Путевой дневник

Суббота, 10-е. – Штаб и отряд капитана Локвуда прибыли в Варну, их ожидали сегодня, но из-за отсутствия вьючных пони и средств для перевозки багажа они задержались, пока мы не смогли отправить своих пони, чтобы доставить их. Это мне не кажется хорошей организацией. Чья это ошибка? Легкая дивизия также была направлена в Девну, чтобы объединиться с нами в большом лагере, но из-за ливня они не смогли двинуться в путь. Капитан Томкинсон, сержант и девять человек были на патрулировании уже три дня, но их ожидают обратно сегодня вечером. Лорд Кардиган запрещает брать с собой плащи для укрытия ночью, считая это "изнеженностью". К счастью, сейчас лето, хотя роса падает, как дождь. Наш лагерь выглядит живописно: посреди просторной плодородной равнины, рядом с искрящейся рекой и ковром из ярких цветов — бурачника, роз, дельфиниумов, вереска и прекрасных неизвестных мне цветов. Сегодня днем мы с Генри гуляли среди холмов; Боб радостно носился по длинной траве и между нежными вьюнками, радостно ржа, освободившись от привязи, где его два дня и две ночи продували ветры и заливал дождь. Понедельник, 12-е. – Капитан Томкинсон вернулся сегодня из Басарджика и принес мне горсть роз из разрушенной деревни, отметив, что у меня теперь есть розы, сорванные ближе к врагу, чем у кого-либо еще. Пятница, 16-е. – По лагерю распространился слух, что 57 000 австрийцев идут к нам на помощь против русских; также говорили, что весь корпус, англичане и французы, получат приказ выступать к Силистрии, так как город окружен 90 000 русских".

Добавим женского взгляда в нашу историю. 1 июня 1854 года в Османском городе Варна (ныне город в Болгарии) высадился англо-французский десант. Начинался новый этап Крымской войны, в который включились крупные Европейские державы. В рядах английских войск была особенная персона - Фанни Даберли, супруга капитана Генри Даберли, которая сопровождала его во всех британских войнах. Это была смелая женщина, которая путешествовала с армией (несмотря на недовольство некоторых генералов) и не боялась ворваться на передовую на своей лошади ради впечатлений, которые записывала в своих дневниках. Вот и Крымская война прошла через ее дневники. В следующих постах я опубликую ее воспоминания из начального этапа, когда европейская и османская армии только разворачивались на Балканах для активных боев с Российской империей и вплоть до высадки в Крыму. Далее перейдем к общем воспоминаниям участников разных сторон уже по-очереди, включая позже и Кавказский\Анатолийский фронт. Итак, воспоминания Фанни Даберли в первой половине июня 1854 года, Варна: "Пятница, 2-е [июня]. – Знойный день. Рядом с нашим лагерем нет ни одного дерева или укрытия, а расположен он на просторной равнине, обращённой к озеру. В лагере сейчас находятся артиллерия, турецкая кавалерия и восемь полков пехоты, хотя сквозь клубы пыли справа я вижу, как быстрым маршем подходят французские войска. Некоторые из наших пехотных палаток установлены на насыпях, которые представляют собой могилы русских солдат, павших в кампании 1828–29 годов. Суббота, 3-е. – Около десяти утра майор Де Салис принес нам молока в бутылке, и мы поджарили ломтик ветчины, которую любезно дал нам капитан Фрейзер с [корабля] "Шутинг Стар", так что завтрак мы приготовили на костре в лагере. Ужин наш состоял из того же самого, так как из пайков нам выдали только хлеб; без ветчины у нас совсем не было бы мяса. Позже появился капитан Фрейзер с бутылками пива, и одну из них я выпила, как жаждущая лошадь. Лошади сходят с ума от жары и мух, кричат и брыкаются весь день и ночь. Вторник, 6-е. – Майор был занят, устраивая и организуя людей; но ближе к вечеру капитан Томкинсон, Генри и я отправились в деревню, чтобы попытаться раздобыть местного вина к ужину (что нам не удалось), а затем на холмы, чтобы найти зелёный корм для наших лошадей, так как сено, привезённое местными жителями, больше напоминает старую набивку матрасов и полно блох. Мы встретили одного из командиров турецкой армии, направлявшегося с эскортом в Шумлу. Его пояс и кобуры были великолепно украшены. Он был на маленькой местной лошадке и только что пересел на свежую. Его эскорт напоминал сборище нищих на конях, но маленькие резвые лошадки сразу же сорвались в галоп и удерживали его на дорогах, которые поставили бы в тупик многих умелых английских охотников. Наши лошади подкрепились длинной травой и цветами, и мы вернулись к ужину. Вечером нас навестил французский полковник на турецкой службе, полковник Дю Пюи, и его рассказы о прошлой зимней кампании в этой суровой стране вызвали у нас большой интерес.

