образный профиль обнаружился в обеих когортах, хотя у современных мужчин падение при высоком ИМТ оказалось несколько слабее. И здесь есть существенная деталь: в основной части распределения связь интеллекта и ИМТ невелика. Авторы прямо отмечают, что доля вариации одного признака, объясняемая другим, очень мала. Наиболее отчётливый результат относится именно к верхнему краю распределения массы тела — избыточному весу и особенно ожирению. Поэтому из исследования совсем не следует, что по интеллекту можно сколько-нибудь точно предсказывать вес отдельного человека. Зато сравнение поколений позволяет исключить одно простое объяснение эпидемии ожирения. Средний когнитивный результат в поздней когорте был не ниже, а немного выше, хотя ожирение выросло более чем в восемь раз. Значит, массовый рост ожирения нельзя объяснить тем, что население стало менее интеллектуальным. И сами данные плохо согласуются с идеей, что увеличение ожирения на уровне популяции должно было привести к заметному снижению интеллекта. В этом и состоит главный интерес работы. За полвека распределение массы тела сильно сдвинулось, но градиент по когнитивным способностям сохранился. Популяционные процессы могут резко менять средний уровень признака, не уничтожая устойчивые различия внутри населения.

💠 Как люди создают метки готовности к сотрудничеству В предыдущем посте речь шла о метках сходства: сотрудничество легче поддерживается, если по некоторым признакам можно отличить вероятного кооператора от того, кто воспользуется чужой помощью. Но у людей такие признаки не обязательно даны от рождения. Мы можем сами приобретать качества, которые делают нас более подходящими партнёрами и одновременно показывают окружающим готовность к долгосрочным отношениям. Именно этот механизм рассматривает новая теоретическая работа. В модели человек последовательно взаимодействует с разными партнёрами. Они решают, доверять ему или нет, а он — ответить взаимностью или воспользоваться доверием. При этом одни участники сильнее ценят будущие взаимодействия, другие — немедленную выгоду. До начала взаимодействий человек может понести разовую издержку, которая делает последующее сотрудничество дешевле. Аналогом могут быть освоение языка группы, профессионального навыка, правил совместной работы или способов разрешения конфликтов. Даже если такие вложения никто не видит, они могут поддерживать кооперацию. Человек, рассчитывающий на много будущих взаимодействий, получает выгоду от того, что однажды вложился и после этого сотрудничает эффективнее. Для того, кто собирается быстро воспользоваться чужим доверием, такое вложение окупается хуже. Если же инвестиция заметна окружающим, появляется второй эффект: она становится сигналом намерений. Потенциальные партнёры могут рассуждать примерно так: если человек потратил значительные ресурсы на то, что окупается только при длительном участии, вероятно, он действительно рассчитывает оставаться с нами «в одной лодке». Но сигнал работает только при подходящей цене. Если получить метку слишком легко, её выгодно имитировать и оппортунистам — и она перестаёт что-либо сообщать. Если инвестиция достаточно затратна для краткосрочного обманщика, но окупается для человека, ориентированного на длительное сотрудничество, она становится честным сигналом. Слишком высокая цена, напротив, отпугивает уже всех. Эволюционные симуляции подтверждают эту логику: возможность инвестировать расширяет условия, при которых сохраняются доверие и сотрудничество, а наблюдаемость инвестиций усиливает эффект. Вместе с предыдущей работой получается важное дополнение к идее распознавания «своих». Люди могут не только искать признаки хороших партнёров, но и сами создавать такие признаки — приобретать навыки, усваивать нормы и делать вложения, которые одновременно облегчают сотрудничество и показывают заинтересованность в его продолжении. Хорошая метка поэтому должна не просто выглядеть убедительно. Её должно быть выгоднее приобрести будущему партнёру, чем тому, кто собирается получить доверие и быстро исчезнуть.

