Путевой дневник

Ко вчерашнему посту о Фанни Даберли - первый военный блоггер 19 века! Миссис Даберли - путешественница, супруга капитана Генри Даберли, которая напрямую участвовала в Крымской войне, а также в Индийском восстании 1857 года на стороне британских войск. Фанни вела дневники обо всем, что видела, а видела она многое, ибо старалась быть на самой передовой событий несмотря на опасность. В 1854 году она с мужем прибыла в Варну, где тогда разворачивались войска союзников и с тех пор старалась выезжать на передовую событий на своем боевом коне, несмотря на сопротивление командира Лорда Лукана. Особенность ее дневников в том, что она не только наблюдала за непосредственными боевыми действиями, но еще и собирала слухи и сплетни, которые гуляли в рядах британских военных. Для истории повседневной жизни такой источник сложно переоценить. Военные любили Фанни, называли ее "наша Миссис Юбилей", таскали ей цветы, бренди и пиво, и всегда сообщали о готовящихся операциях, чтобы она заранее могла оказаться на передовой. Не сказать, чтобы ей это нравилось, она писала, как отвратительны последствия войны, но она старалась передать реалистический ужас и отвращение от происходящего своим читателям. Быть свидетелем истины. После Крымской войны она не оставила военное дело и службу мужа. Следом, она отправилась в Индию, где одетая в национальную индийскую одежду, смело врывалась на своей лошади в передовые части британских войск, рискуя жизнью, и фиксируя происходящие события. После 1864 года Фанни жила в Британии обычной жизнью и долгое время считала, что дневники не стоит публиковать, потому что "те дни лучше было бы забыть", но все же они увидели свет. Примечательно, что в 1968 году в прокат вышел фильм "Атака лёгкой кавалерии" о событиях Крымской войны, где сценаристы выдумали любовную историю Фанни Даберли и Лорда Кардигана. В реальности, у Фанни не было детей и каких-либо серьезных отношений и даже мужа она воспринимала как доброго друга. Вот и нам она будет добрым другом, который поделится своими впечатлениями от увиденного!

Добавим женского взгляда в нашу историю. 1 июня 1854 года в Османском городе Варна (ныне город в Болгарии) высадился англо-французский десант. Начинался новый этап Крымской войны, в который включились крупные Европейские державы. В рядах английских войск была особенная персона - Фанни Даберли, супруга капитана Генри Даберли, которая сопровождала его во всех британских войнах. Это была смелая женщина, которая путешествовала с армией (несмотря на недовольство некоторых генералов) и не боялась ворваться на передовую на своей лошади ради впечатлений, которые записывала в своих дневниках. Вот и Крымская война прошла через ее дневники. В следующих постах я опубликую ее воспоминания из начального этапа, когда европейская и османская армии только разворачивались на Балканах для активных боев с Российской империей и вплоть до высадки в Крыму. Далее перейдем к общем воспоминаниям участников разных сторон уже по-очереди, включая позже и Кавказский\Анатолийский фронт. Итак, воспоминания Фанни Даберли в первой половине июня 1854 года, Варна: "Пятница, 2-е [июня]. – Знойный день. Рядом с нашим лагерем нет ни одного дерева или укрытия, а расположен он на просторной равнине, обращённой к озеру. В лагере сейчас находятся артиллерия, турецкая кавалерия и восемь полков пехоты, хотя сквозь клубы пыли справа я вижу, как быстрым маршем подходят французские войска. Некоторые из наших пехотных палаток установлены на насыпях, которые представляют собой могилы русских солдат, павших в кампании 1828–29 годов. Суббота, 3-е. – Около десяти утра майор Де Салис принес нам молока в бутылке, и мы поджарили ломтик ветчины, которую любезно дал нам капитан Фрейзер с [корабля] "Шутинг Стар", так что завтрак мы приготовили на костре в лагере. Ужин наш состоял из того же самого, так как из пайков нам выдали только хлеб; без ветчины у нас совсем не было бы мяса. Позже появился капитан Фрейзер с бутылками пива, и одну из них я выпила, как жаждущая лошадь. Лошади сходят с ума от жары и мух, кричат и брыкаются весь день и ночь. Вторник, 6-е. – Майор был занят, устраивая и организуя людей; но ближе к вечеру капитан Томкинсон, Генри и я отправились в деревню, чтобы попытаться раздобыть местного вина к ужину (что нам не удалось), а затем на холмы, чтобы найти зелёный корм для наших лошадей, так как сено, привезённое местными жителями, больше напоминает старую набивку матрасов и полно блох. Мы встретили одного из командиров турецкой армии, направлявшегося с эскортом в Шумлу. Его пояс и кобуры были великолепно украшены. Он был на маленькой местной лошадке и только что пересел на свежую. Его эскорт напоминал сборище нищих на конях, но маленькие резвые лошадки сразу же сорвались в галоп и удерживали его на дорогах, которые поставили бы в тупик многих умелых английских охотников. Наши лошади подкрепились длинной травой и цветами, и мы вернулись к ужину. Вечером нас навестил французский полковник на турецкой службе, полковник Дю Пюи, и его рассказы о прошлой зимней кампании в этой суровой стране вызвали у нас большой интерес. Понедельник, 12-е. – Капитан Томкинсон вернулся сегодня из Басарджика и принес мне горсть роз из разрушенной деревни, отметив, что у меня теперь есть розы, сорванные ближе к врагу, чем у кого-либо еще. Пятница, 16-е. – По лагерю распространился слух, что 57 000 австрийцев идут к нам на помощь против русских; также говорили, что весь корпус, англичане и французы, получат приказ выступать к Силистрии, так как город окружен 90 000 русских".