Возвращаемся к нашим Крымским дневникам. В одном из прошлых постов о начале Крымской войны в 1853 году и ситуации на Балканском фронте глазами османских властей, я упоминал, что знакомый нам французский маршал Жак Леруа Сан-Рено как-то в личных дневниках давал оценку главнокомандующем османской армии Омер-Паше. Вот тут я писал о Жаке Сан-Рено - https://t.me/ethno_notes/3939 А тут об Омер-Паши (он же Михайло Латас) - https://t.me/ethno_notes/4013 Такой факт действительно был и вот что писал Жан Сан-Рено в личном письме из турецкого Галлиполи 30 мая 1854 года об Омер-Паше и общем хаосе на фронте: "Брат, моя жизнь проходит в водовороте, который уносит меня в неизвестность [...] Я хотел рассказать тебе подробности моей поездки в Варну и Шумлу, о турецкой армии и ее командующем. [...] В двух словах: я нашел Варну хорошо защищаемым местом, а Шумлу — умело превращенной в мощный укрепленный лагерь. В Омер-Паше я увидел человека с недостатками, но замечательного для своей страны. Я нашел, как я тебе уже говорил, армию там, где ожидал увидеть лишь толпу. Войско плохо одето, плохо обуто, плохо вооружено, но оно маневрирует, подчиняется, сражается и готово умереть. Я нашел Силистрию, которая защищается, но, скорее всего, не сможет долго продержаться, а русские, многочисленные и сильные, атакуют ее неумело, но с уверенностью на успех, если будут настойчивы. Если бы я был готов дать бой... Но я не буду готов еще некоторое время. Я вернулся в Галлиполи и видел, что у меня нет права рисковать и подвергать честь нашего знамени опасности, выводя на поле боя армию, не сформированную, не организованную, без артиллерии, кавалерии, медицинской службы, транспорта и снабжения. Английская армия продвинулась не дальше нас. Нельзя себе представить, насколько сложна экспедиция вдали от дома при таких условиях разрозненной транспортировки. Все прибывает по частям и фрагментам: пушки — без лафетов и лошадей, лошади — без орудий и ящиков. У меня сорок две упряжки вместо ста. Тысяча разрозненных лошадей всех родов вместо шести полков, насчитывающих три тысячи лошадей. Эти горькие разочарования вызывают серьезные раздумья о принятых планах. В Варне мы можем показать только головы колонн.[...] Итак, как видишь, мои движения организованы, и план развивается. Подходить к Балканам, туркам и русским, постепенно концентрируя силы, — я не могу сделать больше. С тех пор как я в Галлиполи, все изменилось, всё движется. Я провел смотры, говорил с командирами и солдатами; все полны уверенности и держат голову высоко. Проходя мимо рядов тридцати восьми тысяч французов, я плакал от радости и гордости. Я восхищался солдатами, которых я призван вести к победе, но не всеми. Сколько же мы потеряем... Эта неуёмная активность, которая тебе знакома, брат, поддерживает меня и не дает заболеть. Кажется, что я никогда не чувствовал себя лучше. Кризисы отступают, я возвращаю свои силы и свежесть. Бог проявит милосердие к этой прекрасной армии, проявив его к её командующему. Султан прислал мне сюда через своего сердара знак ордена Меджидие. Это почетное звание, знаки которого мне надлежит носить все время моего пребывания в Турции. Каждый день, брат, за завтраком и за обедом у меня за столом офицеры всех рангов. Я провожу для них теории войны, которые кажутся весьма интересными. Но я чересчур возбуждаюсь, и, объясняя их, усердствую до потери аппетита. [...]".

Соцсети не перестают удивлять)

Всего лишь камни, да, сегодня это всего лишь камни. Единственные молчаливые свидетели памяти сотен тысяч людей и поколений огромного древнего мегаполиса. Здесь рождались и умирали, любили и ненавидели, спорили и сотрудничали, создавали новое и совершенствовали старое, молились богам предков и с остервенением доказывали правоту нового единого. Их разговоры на рынках и банях о жизни ушедшей эпохи, в спальнях и залах крепостных имений и замка о войнах, дипломатии и приключениях. Они все рядом и одновременно недостижимы. Сотни тысяч историй последнего поколения и миллионы историй их предков, живших здесь. Потерянные навсегда, нерассказанные. И даже образ пространства этого мегаполиса скрыт от глаз разрушениями и слоем земли сверху. Жаль камни не умеют говорить, они могли бы раскрыть целые вселенные историй. Грузинский Самшвилде (300 до н.э. - 1440 н.э.), 1800-летний мудрец, чья память канула в лету, уничтоженная варварами. «В марте 1440 года город был разграблен Джаханом Шахом, вождем тюрок Кара-Коюнлу, возмущенным отказом грузинского царя Александра Первого подчинить ему Картли. Согласно средневековому армянскому историку Томаса Мецопеци, Джахан Шах захватил осажденный город «путем обмана» в день Пятидесятницы и уничтожил его население, построив минарет из 1664 человеческих голов, отрезанных у городских ворот. Шестьдесят христианских священников, монахов и дворян были приговорены к смертной казни за отказ принять ислам. Кто согласился, все равно не были спасены. Оставшиеся в живых искали убежище в густых лесах вокруг Самшвилде».