🐶Зачем знать национальность человека: социология этничности Почему людям бывает важно узнать национальность человека и что именно, как им кажется, эта информация позволяет о нём понять, рассказывает социолог Евгений Варшавер (кандидат социологических наук, руководитель Группы исследований миграции и этничности, ведущий научный сотрудник РАНХиГС и доцент НИУ ВШЭ). В выпуске обсуждается, как этничность становится частью повседневного восприятия, почему люди используют этнические категории и в каких обстоятельствах этническая идентичность приобретает особую значимость. На примерах Дагестана, Башкортостана, Москвы и советской национальной политики разбираемся, как формируются представления о национальностях, какую роль в этом сыграла строка в паспорте и почему административные классификации со временем могут начать восприниматься как естественные и изначальные. Проясняем основные термины: этничность, этнос, национальность, нация и раса. Почему категории «славяне», «южане», «кавказцы» и «мигранты» объединяют людей по совершенно разным основаниям? Насколько обоснованно выводить культуру, характер и поведение человека из его национальной принадлежности? Смотреть 🌸 БУСТИ 🌸 Tribute (работают зарубежные карты) 🌸 Карта – 2200700541176623 ❤️ Очень буду благодарна также вашей активной поддержке: лайкам, комментариям и пересылам 🌷

🤝 Для сотрудничества важно узнавать «своих» У сотрудничества есть старая эволюционная проблема. Помощь обычно чего-то стоит тому, кто помогает: времени, энергии, ресурсов, риска. Но получить помощь можно и ничего не отдав взамен. Поэтому стратегия «пользоваться чужой кооперацией, но самому не сотрудничать» при некоторых условиях оказывается выгоднее. Один из способов защитить сотрудничество — помогать избирательно. Например, преимущественно тем, кто похож на тебя и с большей вероятностью тоже будет сотрудничать. На этой идее основаны знаменитые модели «зелёной бороды». Представьте признак, который одновременно позволяет его носителям узнавать друг друга и связан с кооперативным поведением. Тогда человек (или другой организм) как бы следует правилу: «Если я вижу у тебя тот же сигнал, который есть у меня, я тебе помогаю». Проблема в том, что классические модели часто предполагают почти идеальное распознавание: признак либо совпадает, либо нет. В природе всё обычно сложнее. Животные могут оценивать родство по запаху, голосу, внешности, знакомству. Причём партнёры бывают не просто «похожими» или «непохожими»: один может быть очень похож, другой — немного, третий — совсем нет. Новая работа как раз тестирует, может ли сотрудничество эволюционировать, если распознавание работает постепенно и с ошибками. В модели у каждого индивида есть два параметра: поведенческая стратегия (сотрудничать или не сотрудничать) и набор признаков, по которым его можно сравнивать с другими. Кооператор охотно помогает очень похожему партнёру. Чем сильнее тот отличается, тем меньше вероятность помощи. Дальше авторы задают главный эволюционный вопрос: насколько большой должна быть польза от помощи по сравнению с её ценой, чтобы кооператоры не исчезли, а начали распространяться в