Суббота, 10-е. – Штаб и отряд капитана Локвуда прибыли в Варну, их ожидали сегодня, но из-за отсутствия вьючных пони и средств для перевозки багажа они задержались, пока мы не смогли отправить своих пони, чтобы доставить их. Это мне не кажется хорошей организацией. Чья это ошибка? Легкая дивизия также была направлена в Девну, чтобы объединиться с нами в большом лагере, но из-за ливня они не смогли двинуться в путь. Капитан Томкинсон, сержант и девять человек были на патрулировании уже три дня, но их ожидают обратно сегодня вечером. Лорд Кардиган запрещает брать с собой плащи для укрытия ночью, считая это "изнеженностью". К счастью, сейчас лето, хотя роса падает, как дождь. Наш лагерь выглядит живописно: посреди просторной плодородной равнины, рядом с искрящейся рекой и ковром из ярких цветов — бурачника, роз, дельфиниумов, вереска и прекрасных неизвестных мне цветов. Сегодня днем мы с Генри гуляли среди холмов; Боб радостно носился по длинной траве и между нежными вьюнками, радостно ржа, освободившись от привязи, где его два дня и две ночи продували ветры и заливал дождь. Понедельник, 12-е. – Капитан Томкинсон вернулся сегодня из Басарджика и принес мне горсть роз из разрушенной деревни, отметив, что у меня теперь есть розы, сорванные ближе к врагу, чем у кого-либо еще. Пятница, 16-е. – По лагерю распространился слух, что 57 000 австрийцев идут к нам на помощь против русских; также говорили, что весь корпус, англичане и французы, получат приказ выступать к Силистрии, так как город окружен 90 000 русских".

Добавим женского взгляда в нашу историю. 1 июня 1854 года в Османском городе Варна (ныне город в Болгарии) высадился англо-французский десант. Начинался новый этап Крымской войны, в который включились крупные Европейские державы. В рядах английских войск была особенная персона - Фанни Даберли, супруга капитана Генри Даберли, которая сопровождала его во всех британских войнах. Это была смелая женщина, которая путешествовала с армией (несмотря на недовольство некоторых генералов) и не боялась ворваться на передовую на своей лошади ради впечатлений, которые записывала в своих дневниках. Вот и Крымская война прошла через ее дневники. В следующих постах я опубликую ее воспоминания из начального этапа, когда европейская и османская армии только разворачивались на Балканах для активных боев с Российской империей и вплоть до высадки в Крыму. Далее перейдем к общем воспоминаниям участников разных сторон уже по-очереди, включая позже и Кавказский\Анатолийский фронт. Итак, воспоминания Фанни Даберли в первой половине июня 1854 года, Варна: "Пятница, 2-е [июня]. – Знойный день. Рядом с нашим лагерем нет ни одного дерева или укрытия, а расположен он на просторной равнине, обращённой к озеру. В лагере сейчас находятся артиллерия, турецкая кавалерия и восемь полков пехоты, хотя сквозь клубы пыли справа я вижу, как быстрым маршем подходят французские войска. Некоторые из наших пехотных палаток установлены на насыпях, которые представляют собой могилы русских солдат, павших в кампании 1828–29 годов. Суббота, 3-е. – Около десяти утра майор Де Салис принес нам молока в бутылке, и мы поджарили ломтик ветчины, которую любезно дал нам капитан Фрейзер с [корабля] "Шутинг Стар", так что завтрак мы приготовили на костре в лагере. Ужин наш состоял из того же самого, так как из пайков нам выдали только хлеб; без ветчины у нас совсем не было бы мяса. Позже появился капитан Фрейзер с бутылками пива, и одну из них я выпила, как жаждущая лошадь. Лошади сходят с ума от жары и мух, кричат и брыкаются весь день и ночь. Вторник, 6-е. – Майор был занят, устраивая и организуя людей; но ближе к вечеру капитан Томкинсон, Генри и я отправились в деревню, чтобы попытаться раздобыть местного вина к ужину (что нам не удалось), а затем на холмы, чтобы найти зелёный корм для наших лошадей, так как сено, привезённое местными жителями, больше напоминает старую набивку матрасов и полно блох. Мы встретили одного из командиров турецкой армии, направлявшегося с эскортом в Шумлу. Его пояс и кобуры были великолепно украшены. Он был на маленькой местной лошадке и только что пересел на свежую. Его эскорт напоминал сборище нищих на конях, но маленькие резвые лошадки сразу же сорвались в галоп и удерживали его на дорогах, которые поставили бы в тупик многих умелых английских охотников. Наши лошади подкрепились длинной травой и цветами, и мы вернулись к ужину. Вечером нас навестил французский полковник на турецкой службе, полковник Дю Пюи, и его рассказы о прошлой зимней кампании в этой суровой стране вызвали у нас большой интерес.