Интересная заметка из газеты "Кавказ" №254 за 11 ноября 1883 года об устройстве дорог в период колонизации Северо-Восточного берега Черного моря Российской империей (перепечатка из Новороссийского издания от 28 октября 1883 года). Корреспондент в газете сетует на то, что в Черноморском округе (после истребления и изгнания коренного населения 1860-е годы) так и не появилось нормальных дорог. Военные батальоны до 1870-х годов строили дороги исключительно для собственной связи, а так как находились в специфических местах, толку от тех дорог нет. Это были по сути пешеходные пути между батальоном в Божьих Водах (верховья реки Псезуапсе, ныне аул Тхагапш Лазаревского микрорайона Сочи) и Туапсе\Лазареской, и между батальоном в Лесном (селение Лесное в Адлерском микрорайоне Сочи) и самим Сочи (посад Навагинский). Батальоны в начале 1870-х ушли и даже то, что было, пришло в упадок. До 1873 года Управление путей сообщения на Кавказе разработало колесную грунтовую дорогу от Новороссийска до Кабардинки (ничтожно короткую) и от него же в сторону реки Кубань, но последнюю довело почему-то только до станицы Неберджаевской (инженер Суходольский). Далее была разработана часть дороги от Туапсе (посад Вельяминсовский) через Гойтхский перевал, которая по сей день на вершине пути грунтовая. Также управление прикинуло к разработке дорогу по берегу моря между Туапсе, Лазаревским и Головинским, но колесную дорогу провело только к ближайшему к Туапсе имению барона Штейнгеля на реке Шуюк. Просто потому, что у него там была именная винодельня "Туишхо" с автохтонными сортами вина, которое поставляли к Петербургскому двору. Да и сам Штейнгель был младшим братом двух крупных российских коммерсантов, которые были заняты постройкой центральной железной дороги из Ростова-на-Дону к Владикавказу. Но дело упиралось в деньги - смета была громадной. По проекту 1874 года около 426 километров колесной грунтовой дороги по Черноморскому берегу оценивало в сумму 4 000 030 рублей, что примерно равняется современным 4 миллиардам. В годы Российско-Османской войны 1877-1878 годов власти экстренно улучшили путь от Новороссийска к Екатеринодару, а сразу после войны прикинули к постройке дорогу от Георгиевского селения чуть севернее Туапсе через перевал Жемси на реку Шахе - дорогу, которая исчезла в пучине времени и сегодня представляет собой лишь туристическую тропу в горах. Долго спорили относительно береговой дороги - вести ее вдоль берега, где уже началась какая-никакая колонизация или в глубине гор, чтобы зацепить потенциальные места для заселения. В итоге, выбрали берег и потому с тех пор этот регион преимущественно заселен на побережье при полупустых горах, хотя в черкесские времена был населен равномерно. Решили деньги - прибрежная короче и дешевле. Только в начале 1880-х годов заговорили о дороге из Джубги на Екатеринодар через Дефановский и Шабановский перевалы (ныне часть главной магистрали к побережью, но по второстепенному маршруту западнее через Тхамаху и Шабановское) и от Цандрипша к Адлеру (ныне главная связь России с Абхазией). Первую в 1883 году заканчивал инженер Кундухов при поддержке гребного военного флота и пароходов получавший цемент с Новороссийских заводов. Только-только начинались торги на постройку дороги от Туапсе к Сочи (инженер Полунин), все еще заканчивали долгострой из Майкопа на Туапсе через Хадыженск, начатый еще в годы Кавказской войны в 1864 году. Такая была безрадостная картина края из которого изгнали коренное население, но даже спустя 20 лет после этих трагических событий Российская империя так и не смогла адекватно освоить территорию. Лишь к началу 20 века, скудная колонизация края начала приносить какие-то результаты благодаря завершению постройки основных путей сообщения, что значительно облегчило жизнь колонистов - представителей десятков разных народов империи. И то лишь благодаря исключительности случая. Массовый голод в стране привел к появлению особого проекта "Труд в обмен на питание". Так и построили дорогу из Новороссийска в Сухуми, метко названную современникам "Голодным шоссе".

