Гузель Гурдус

В нескольких постах я обмолвилась, что многие вещи в быту делаю сама. И меня иногда спрашивают, обычно с некоторой осторожностью: «Ты, при твоём-то графике и возможностях, зачем сама впрягаешься в то, что давно можно делегировать нанятым людям?» Начну с того, что уже мои родители научили меня уважать труд. От них мне передалось понимание, что труд — не проклятие и не доблесть, а просто данность, как дыхание. Я много читала мемуаров русских эмигрантов первой волны. История людей, которые потеряли всё, кроме сословной гордости, обычно заканчивалась плохо. Выжили те, кто отряхнул с фрака пыль былого величия и встал за прилавок, сел за швейную машинку, научился месить тесто. Они не ностальгировали по труду, они просто перестали им брезговать. И оказалось, что аристократизм — это не умение сидеть с прямой спиной, пока тебя обслуживают, а умение с той же прямой спиной вынести за умирающим родственником утку, не теряя человеческого лица и сострадания. Это мощнейший урок, который я усвоила навсегда. Есть в этом и очень глубокая евангельская нота, которая меня лично трогает куда больше, чем все идеологические конструкты. Бог, воплотившись, не занял трон, а провёл земную жизнь в ручном труде, ходил пыльными дорогами и, принимая служение женщин-мироносиц, не считал это унизительной зависимостью. Он принимал заботу о Себе просто и с благодарностью. И сам омыл ноги. В этом нет ни капли советской сакрализации «рабочего класса», где трудящийся на станке автоматически приравнивался к святому. Нет и капиталистического снобизма, где ценность человека измеряется степенью его отдалённости от реальных бытовых процессов. Я очень осторожно смотрю на селебрити-культуру с её гламурной беспомощностью, выдаваемой за признак высокого статуса. Мне кажется подозрительным, когда взрослый, дееспособный человек «не умеет» приготовить себе яичницу или сменить постель. Это не про избалованность, это какая-то экзистенциальная дыра. Но я так же далека и от пафосного «трудоголизма» советских лозунгов, где отдых почти преступен. Труд не должен быть идолом. Он — органичная ткань жизни, её плотная, надёжная грань. Своим детям я транслирую именно это. У нас есть в доме несколько помощников, но мы воспринимаем их именно как помощников, а не как тех, что за нас выполняет чёрную работу. В целом бытовые задачи мы решаем без чёткого разделения и снобизма. И дети, убирая свою комнату или помогая нарезать салат для семейного обеда, не совершают подвиг. Они просто участвуют в общем потоке жизни. Я хочу, чтобы они росли с ощущением, что мытьё посуды или уход за заболевшей мамой — не падение с социального Олимпа, а норма. Просто потому что мы люди. Живые и любящие. И это, пожалуй, единственная роскошь, по-настоящему доступная нам в этом мире.