Возвращаемся к нашим Крымским дневникам. В одном из прошлых постов о начале Крымской войны в 1853 году и ситуации на Балканском фронте глазами османских властей, я упоминал, что знакомый нам французский маршал Жак Леруа Сан-Рено как-то в личных дневниках давал оценку главнокомандующем османской армии Омер-Паше. Вот тут я писал о Жаке Сан-Рено - https://t.me/ethno_notes/3939 А тут об Омер-Паши (он же Михайло Латас) - https://t.me/ethno_notes/4013 Такой факт действительно был и вот что писал Жан Сан-Рено в личном письме из турецкого Галлиполи 30 мая 1854 года об Омер-Паше и общем хаосе на фронте: "Брат, моя жизнь проходит в водовороте, который уносит меня в неизвестность [...] Я хотел рассказать тебе подробности моей поездки в Варну и Шумлу, о турецкой армии и ее командующем. [...] В двух словах: я нашел Варну хорошо защищаемым местом, а Шумлу — умело превращенной в мощный укрепленный лагерь. В Омер-Паше я увидел человека с недостатками, но замечательного для своей страны. Я нашел, как я тебе уже говорил, армию там, где ожидал увидеть лишь толпу. Войско плохо одето, плохо обуто, плохо вооружено, но оно маневрирует, подчиняется, сражается и готово умереть. Я нашел Силистрию, которая защищается, но, скорее всего, не сможет долго продержаться, а русские, многочисленные и сильные, атакуют ее неумело, но с уверенностью на успех, если будут настойчивы. Если бы я был готов дать бой... Но я не буду готов еще некоторое время. Я вернулся в Галлиполи и видел, что у меня нет права рисковать и подвергать честь нашего знамени опасности, выводя на поле боя армию, не сформированную, не организованную, без артиллерии, кавалерии, медицинской службы, транспорта и снабжения. Английская армия продвинулась не дальше нас. Нельзя себе представить, насколько сложна экспедиция вдали от дома при таких условиях разрозненной транспортировки. Все прибывает по частям и фрагментам: пушки — без лафетов и лошадей, лошади — без орудий и ящиков. У меня сорок две упряжки вместо ста. Тысяча разрозненных лошадей всех родов вместо шести полков, насчитывающих три тысячи лошадей. Эти горькие разочарования вызывают серьезные раздумья о принятых планах. В Варне мы можем показать только головы колонн.[...] Итак, как видишь, мои движения организованы, и план развивается. Подходить к Балканам, туркам и русским, постепенно концентрируя силы, — я не могу сделать больше. С тех пор как я в Галлиполи, все изменилось, всё движется. Я провел смотры, говорил с командирами и солдатами; все полны уверенности и держат голову высоко. Проходя мимо рядов тридцати восьми тысяч французов, я плакал от радости и гордости. Я восхищался солдатами, которых я призван вести к победе, но не всеми. Сколько же мы потеряем... Эта неуёмная активность, которая тебе знакома, брат, поддерживает меня и не дает заболеть. Кажется, что я никогда не чувствовал себя лучше. Кризисы отступают, я возвращаю свои силы и свежесть. Бог проявит милосердие к этой прекрасной армии, проявив его к её командующему. Султан прислал мне сюда через своего сердара знак ордена Меджидие. Это почетное звание, знаки которого мне надлежит носить все время моего пребывания в Турции. Каждый день, брат, за завтраком и за обедом у меня за столом офицеры всех рангов. Я провожу для них теории войны, которые кажутся весьма интересными. Но я чересчур возбуждаюсь, и, объясняя их, усердствую до потери аппетита. [...]".