Карта Кавказского края, 1804 год. Изображение территорий Российской империи к северу и востоку от Азово-Моздокской линии (Восточный Кавказ и Северный Прикаспий).

Омер Лютфи-паша, он же Михайло Латас до принятия ислама, происходил из семьи австрийского офицера сербского происхождения, который относился к так называемым граничарам - аналогу "казачества" в Австийской империи. Михайло родился в местечке Янья Гора в Австрийско-Османском пограничье, после окончания местного училища переехал в хорватский город Госпич, где работал учителем. Работа не приносила денег и потому вскорости он решил пойти по стопам отца и поступил в Задарскую кадетскую школу. Из-за финансовых проблем в семье, в 1827 году Михайло пришлось отправился в Боснию, в Баня-Луку, где он принял ислам, получив новое имя Омер. Отсюда Омер-Михайло переехал в 1829 году в болгарский город Видин, где начал учить детей командира османской крепости рисованию. Чиновнику понравился этот усердный молодой учитель и он рекомендовал его на работу в столичный Константинополь. Там Омер устроился в Османский военный колледж и получил уникальную работу. Ему поручили учить наукам наследника престола, будущего султана Абдул Меджида. Довольно быстро Омер-Михайло получил должность адъютанта. Его прикрепили к польскому генералу на османской службе - Войцеху Хвашновскому, который в те годы занимался реформой османской армии по приглашению султана. К 1838 году Омер-Михайло дослужился до чина полковника. После вступления на престол его ученика Абдул Меджида, он принял участие в Османо-Египетской войне, за что получил чин генерал-майора. Омер-Михайло успешно подавлял восстания в Сирии, Албании и Курдистане, управлял ливийским Триполи, за что к 1846 году получил чин мушира (маршала). В 1848-1849 годах он руководил совместной с Российской империей оккупацией Дунайских княжеств из-за которых позже разразится Крымская война. В начале 1850-х годов Омер-Михайло подавлял восстания в Боснии и Черногории, местах своей нелюбимой бедной юности и старта новой жизни под другим именем. С началом Крымской войны 1853-1856 года Омер-Паша возглавил османскую армию на Дунайской линии, за что получил чин фельдмаршала («сардар-экрэма»). В это время мы и застаем его здесь в окружении Исмаила Черкез Паши и Ахмад Паши. Примечательно, что основные боевые действия развернулись вокруг стратегического города Видин на границе Австрии и сербских земель. Того самого, откуда начался длинный и полный успеха карьерный путь Омера-Михайло. С осени 1855 года Омер Паша руководил действиями османской армии на Кавказе – в Батуми, под Карсом, в Абхазии и Мегрелии. Об этом мы еще поговорим в следующих постах. В феврале 1856 года, Омер-Паша по приказу султана, прекратил военные действия и отплыл в Трабзон. С 1857 по 1859 годы подавлял восстания в Месопотамии, в 1861-1862 в Черногории, в 1867 году на острове Крит. Последние два неудачно. В 1868 году вышел в отставку и через три года умер в Константинополе, сохранив до конца жизни почет и уважение.

Оставим пока в покое нашего шотландского художника Симпсона и отмотаем события назад на один год, в октябрь 1853 года, когда Крымская война только началась между Российской и Османской империями. В начале боевые действия развернулись вокруг двух спорных придунайских княжеств, ставших casus belli для начала войны. Османскую армию в это время возглавлял Мушир Омер Паша, биография которого сама по себе шедевр и мы о ней напишем отдельно. Я лишь отмечу, что он был сербского происхождения, в юности его звали Михайло Латас, и он был самым образованным и талантливым командующим во всей турецкой армии. К 1853 году он успел прославиться, как успешный военачальник, подавивший восстания за независимость в Боснии, Курдистане и арабских обществах. Поэтому султан и передал в его руки армию для войны на Балканском фронте. Помните маршала Жана Леруа Сент-Арно, хитрого авантюриста, сумевшего построить карьеру главного военачальника войск Франции? Рассказывал о нем в трех сериях Reels ранее, посмотрите в ленте. Его недолгие воспоминания до гибели от холеры в этой войне мы тоже включим сюда чуть позже. Так вот, он отзывался об Омере Паше, как хорошем генерале, хоть и требующем некоторого руководства сверху. Омер Паша возглавлял сильнейшую османскую Румелийскую армию (то есть, на фронте в Румелии - Балканах по-османски), и помогали ему заместители Ферик Черкез Исмаил Паша и Назир Ахмед Паша. Первый родился в Черкесии на Западном Кавказе и был привезен в Османскую империю через турецкую крепость Анапу в качестве раба Иззет Мехмед-Пашы, османского генерала и губернатора десятков разных провинций в разные годы. Ферик Паша (он на первой гравюре) быстро получил свободу, окончил престижную Военную академию в Стамбуле и в разгар Крымской войны, в марте 1854 года уже служил в чине фельдмаршала. После тяжело давшейся победы при Чатане он получил чин визиря. Второй тоже участвовал в той битве, но отступил, оставив своего коллегу Ферика Пашу воевать в одиночку. Назир Паша тоже окончил престижную военную академию, но до визиря дослужился только к ноябрю 1854 года, а в 1860 году был и вовсе казнен за то, что переусердствовал с резней христиан на территории Османской империи. Проблема Омера Паши была в разладе внутри войск. Он не доверял Ферик Черкезу, считая его повстанцем, как и Ахмед Паша, который потому и подставил в битве при Чатане своего коллегу. Тем не менее, успехи османской армии на Балканском фронте оказались внушительными, так как Российские войска, по совету старого генерала Паскевича, не решились втянуться в затяжную кампанию на Балканах и это было их ошибкой. В османских войсках также воевали отряды Египетского паши Хасана и добровольцы из польско-венгерских отрядов Михаила Чайковского (он же Мехмед Садык Паша). Помните, я писал о нем тут - , тоже весьма примечательный персонаж. Это были офицеры и солдаты, ветераны польского восстания 1831 года и венгерской революции 1848 года. Еще в эти отряды входили казаки-некрасовцы, давние враги русского царя. Был среди турок и испанский генерал Прим. Таким образом, на суше османская армия превалировала, в то время как на море все было иначе. Но об этом в другой раз.