популяции? Получается довольно простая закономерность: чем менее разборчивы кооператоры, тем тяжелее им выжить. Если они помогают почти всем, помощь постоянно достаётся и тем, кто сам не сотрудничает. Такие «безбилетники» получают выгоду, не оплачивая её собственными затратами, и преимущество кооператоров исчезает. Если же распознавание достаточно точное, помощь чаще остаётся внутри круга похожих индивидов. А поскольку сходство связано со стратегией поведения, кооператоры чаще помогают другим кооператорам. В результате для поддержания сотрудничества уже не требуется настолько огромная выгода от каждого акта помощи. То есть идеальное распознавание действительно создаёт самые благоприятные условия для кооперации, хотя оно не обязательно. Даже довольно неточная система может работать — если сходство всё ещё достаточно хорошо позволяет отличить вероятного кооператора от того, кто воспользуется помощью и ничего не вернёт. Есть и второй интересный результат. Распознавание работает лучше, если основано не на одном признаке, а сразу на нескольких. Представьте, что организм оценивает партнёра не только по одному сигналу, а по комбинации характеристик. Совпасть случайно по одному признаку сравнительно легко. Совпасть одновременно по нескольким — намного труднее. Поэтому в многомерной системе неродственные или эволюционно разошедшиеся линии быстрее перестают выглядеть «своими». А индивиды, действительно близкие друг к другу, продолжают совпадать сразу по нескольким характеристикам. Биологически это можно интерпретировать осторожно: несколько сигналов потенциально позволяют точнее определять, с кем имеет смысл сотрудничать. В природе такими сигналами могут быть разные компоненты запаха, внешности, поведения или других фенотипических признаков. Наконец, модель показывает важное различие между изменением меток и изменением самого поведения. Если признаки, по которым происходит распознавание, сравнительно быстро меняются, популяция может распадаться на небольшие группы похожих друг на друга индивидов. Внутри таких кластеров кооператоры чаще взаимодействуют между собой и реже кормят «безбилетников». Но если слишком быстро меняется сама стратегия поведения, возникает обратная проблема. В группе индивидов с кооперативной меткой постоянно появляются те, кто выглядит как «свой», но уже не сотрудничает. Метка перестаёт надёжно сообщать что-либо о поведении — и система начинает разрушаться. Поэтому особенно благоприятна ситуация, когда внешние признаки могут довольно быстро изменяться и разделять популяцию на группы, а связь между этими признаками и кооперативным поведением остаётся достаточно устойчивой. Главная мысль работы поэтому шире классической идеи «зелёной бороды». Для эволюции сотрудничества не требуется фантастически точный механизм распознавания своих. Важно другое: признаки, по которым мы выбираем партнёров, должны достаточно хорошо предсказывать, с кем сотрудничество действительно окажется взаимным. Иными словами, значение имеет то, насколько надёжно она сообщает: «этот партнёр, скорее всего, играет по тем же правилам, что и я». P.S. Завтра на YouTube новый выпуск! 😍