Соцсети не перестают удивлять)

Всего лишь камни, да, сегодня это всего лишь камни. Единственные молчаливые свидетели памяти сотен тысяч людей и поколений огромного древнего мегаполиса. Здесь рождались и умирали, любили и ненавидели, спорили и сотрудничали, создавали новое и совершенствовали старое, молились богам предков и с остервенением доказывали правоту нового единого. Их разговоры на рынках и банях о жизни ушедшей эпохи, в спальнях и залах крепостных имений и замка о войнах, дипломатии и приключениях. Они все рядом и одновременно недостижимы. Сотни тысяч историй последнего поколения и миллионы историй их предков, живших здесь. Потерянные навсегда, нерассказанные. И даже образ пространства этого мегаполиса скрыт от глаз разрушениями и слоем земли сверху. Жаль камни не умеют говорить, они могли бы раскрыть целые вселенные историй. Грузинский Самшвилде (300 до н.э. - 1440 н.э.), 1800-летний мудрец, чья память канула в лету, уничтоженная варварами. «В марте 1440 года город был разграблен Джаханом Шахом, вождем тюрок Кара-Коюнлу, возмущенным отказом грузинского царя Александра Первого подчинить ему Картли. Согласно средневековому армянскому историку Томаса Мецопеци, Джахан Шах захватил осажденный город «путем обмана» в день Пятидесятницы и уничтожил его население, построив минарет из 1664 человеческих голов, отрезанных у городских ворот. Шестьдесят христианских священников, монахов и дворян были приговорены к смертной казни за отказ принять ислам. Кто согласился, все равно не были спасены. Оставшиеся в живых искали убежище в густых лесах вокруг Самшвилде».

Интересная заметка из газеты "Кавказ" №254 за 11 ноября 1883 года об устройстве дорог в период колонизации Северо-Восточного берега Черного моря Российской империей (перепечатка из Новороссийского издания от 28 октября 1883 года). Корреспондент в газете сетует на то, что в Черноморском округе (после истребления и изгнания коренного населения 1860-е годы) так и не появилось нормальных дорог. Военные батальоны до 1870-х годов строили дороги исключительно для собственной связи, а так как находились в специфических местах, толку от тех дорог нет. Это были по сути пешеходные пути между батальоном в Божьих Водах (верховья реки Псезуапсе, ныне аул Тхагапш Лазаревского микрорайона Сочи) и Туапсе\Лазареской, и между батальоном в Лесном (селение Лесное в Адлерском микрорайоне Сочи) и самим Сочи (посад Навагинский). Батальоны в начале 1870-х ушли и даже то, что было, пришло в упадок. До 1873 года Управление путей сообщения на Кавказе разработало колесную грунтовую дорогу от Новороссийска до Кабардинки (ничтожно короткую) и от него же в сторону реки Кубань, но последнюю довело почему-то только до станицы Неберджаевской (инженер Суходольский). Далее была разработана часть дороги от Туапсе (посад Вельяминсовский) через Гойтхский перевал, которая по сей день на вершине пути грунтовая. Также управление прикинуло к разработке дорогу по берегу моря между Туапсе, Лазаревским и Головинским, но колесную дорогу провело только к ближайшему к Туапсе имению барона Штейнгеля на реке Шуюк. Просто потому, что у него там была именная винодельня "Туишхо" с автохтонными сортами вина, которое поставляли к Петербургскому двору. Да и сам Штейнгель был младшим братом двух крупных российских коммерсантов, которые были заняты постройкой центральной железной дороги из Ростова-на-Дону к Владикавказу. Но дело упиралось в деньги - смета была громадной. По проекту 1874 года около 426 километров колесной грунтовой дороги по Черноморскому берегу оценивало в сумму 4 000 030 рублей, что примерно равняется современным 4 миллиардам. В годы Российско-Османской войны 1877-1878 годов власти экстренно улучшили путь от Новороссийска к Екатеринодару, а сразу после войны прикинули к постройке дорогу от Георгиевского селения чуть севернее Туапсе через перевал Жемси на реку Шахе - дорогу, которая исчезла в пучине времени и сегодня представляет собой лишь туристическую тропу в горах. Долго спорили относительно береговой дороги - вести ее вдоль берега, где уже началась какая-никакая колонизация или в глубине гор, чтобы зацепить потенциальные места для заселения. В итоге, выбрали берег и потому с тех пор этот регион преимущественно заселен на побережье при полупустых горах, хотя в черкесские времена был населен равномерно. Решили деньги - прибрежная короче и дешевле. Только в начале 1880-х годов заговорили о дороге из Джубги на Екатеринодар через Дефановский и Шабановский перевалы (ныне часть главной магистрали к побережью, но по второстепенному маршруту западнее через Тхамаху и Шабановское) и от Цандрипша к Адлеру (ныне главная связь России с Абхазией). Первую в 1883 году заканчивал инженер Кундухов при поддержке гребного военного флота и пароходов получавший цемент с Новороссийских заводов. Только-только начинались торги на постройку дороги от Туапсе к Сочи (инженер Полунин), все еще заканчивали долгострой из Майкопа на Туапсе через Хадыженск, начатый еще в годы Кавказской войны в 1864 году. Такая была безрадостная картина края из которого изгнали коренное население, но даже спустя 20 лет после этих трагических событий Российская империя так и не смогла адекватно освоить территорию. Лишь к началу 20 века, скудная колонизация края начала приносить какие-то результаты благодаря завершению постройки основных путей сообщения, что значительно облегчило жизнь колонистов - представителей десятков разных народов империи. И то лишь благодаря исключительности случая. Массовый голод в стране привел к появлению особого проекта "Труд в обмен на питание". Так и построили дорогу из Новороссийска в Сухуми, метко названную современникам "Голодным шоссе".