Попался в архиве интересный документ, раскрывающий положение дел со старыми турецкими мечетями в центре Тбилиси, где большая их часть еще сохранялась в 1868 году. В одном из документов фонда 8, оп.1 дела 3647 Главное управление наместника Кавказа сообщает Тифлисскому губернатору о том, что по сведениям муфтия Закавказья, суннитская мечеть в Тбилиси окружена самостроем. Другие же две бывшие турецкие мечети служат помещением соляного магазина и складом для рыбы. В документе муфтий просил помочь вернуть мечети незаконно застроенные земли, либо выделить новые для постройки новой. Местные власти ответили ему, что он может идти в суд и судиться в общем порядке с владельцами самостроев, а городу нет интереса вступать в защиту частных собственников, какими были и представители духовенства. Сегодня в старом центре Тбилиси сохранилась одна мечеть, вторая стояла до сталинских времен у Авлабарского моста и была уничтожена при его расширении, а где же была третья?

Кстати, Щербаков еще подметил, что разгрузкой грузов в Редут-Кале и Поти, перевозкой их вверх по Риони, занималась подвижная инвалидная № 96 рота, располагавшаяся в местечке Марани, под предводительством майора Гегидзе. Рота эта полностью состояла из ссыльных на Кавказ сектантов-скопцов , тех самых, которые считали духовным достижением само-кастрацию. История роты закончилась в начале 1850-х годов, когда оказалось, что среди скопцов распространилась версия, что ссылка на Кавказ - прекрасна, поскольку Кавказ это рай на земле. Они считали счастьем попасть в нее и жестоко ругались с другими ветками секты из-за этого. Поэтому царские власти в 1850-м году постановили скопцов ссылать только в Сибирь на поселение и уже к 1853 году 96-я рота значительно сократилась без смены состава. Кто-то заболел, кто-то умер. Постепенно, она была замещена обычными солдатами, получившими увечья на войне и годными только для гражданской службы.