Если вам сейчас так же плохо, как и мне. Прочитайте часть 4 «Душа и колючая проволка» произведения Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».

Ощутимая длительность – для размышлений. Угрызений совести не знает Архипелаг. Почти поголовное сознание невиновности. Редкость лагерных самоубийств. Несколько случаев их. Большая сила воли или малая? Чувство всеобщей правоты, народного испытания. Очищение мыслей с тюремными годами. Пойдёшь направо, пойдёшь налево… Самоприказ «дожить!». Те, кто не хотят меняться. Благотворные перерождения в тюрьме. А в лагере? Семинар предсмертников. Любить жизнь – так и самую тяжкую. Когда мысль о свободе становится насильственной.

В нашем почти поголовном сознании невиновности росло главное отличие нас – от каторжников Достоевского, от каторжников П. Якубовича. Там – сознание заклятого отщепенства, у нас – уверенное понимание, что любого вольного вот так же могут загрести, как и меня; что колючая проволока разделила нас условно. Там у большинства – безусловное сознание личной вины, у нас – сознание какой-то многомиллионной напасти. А от напасти – не пропа́сти. Надо её пережить.

Надо же где-то искать стойкость, чтобы все это пережить

🤩 Равенство не отменяет роль статуса Если охотники-собиратели действительно жили в более менее эгалитарных группах, возникает вопрос: откуда у людей такая настойчивая тяга к статусу? Ведь естественный отбор не поддерживает дорогостоящую мотивацию только потому, что она делает жизнь интереснее. Она должна была когда-то окупаться. Статья в PNAS отвечает на этот вопрос, изучив как в неиндустриальных обществах статус конвертировался в репродуктивный успех, собрав 288 эффектов из 46 исследований, охвативших 33 неиндустриальных общества: они сопоставили мужской статус (физическую силу, охотничье мастерство, богатство и политическое влияние) с числом партнёрш, детей и выживших потомков, а также с детской смертностью и характеристиками жён. Результат оказался не таким, какого можно было бы ждать от простой истории о переходе «от равенства к иерархии». Статус был связан с репродуктивным успехом мужчин, но эта связь почти не зависела от того, жили люди охотой и собирательством, садоводством, скотоводством или земледелием. Иными словами, одомашнивание растений и животных, накопление имущества и появление более жёстких иерархий не создали репродуктивную ценность статуса с нуля. Вероятно, они лишь расширили возможности его конвертации. Самое интересное здесь — куда именно переводился статус. Он был сильнее связан с брачным успехом и числом рождённых детей, чем со снижением детской смертности. То есть высокий ранг чаще давал мужчине больше репродуктивных возможностей, а не просто помогал лучше инвестировать в уже имеющихся детей. Это поддерживает идею, что мужская статусная конкуренция эволюционно была в значительной мере частью брачной стратегии. Но у людей эта связь намного слабее, чем у других приматов (.19 vs. .80). Одну из причин разбирала в этом посте.

💘 Иерархия без принуждения Высокое положение в обществе можно получить по меньшей мере двумя путями. Доминирование основано на способности навязать свою волю — силой, угрозой или контролем над ресурсами. Престиж возникает тогда, когда окружающие сами передают человеку больше влияния, считая его компетентным и полезным. В реальных обществах эти механизмы часто смешиваются, но авторы статьи решили проверить, достаточно ли одного престижа, чтобы возникла выраженная иерархия. Сначала исследователи построили модель культурной эволюции. В ней люди выбирали, чьё мнение перенять, ориентируясь на уже накопленный престиж. Возникала положительная обратная связь: к человеку прислушиваются, потому что к нему уже прислушивались раньше, а каждый новый выбор ещё сильнее повышает его заметность. При высокой чувствительности к престижу влияние быстро концентрировалось у немногих, а без пространственных ограничений — иногда у одного человека. Затем этот механизм проверили экспериментально. Восемьсот участников распределили по группам по десять человек и просили определять, точек какого цвета на экране больше. После первых самостоятельных попыток участники выбирали, чьё решение скопировать. Они видели, насколько точен был каждый человек и сколько раз его уже выбирали другие. Когда информация о реальной точности была достаточно надёжной, участники опирались прежде всего на неё. Когда она становилась скудной и зашумлённой, возрастала роль престижа — коллективно произведённого сигнала компетентности. Можно не знать, кто действительно лучший, но видеть, к кому чаще обращаются остальные. В этом есть адаптивная логика. В жизни невозможно лично проверить знания каждого. Репутация экономит время и агрегирует множество чужих наблюдений. Эволюционная симуляция показала, что высокая чувствительность к нему может отбираться именно потому, что помогает находить более способных носителей информации. Но у этого механизма есть цена. Престиж распределяется не строго пропорционально качеству, а с ускорением: небольшое преимущество превращается в большой разрыв. В экспериментальных группах коэффициент Джини по престижу составлял в среднем 0.47 — это заметное неравенство. Причём когда сведений о реальной точности участников было слишком мало, значительный престиж иногда накапливали и участники с невысокой точностью. На этом фоне по-новому выглядит норма скромности — ожидание, что человек не станет слишком явно превращать успех в основание для особого положения. Она может защищать самого успешного от зависти и подозрений, но одновременно выполнять более широкую социальную функцию: не давать единичному достижению слишком быстро превратиться в устойчивое превосходство. У народа жуцъоан добычу удачливого охотника могут нарочито принижать, а заслугу распределять между ним и изготовителем стрелы. У аче охотник оставляет добычу за пределами лагеря, чтобы её нашли другие. Такое поведение можно понимать не только как попытку избежать зависти, но и как культурный способ сдерживать самоускоряющееся накопление статуса — сохраняя пользу компетентного лидерства, но ограничивая превращение авторитета во власть.