Карта Кавказского края, 1804 год. Изображение территорий Российской империи к северу и востоку от Азово-Моздокской линии (Восточный Кавказ и Северный Прикаспий).

Омер Лютфи-паша, он же Михайло Латас до принятия ислама, происходил из семьи австрийского офицера сербского происхождения, который относился к так называемым граничарам - аналогу "казачества" в Австийской империи. Михайло родился в местечке Янья Гора в Австрийско-Османском пограничье, после окончания местного училища переехал в хорватский город Госпич, где работал учителем. Работа не приносила денег и потому вскорости он решил пойти по стопам отца и поступил в Задарскую кадетскую школу. Из-за финансовых проблем в семье, в 1827 году Михайло пришлось отправился в Боснию, в Баня-Луку, где он принял ислам, получив новое имя Омер. Отсюда Омер-Михайло переехал в 1829 году в болгарский город Видин, где начал учить детей командира османской крепости рисованию. Чиновнику понравился этот усердный молодой учитель и он рекомендовал его на работу в столичный Константинополь. Там Омер устроился в Османский военный колледж и получил уникальную работу. Ему поручили учить наукам наследника престола, будущего султана Абдул Меджида. Довольно быстро Омер-Михайло получил должность адъютанта. Его прикрепили к польскому генералу на османской службе - Войцеху Хвашновскому, который в те годы занимался реформой османской армии по приглашению султана. К 1838 году Омер-Михайло дослужился до чина полковника. После вступления на престол его ученика Абдул Меджида, он принял участие в Османо-Египетской войне, за что получил чин генерал-майора. Омер-Михайло успешно подавлял восстания в Сирии, Албании и Курдистане, управлял ливийским Триполи, за что к 1846 году получил чин мушира (маршала). В 1848-1849 годах он руководил совместной с Российской империей оккупацией Дунайских княжеств из-за которых позже разразится Крымская война. В начале 1850-х годов Омер-Михайло подавлял восстания в Боснии и Черногории, местах своей нелюбимой бедной юности и старта новой жизни под другим именем. С началом Крымской войны 1853-1856 года Омер-Паша возглавил османскую армию на Дунайской линии, за что получил чин фельдмаршала («сардар-экрэма»). В это время мы и застаем его здесь в окружении Исмаила Черкез Паши и Ахмад Паши. Примечательно, что основные боевые действия развернулись вокруг стратегического города Видин на границе Австрии и сербских земель. Того самого, откуда начался длинный и полный успеха карьерный путь Омера-Михайло. С осени 1855 года Омер Паша руководил действиями османской армии на Кавказе – в Батуми, под Карсом, в Абхазии и Мегрелии. Об этом мы еще поговорим в следующих постах. В феврале 1856 года, Омер-Паша по приказу султана, прекратил военные действия и отплыл в Трабзон. С 1857 по 1859 годы подавлял восстания в Месопотамии, в 1861-1862 в Черногории, в 1867 году на острове Крит. Последние два неудачно. В 1868 году вышел в отставку и через три года умер в Константинополе, сохранив до конца жизни почет и уважение.