ЛИМОННАЯ ИСТОРИЯ В ПОТИ Прочитал недавно заметку некоего бывшего старшего адъютанта Кутаисского губернатора А.Щербакова в газете "Кавказ" за 18.12.1883 года, в котором он вспоминал былые времена службы в Западной Грузии. И вот какие интересные заметки он сделал о Поти и судоходстве по Риони. Щербаков пишет, что осенью 1849 года князь Михаил Воронцов, тогда наместник Кавказа и главнокомандующий местных войск, возвращаясь из имения в Крымской Алупке, высадился в Редут-Кале. Это был крупный военный город-порт Российской империи в Западной Грузии, который исчез к 20-му веку. На его места была база Черноморского флота СССР, а теперь нефтебаза. Редут-Кале находился всего в нескольких километрах севернее от города-порта Поти, отобранного у турок в войну 1828-29 года. Поти находился чуть в стороне от основного водного пути по Риони и потому почти не развивался. Вот как описывал его Щербаков: "В то время Поти был совсем не похож на современный город. Это была полутурецкая деревушка с уцелевшей турецкой крепостью и несколькими десятками деревянных домов. Старая каменная крепость представляла собой квадрат с башнями на всех четырех углах и еще одной башней над воротами. В центре крепости на тот момент сохранялись три каменных здания, построенных турками, одно из которых, самое большое, использовалось как склад продовольствия". И вот приехал Воронцов, погулял вокруг и сделал местным начальникам замечание. Он заметил, что в молодости, когда он был еще графом и простым поручиком лейб-гвардии Преображенского полка, он служил в 1804 году у Главнокомандующего Кавказским корпусом генерала князя Цицианова. Тогда его отправили в еще турецкий Поти на переговоры для разрешения спора, возникшего у Османских властей с Мегрельским князем Дадиани относительно плавания по реке Риони. Воронцов запомнил, что у входа в здание росла прекрасная роща лимонных деревьев и попросил напомнить ему в Кутаиси о выдаче распоряжения на посадку лимонных и апельсиновых деревьев внутри крепости Поти, а заодно о прорытии канала к внутреннему озеру Палеостом через речку Капорча, чтобы улучшить сообщение Поти с Риони. Спустя время в Поти прибыли 500 деревьев и вскоре зацвела лимонно-апельсиновая роща, которая к 1853 году давала до 600 штук плодов. Потом была Крымская война, турки захватили Поти, но деревья не тронули, питались плодами, хотя и не ухаживали за ними. Время от времени, мегрельские дворяне тихонько выдергивали деревья к себе в поместья, но без крупного вреда. Роща пережила войну, но не пережила новых властей. За ней перестали ухаживать вернувшиеся российские солдаты, и зимой с 1860 на 1861 год ее вырубили, якобы из-за морозов. Хотя пеньки давали ростки, а Щербаков говорит, что деревья можно было спасти, если бы за ними ухаживали. В итоге, со временем, не осталось ни рощи, ни турецкой крепости, растащенной на камни: "Великий хозяин-агроном князь М.С. Воронцов ушел, и вместе с ним исчезли мастерство и умение сохранить лимонную рощу. Теперь нет не только самой рощи, но и крепости — каменные стены были разобраны для каких-то построек, а на месте роскошной лимонной рощи разбит скудный сад, который называют городским. В нем, правда, есть несколько редких кустарников, якобы привезенных даже из Америки, но что это по сравнению с той величественной лимонной рощей, которую даже турки, захватившие Поти на семь лет, оставили нетронутой. А мы, увы, не смогли ее сохранить".

Продолжаем серию воспоминаний художника Уильяма Симпсона о Крымской войне 1853-1856 года (о нем подробнее тут - https://t.me/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года. Первое время Уильям Симпсон рисовал литографии (в ту короткую эпоху между картинами и фотографией, они были популярны) о начавшейся войне, попросту фантазируя. Он пишет, что обошел весь Лондон и не нашел изображений Севастополя. У него была только карта, по которой он и фантазировал. Однажды, сдавая ее в печать, он сказал владельцу типографии Дея, что мечтал бы побывать там. Они сошлись во мнении, что долгие годы мира в Британии привели к тому, что люди вообще не понимают сообщений с фронта, потому что плохо представляют себе как выглядят окопы, фашины, заграждения и другие военные коммуникации. Так было решено, что Симпсон поедет на фронт от издательства, полевым художником. 15 января 1854 года он высадился в бухте Балаклавы, в которой только что прошел ужасный шторм. Всюду виднелись затонувшие корабли, затопленная провизия и теплые вещи солдат. Лагерь же представлял собой огромное болото из грязи. Впрочем, таким он был большую часть времени. Вот как Симпсон описывает эту картину: "В сырую погоду солдатские лагеря превращались в сплошное месиво грязи от постоянного хождения людей. В каждой палатке размещалось двенадцать человек, а ни ковриков, ни скребков у входа не было, и из-за постоянного хождения туда и обратно в течение дня грязи внутри палаток было не меньше, чем снаружи. В таких условиях солдаты ложились спать на ночь. В морском лагере дела обстояли совершенно иначе. Джек (моряк) умудрился проложить мощеную дорожку через весь лагерь до каждой палатки и устроился с комфортом даже под брезентом. По ночам у них горел свет, слышались музыка и смех. На некоторых палатках морские установили маленькую мачту с миниатюрными флажками, чтобы обозначить номер палатки, так что если товарищ из флота приходил навестить, он легко мог найти нужную палатку. Лагерь находился в небольшой впадине, и с началом дождливой погоды внизу образовалось болотистое место, через которое было трудно пройти. Джек с помощью бочковых досок от продовольственных поставок, веревок и жердей построил модель подвесного моста, достаточно крепкого, чтобы по нему мог пройти человек. У капитана Лашингтона на палатке развевался флаг, как на корабле, и стоял колокол, по которому караульный отбивал часы, как на борту. Все в лагере знали, сколько было часов. Если у Джека рвалась одежда, он мог починить ее, а если нужна была заплатка, он брал ткань из мешков с песком в окопах — некоторые даже сшили себе целые костюмы из этой ткани. На материале этих мешков была нанесена широкая стрелка, и я часто видел моряка с большой заплатой на брюках, где широкая стрелка ясно указывала на происхождение ткани. Солдаты, напротив, ходили весьма потрепанными и разорванными, часто с большим разрывом на задней части брюк, из-под которого выглядывало их белье или что бы там ни было, словно напоминая о себе, но при этом создавая далеко не военный вид". Для иллюстрации использована литография Уильяма Симпсона "Июль 1855 года. Будни полевого лагеря 4-ой английской дивизии на подступах к Севастополю".