Оставим пока в покое нашего шотландского художника Симпсона и отмотаем события назад на один год, в октябрь 1853 года, когда Крымская война только началась между Российской и Османской империями. В начале боевые действия развернулись вокруг двух спорных придунайских княжеств, ставших casus belli для начала войны. Османскую армию в это время возглавлял Мушир Омер Паша, биография которого сама по себе шедевр и мы о ней напишем отдельно. Я лишь отмечу, что он был сербского происхождения, в юности его звали Михайло Латас, и он был самым образованным и талантливым командующим во всей турецкой армии. К 1853 году он успел прославиться, как успешный военачальник, подавивший восстания за независимость в Боснии, Курдистане и арабских обществах. Поэтому султан и передал в его руки армию для войны на Балканском фронте. Помните маршала Жана Леруа Сент-Арно, хитрого авантюриста, сумевшего построить карьеру главного военачальника войск Франции? Рассказывал о нем в трех сериях Reels ранее, посмотрите в ленте. Его недолгие воспоминания до гибели от холеры в этой войне мы тоже включим сюда чуть позже. Так вот, он отзывался об Омере Паше, как хорошем генерале, хоть и требующем некоторого руководства сверху. Омер Паша возглавлял сильнейшую османскую Румелийскую армию (то есть, на фронте в Румелии - Балканах по-османски), и помогали ему заместители Ферик Черкез Исмаил Паша и Назир Ахмед Паша. Первый родился в Черкесии на Западном Кавказе и был привезен в Османскую империю через турецкую крепость Анапу в качестве раба Иззет Мехмед-Пашы, османского генерала и губернатора десятков разных провинций в разные годы. Ферик Паша (он на первой гравюре) быстро получил свободу, окончил престижную Военную академию в Стамбуле и в разгар Крымской войны, в марте 1854 года уже служил в чине фельдмаршала. После тяжело давшейся победы при Чатане он получил чин визиря. Второй тоже участвовал в той битве, но отступил, оставив своего коллегу Ферика Пашу воевать в одиночку. Назир Паша тоже окончил престижную военную академию, но до визиря дослужился только к ноябрю 1854 года, а в 1860 году был и вовсе казнен за то, что переусердствовал с резней христиан на территории Османской империи. Проблема Омера Паши была в разладе внутри войск. Он не доверял Ферик Черкезу, считая его повстанцем, как и Ахмед Паша, который потому и подставил в битве при Чатане своего коллегу. Тем не менее, успехи османской армии на Балканском фронте оказались внушительными, так как Российские войска, по совету старого генерала Паскевича, не решились втянуться в затяжную кампанию на Балканах и это было их ошибкой. В османских войсках также воевали отряды Египетского паши Хасана и добровольцы из польско-венгерских отрядов Михаила Чайковского (он же Мехмед Садык Паша). Помните, я писал о нем тут - , тоже весьма примечательный персонаж. Это были офицеры и солдаты, ветераны польского восстания 1831 года и венгерской революции 1848 года. Еще в эти отряды входили казаки-некрасовцы, давние враги русского царя. Был среди турок и испанский генерал Прим. Таким образом, на суше османская армия превалировала, в то время как на море все было иначе. Но об этом в другой раз.

Попался в архиве интересный документ, раскрывающий положение дел со старыми турецкими мечетями в центре Тбилиси, где большая их часть еще сохранялась в 1868 году. В одном из документов фонда 8, оп.1 дела 3647 Главное управление наместника Кавказа сообщает Тифлисскому губернатору о том, что по сведениям муфтия Закавказья, суннитская мечеть в Тбилиси окружена самостроем. Другие же две бывшие турецкие мечети служат помещением соляного магазина и складом для рыбы. В документе муфтий просил помочь вернуть мечети незаконно застроенные земли, либо выделить новые для постройки новой. Местные власти ответили ему, что он может идти в суд и судиться в общем порядке с владельцами самостроев, а городу нет интереса вступать в защиту частных собственников, какими были и представители духовенства. Сегодня в старом центре Тбилиси сохранилась одна мечеть, вторая стояла до сталинских времен у Авлабарского моста и была уничтожена при его расширении, а где же была третья?

Кстати, Щербаков еще подметил, что разгрузкой грузов в Редут-Кале и Поти, перевозкой их вверх по Риони, занималась подвижная инвалидная № 96 рота, располагавшаяся в местечке Марани, под предводительством майора Гегидзе. Рота эта полностью состояла из ссыльных на Кавказ сектантов-скопцов , тех самых, которые считали духовным достижением само-кастрацию. История роты закончилась в начале 1850-х годов, когда оказалось, что среди скопцов распространилась версия, что ссылка на Кавказ - прекрасна, поскольку Кавказ это рай на земле. Они считали счастьем попасть в нее и жестоко ругались с другими ветками секты из-за этого. Поэтому царские власти в 1850-м году постановили скопцов ссылать только в Сибирь на поселение и уже к 1853 году 96-я рота значительно сократилась без смены состава. Кто-то заболел, кто-то умер. Постепенно, она была замещена обычными солдатами, получившими увечья на войне и годными только для гражданской службы.