Есть в селении Коби на севере Грузии вот такие остатки чудесных мозаик, которые находятся в крайне печальном состоянии. Может быть кто-то знает, что можно сделать, чтобы их сохранить от забвения? Основной пост о них у Стаса Федосова тут - https://www.facebook.com/fedosov.stas/posts/pfbid034bAeBre8HuL9ZcsBNpqET1fnJUj49hRhP1rd7Ru9Xb7NKpKTm1ZQxNrCY8bEmyEfl

Есть в селении Коби на севере Грузии вот такие остатки чудесных мозаик, которые находятся в крайне печальном состоянии. Может быть кто-то знает, что можно сделать, чтобы их сохранить от забвения? Основной пост о них у Стаса Федосова тут - https://www.facebook.com/fedosov.stas/posts/pfbid034bAeBre8HuL9ZcsBNpqET1fnJUj49hRhP1rd7Ru9Xb7NKpKTm1ZQxNrCY8bEmyEfl

Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://t.me/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года: После завтрака капитан Метвен отправился в гавань на своей шлюпке, чтобы доложить о прибытии и получить распоряжения, и он взял меня с собой. По пути мы проплыли мимо множества мертвых тел, обломков и кусков солонины, выпавшей из разбитых бочек с мясом. Высадившись, я сразу направился в сторону Севастополя и шел до тех пор, пока не оказался в положении, позволившем мне увидеть город. Я не зашел ни к кому и ни с кем не разговаривал. Моя единственная цель была – увидеть Севастополь. Я проходил мимо лагерей и, должно быть, оказался рядом с Воронцовской дорогой, перед позициями 3-й и 4-й дивизий. Тогда я этого не знал, так как не имел представления ни о местности, ни о расположении лагерей. Казалось, как и многим позже, что я мог бы просто пройти вперед и оказаться в Севастополе. Я стоял там в одиночестве, глядя на город. Наконец, я сел и сделал набросок. Как только я закончил его, мимо прошли двое солдат. Я заметил вокруг пушечные ядра, но не придал этому особого значения. Мне подумалось, что они могли быть уронены нашими людьми, доставлявшими боеприпасы в окопы. Я спросил у солдат, чьи это ядра, и они ответили: «Это ядра русских, сэр». «Что?!» — воскликнул я. «Вы хотите сказать, что ядра из орудий Севастополя долетают сюда?» Я начал думать, что мне лучше уйти отсюда как можно скорее. Я просидел здесь почти час, и вполне мог быть подстрелен. Такие были мои первые впечатления, и позже они меня забавляли, когда я уже привык к окопам. Я завершил свой набросок и не видел причин оставаться дольше в этом опасном месте, каким оно мне тогда казалось, поэтому я повернулся и пошел обратно в Балаклаву.

В дальнейших постах будет много дневников, личных писем, автобиографий участников Крымской войны. Английских, русских, французских, турецких, немного черкесских и абхазских. Начинаем разговор о теме в другом стиле💪🏻☝🏻

Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://t.me/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года: "Большинство художников работали у себя дома, но я предпочитал трудиться в офисе. Моим помощником был поляк по имени Юзеф Бельский, участвовавший в одном из восстаний в своей стране около 1830 года. В Брюсселе он освоил литографию и выучил французский. Он был очень ловок, услужлив и послушен — черты, которые я теперь приписываю его тюркской крови, ведь его черты лица были ярко выраженного татарского типа. Он был родом из Вильно, между Кёнигсбергом и Санкт-Петербургом, и меня всегда интересовал вопрос, насколько глубоко тюркская кровь проникла на крайний северо-запад России, или насколько Польша оказалась бы тюркской, если бы её "поскрести". Поскольку Бельский предпочитал французский английскому, я договорился, что мы будем говорить на французском. Я обнаружил, что чтение на языке и разговор — совершенно разные вещи. Я мог делать одно, но не другое. Благодаря этому соглашению с Бельским я имел два-три года постоянной практики разговорного французского, что дало мне навыки, оказавшиеся впоследствии весьма ценными. Когда я отправился в Крым, мой французский был значительно лучше, чем у большинства офицеров, с которыми я встречался. Лишь немногие, кто учился или жил во Франции, владели языком так же свободно, как я. Кажется, мне повезло во многих отношениях, что подготовило меня к тем положениям, которые ждали меня в будущем".