ЛИМОННАЯ ИСТОРИЯ В ПОТИ Прочитал недавно заметку некоего бывшего старшего адъютанта Кутаисского губернатора А.Щербакова в газете "Кавказ" за 18.12.1883 года, в котором он вспоминал былые времена службы в Западной Грузии. И вот какие интересные заметки он сделал о Поти и судоходстве по Риони. Щербаков пишет, что осенью 1849 года князь Михаил Воронцов, тогда наместник Кавказа и главнокомандующий местных войск, возвращаясь из имения в Крымской Алупке, высадился в Редут-Кале. Это был крупный военный город-порт Российской империи в Западной Грузии, который исчез к 20-му веку. На его места была база Черноморского флота СССР, а теперь нефтебаза. Редут-Кале находился всего в нескольких километрах севернее от города-порта Поти, отобранного у турок в войну 1828-29 года. Поти находился чуть в стороне от основного водного пути по Риони и потому почти не развивался. Вот как описывал его Щербаков: "В то время Поти был совсем не похож на современный город. Это была полутурецкая деревушка с уцелевшей турецкой крепостью и несколькими десятками деревянных домов. Старая каменная крепость представляла собой квадрат с башнями на всех четырех углах и еще одной башней над воротами. В центре крепости на тот момент сохранялись три каменных здания, построенных турками, одно из которых, самое большое, использовалось как склад продовольствия". И вот приехал Воронцов, погулял вокруг и сделал местным начальникам замечание. Он заметил, что в молодости, когда он был еще графом и простым поручиком лейб-гвардии Преображенского полка, он служил в 1804 году у Главнокомандующего Кавказским корпусом генерала князя Цицианова. Тогда его отправили в еще турецкий Поти на переговоры для разрешения спора, возникшего у Османских властей с Мегрельским князем Дадиани относительно плавания по реке Риони. Воронцов запомнил, что у входа в здание росла прекрасная роща лимонных деревьев и попросил напомнить ему в Кутаиси о выдаче распоряжения на посадку лимонных и апельсиновых деревьев внутри крепости Поти, а заодно о прорытии канала к внутреннему озеру Палеостом через речку Капорча, чтобы улучшить сообщение Поти с Риони. Спустя время в Поти прибыли 500 деревьев и вскоре зацвела лимонно-апельсиновая роща, которая к 1853 году давала до 600 штук плодов. Потом была Крымская война, турки захватили Поти, но деревья не тронули, питались плодами, хотя и не ухаживали за ними. Время от времени, мегрельские дворяне тихонько выдергивали деревья к себе в поместья, но без крупного вреда. Роща пережила войну, но не пережила новых властей. За ней перестали ухаживать вернувшиеся российские солдаты, и зимой с 1860 на 1861 год ее вырубили, якобы из-за морозов. Хотя пеньки давали ростки, а Щербаков говорит, что деревья можно было спасти, если бы за ними ухаживали. В итоге, со временем, не осталось ни рощи, ни турецкой крепости, растащенной на камни: "Великий хозяин-агроном князь М.С. Воронцов ушел, и вместе с ним исчезли мастерство и умение сохранить лимонную рощу. Теперь нет не только самой рощи, но и крепости — каменные стены были разобраны для каких-то построек, а на месте роскошной лимонной рощи разбит скудный сад, который называют городским. В нем, правда, есть несколько редких кустарников, якобы привезенных даже из Америки, но что это по сравнению с той величественной лимонной рощей, которую даже турки, захватившие Поти на семь лет, оставили нетронутой. А мы, увы, не смогли ее сохранить".

Продолжаем серию воспоминаний художника Уильяма Симпсона о Крымской войне 1853-1856 года (о нем подробнее тут - https://t.me/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года. Первое время Уильям Симпсон рисовал литографии (в ту короткую эпоху между картинами и фотографией, они были популярны) о начавшейся войне, попросту фантазируя. Он пишет, что обошел весь Лондон и не нашел изображений Севастополя. У него была только карта, по которой он и фантазировал. Однажды, сдавая ее в печать, он сказал владельцу типографии Дея, что мечтал бы побывать там. Они сошлись во мнении, что долгие годы мира в Британии привели к тому, что люди вообще не понимают сообщений с фронта, потому что плохо представляют себе как выглядят окопы, фашины, заграждения и другие военные коммуникации. Так было решено, что Симпсон поедет на фронт от издательства, полевым художником. 15 января 1854 года он высадился в бухте Балаклавы, в которой только что прошел ужасный шторм. Всюду виднелись затонувшие корабли, затопленная провизия и теплые вещи солдат. Лагерь же представлял собой огромное болото из грязи. Впрочем, таким он был большую часть времени. Вот как Симпсон описывает эту картину: "В сырую погоду солдатские лагеря превращались в сплошное месиво грязи от постоянного хождения людей. В каждой палатке размещалось двенадцать человек, а ни ковриков, ни скребков у входа не было, и из-за постоянного хождения туда и обратно в течение дня грязи внутри палаток было не меньше, чем снаружи. В таких условиях солдаты ложились спать на ночь. В морском лагере дела обстояли совершенно иначе. Джек (моряк) умудрился проложить мощеную дорожку через весь лагерь до каждой палатки и устроился с комфортом даже под брезентом. По ночам у них горел свет, слышались музыка и смех. На некоторых палатках морские установили маленькую мачту с миниатюрными флажками, чтобы обозначить номер палатки, так что если товарищ из флота приходил навестить, он легко мог найти нужную палатку. Лагерь находился в небольшой впадине, и с началом дождливой погоды внизу образовалось болотистое место, через которое было трудно пройти. Джек с помощью бочковых досок от продовольственных поставок, веревок и жердей построил модель подвесного моста, достаточно крепкого, чтобы по нему мог пройти человек. У капитана Лашингтона на палатке развевался флаг, как на корабле, и стоял колокол, по которому караульный отбивал часы, как на борту. Все в лагере знали, сколько было часов. Если у Джека рвалась одежда, он мог починить ее, а если нужна была заплатка, он брал ткань из мешков с песком в окопах — некоторые даже сшили себе целые костюмы из этой ткани. На материале этих мешков была нанесена широкая стрелка, и я часто видел моряка с большой заплатой на брюках, где широкая стрелка ясно указывала на происхождение ткани. Солдаты, напротив, ходили весьма потрепанными и разорванными, часто с большим разрывом на задней части брюк, из-под которого выглядывало их белье или что бы там ни было, словно напоминая о себе, но при этом создавая далеко не военный вид". Для иллюстрации использована литография Уильяма Симпсона "Июль 1855 года. Будни полевого лагеря 4-ой английской дивизии на подступах к Севастополю".

Есть в селении Коби на севере Грузии вот такие остатки чудесных мозаик, которые находятся в крайне печальном состоянии. Может быть кто-то знает, что можно сделать, чтобы их сохранить от забвения? Основной пост о них у Стаса Федосова тут - https://www.facebook.com/fedosov.stas/posts/pfbid034bAeBre8HuL9ZcsBNpqET1fnJUj49hRhP1rd7Ru9Xb7NKpKTm1ZQxNrCY8bEmyEfl

Есть в селении Коби на севере Грузии вот такие остатки чудесных мозаик, которые находятся в крайне печальном состоянии. Может быть кто-то знает, что можно сделать, чтобы их сохранить от забвения? Основной пост о них у Стаса Федосова тут - https://www.facebook.com/fedosov.stas/posts/pfbid034bAeBre8HuL9ZcsBNpqET1fnJUj49hRhP1rd7Ru9Xb7NKpKTm1ZQxNrCY8bEmyEfl

Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://t.me/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года: После завтрака капитан Метвен отправился в гавань на своей шлюпке, чтобы доложить о прибытии и получить распоряжения, и он взял меня с собой. По пути мы проплыли мимо множества мертвых тел, обломков и кусков солонины, выпавшей из разбитых бочек с мясом. Высадившись, я сразу направился в сторону Севастополя и шел до тех пор, пока не оказался в положении, позволившем мне увидеть город. Я не зашел ни к кому и ни с кем не разговаривал. Моя единственная цель была – увидеть Севастополь. Я проходил мимо лагерей и, должно быть, оказался рядом с Воронцовской дорогой, перед позициями 3-й и 4-й дивизий. Тогда я этого не знал, так как не имел представления ни о местности, ни о расположении лагерей. Казалось, как и многим позже, что я мог бы просто пройти вперед и оказаться в Севастополе. Я стоял там в одиночестве, глядя на город. Наконец, я сел и сделал набросок. Как только я закончил его, мимо прошли двое солдат. Я заметил вокруг пушечные ядра, но не придал этому особого значения. Мне подумалось, что они могли быть уронены нашими людьми, доставлявшими боеприпасы в окопы. Я спросил у солдат, чьи это ядра, и они ответили: «Это ядра русских, сэр». «Что?!» — воскликнул я. «Вы хотите сказать, что ядра из орудий Севастополя долетают сюда?» Я начал думать, что мне лучше уйти отсюда как можно скорее. Я просидел здесь почти час, и вполне мог быть подстрелен. Такие были мои первые впечатления, и позже они меня забавляли, когда я уже привык к окопам. Я завершил свой набросок и не видел причин оставаться дольше в этом опасном месте, каким оно мне тогда казалось, поэтому я повернулся и пошел обратно в Балаклаву.

В дальнейших постах будет много дневников, личных писем, автобиографий участников Крымской войны. Английских, русских, французских, турецких, немного черкесских и абхазских. Начинаем разговор о теме в другом стиле💪🏻☝🏻

Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://t.me/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года: "Большинство художников работали у себя дома, но я предпочитал трудиться в офисе. Моим помощником был поляк по имени Юзеф Бельский, участвовавший в одном из восстаний в своей стране около 1830 года. В Брюсселе он освоил литографию и выучил французский. Он был очень ловок, услужлив и послушен — черты, которые я теперь приписываю его тюркской крови, ведь его черты лица были ярко выраженного татарского типа. Он был родом из Вильно, между Кёнигсбергом и Санкт-Петербургом, и меня всегда интересовал вопрос, насколько глубоко тюркская кровь проникла на крайний северо-запад России, или насколько Польша оказалась бы тюркской, если бы её "поскрести". Поскольку Бельский предпочитал французский английскому, я договорился, что мы будем говорить на французском. Я обнаружил, что чтение на языке и разговор — совершенно разные вещи. Я мог делать одно, но не другое. Благодаря этому соглашению с Бельским я имел два-три года постоянной практики разговорного французского, что дало мне навыки, оказавшиеся впоследствии весьма ценными. Когда я отправился в Крым, мой французский был значительно лучше, чем у большинства офицеров, с которыми я встречался. Лишь немногие, кто учился или жил во Франции, владели языком так же свободно, как я. Кажется, мне повезло во многих отношениях, что подготовило меня к тем положениям, которые ждали меня в будущем".