Профессиональные и жизненные взгляды Уильяма Симпсона формировались в родном Глазго в Шотландии, где он в 14 лет начал работать в местной типографии. Вот что он сам писал по этому поводу: "До этого времени я собирался стать инженером. Я часто разговаривал с матерью о том, как мне устроиться в какую-нибудь "мастерскую", как тогда назывались инженерные заведения. Она считала, и обоснованно, что я еще слишком молод для такой работы. Она знала одну семью по фамилии Макфарлейн, и у одного из сыновей была небольшая литографическая мастерская. Ему нужен был мальчик-помощник, и было решено, что я пойду туда на год или около того, пока не стану достаточно взрослым для начала инженерного обучения. Это стало поворотным моментом для всех моих детских намерений. Офис Дэвида Макфарлейна находился на улице Куин, 14. У него было всего две комнаты. В задней находился его единственный пресс, с камнями и прочими необходимыми принадлежностями для печати. Иногда он нанимал печатника, но чаще всего печатал сам. Я полировал камни, готовил типографскую краску и доставлял послания. Иногда у меня было время для практики — рисования и создания надписей. Я начал эту работу в январе 1837 года, когда мне было чуть больше четырнадцати лет, и за год я освоил различные навыки литографии. То есть я мог разработать билет, нарисовать его на специальной бумаге, перенести на камень, а затем напечатать. Также я доставлял готовую работу клиентам и затем приходил за оплатой. В каком-то смысле я не получил образования, кроме нескольких месяцев в школе письма в Перте. В другом смысле мое обучение продолжалось всю мою жизнь, и я надеюсь, что оно еще не завершено". Позже, более 7 лет, Симпсон проработал в знаменитой типографии Аллена и Фергюссона, которая выполняла громадные подряды на чертежи домов и железных дорог, печать книг и газет, где окончательно сформировался, как художник, писатель и мастер печатного дела.

УИЛЬЯМ СИМПСОН В разгар Крымской войны в Крыму и на Западном Кавказе в 1854 году побывал известный британский художник-баталист шотландского происхождения Уильям Симпсон. Будучи военным корреспондентом и очень талантливым художником, Симпсон получил в конце того года заказ на создание серии картин о войне, написанных глазами очевидца. С осени 1854 по осень 1855 годы он пробыл в окопах Севастополя, где рисовал скетчи, которые тут же отправлял в Лондон для литографии, поскольку это срочно требовалось британской пропаганде тех лет. Серия Крымских картин вышла в двух альбомах, одну копию которых Симпсон посвятил королеве Виктории, под чьим покровительством затем находился всю жизнь, будучи частым гостем в Виндзорском замке. Осенью 1855 года он, в составе делегации лорда Генри Пелхама, 5-го герцога Ньюкастла, путешествовал по Черкесии от Анапы до Гагр, общаясь с местными черкесскими лидерами. Спустя несколько лет после этой поездки в Лондоне вышли уникальные картины Симпсона с изображениями жизни и быта черкесских обществ, на которых были запечатлены подробности той экспедиции. Они были созданы в виде карандашных скетчей, спустя много лет разрисованы по памяти и по праву считаются самыми ценными и самыми подробными свидетельствами истории и этнографии причерноморской Черкесии тех лет. Следующие свои годы Уильям Симпсон "Крымский" посвятил поездкам по Южному Кавказу, Индии и Абиссинии (Эфиопии), Греции и Турции. Из-под его пера вышли картины, отражающие повседневную жизнь этих стран. Он запечатлел на картинах знаменитые раскопки Трои и Микен, выполненные Генрихом Шлиманом в 1874 году, археологические памятники Египта, Израиля и Индии, открытие Суэцкого канала, коронацию Александра Третьего, китайского императора и прусского короля. Симпсон продолжал писать батальные сцены, будучи военным корреспондентом и художником во время Франко-Прусской войны (где чуть было не был объявлен шпионом), восстания Парижской коммуны и Британско-Афганской войны (где получил ранение и чуть было не погиб во время покушения), войны в Эфиопии. Многие картины хранятся в галереях и музеях Великобритании, таких как Victoria and Albert Museum и Sphinx Fine Art, где выставлены на обозрение посетителей, поражая детальностью отраженных в них сцен. В постах о Крымской войне мы будем цитировать фрагменты из личной автобиографии Симпсона 1903 года, полной интереснейших заметок об истории искусства, а также использовать его рисунки и скетчи для иллюстраций.