Гузель Гурдус

Я часто ловлю себя на мысли, что современные люди стали панически бояться слова «династия». В нашем коллективном бессознательном, взращенном на сериалах вроде «Династии» и советских стереотипах, это понятие прочно срослось с чем-то косным, клановым, почти паразитическим. Нам внушили: династия — это способ удержать власть и деньги внутри семьи, это несправедливо по отношению к остальному миру, это «фу». Как человек, построивший свое дело, и как мать, выбравшая для своих детей путь семейного образования, я смотрю на это иначе. Я не боюсь слова «клан». Я выступаю за клановую модель.

Зачем накапливать компетенции, выстраивать бизнес-процессы, нарабатывать репутацию и уникальные навыки, если не для того, чтобы передать это богатство своим детям? Передать не просто деньги, а само дело, саму суть, самоё дорогое, что у меня есть.

Но давайте будем честны. Опасения по поводу семейного бизнеса и династий лежат совсем не в той плоскости, о которой кричит общественное мнение. Здесь риски тоньше и глубже. Во-первых, нет никакой гарантии, что наследники удержат созданное тобой. История знает множество примеров, когда бренды, взращенные гением основателя, хирели в руках второго или третьего поколения. Бизнес переставал давать ту энергию и прибыль, которую давал при отце-основателе, и в итоге наследники просто продавали его. Продавали имя, бренд, наработки. В этом нет их вины, это закон природы: не они стояли у истоков, не они выстрадали эту идею. Во-вторых, есть риск подмены понятий. Наследники часто перестают видеть в бизнесе философию, модель, идею. Они начинают видеть в нем лишь способ заработка, дойную корову. Но любой жизнеспособный бизнес держится не на желании заработать, а на идейном заряде. Часто сама идея спорна, но она должна быть. Теряется идея — умирает дело. И передать этот огонь, эту идейную заряженность — самая сложная задача для родителя. И, в-третьих, самый болезненный минус. Что, если мой ребенок не захочет идти по моим стопам? Я знаю семьи, где детям буквально ломали судьбы, навязывая юридическую практику или финансовый сектор, когда у наследника был талант врача или дизайнера. Это насилие. И это трагедия. Так почему же я, видя все эти подводные камни, всё равно остаюсь страстной сторонницей преемственности? Почему выбрала семейное образование?

Потому что за страхом перед «династией» я вижу банальное нежелание современного человека брать на себя ответственность. Мы привыкли делегировать. Мы делегировали здоровье медикам, образование — педагогам, даже хобби — производителям готовых моделей, которые нужно просто купить и поставить на полку, имитируя творчество. Мы отдали «большому мохнатому дяде» всё, что только можно, оставив себе лишь функцию потребления.

И точно так же мы делегируем воспитание и судьбу собственных детей. Сказать «династия — это плохо» — значит, по сути, расписаться в собственном бессилии и нежелании работать. Это удобная ширма. Сказав это, мы снимаем с себя обязательства. «Пусть выбирает свой путь сам», — говорим мы, а на деле переводим это как: «Я не хочу участвовать в его становлении, я не хочу напрягаться, я просто оплачу учебу и отпущу его в свободное плавание». Вырастил, отправил в мир, и всё — ты свободен, можешь звонить раз в год. Я против этого. Всей душой против. Именно поэтому я выбрала семейное образование. Я не хочу быть для своих детей чужим человеком, с которым они созваниваются по праздникам и вежливо спрашивают: «Мам, ну как дела?».

Я хочу, чтобы и в 40, и в 60 (дай Бог нам дожить до этого), когда мне будет под 90, мой ребенок звонил мне не потому, что «надо», а потому что ему искренне хочется поделиться тем, что у него на душе.

Я хочу быть не просто наблюдателем, а соавтором сценария их жизни. Я хочу, чтобы после того, как они вырастут и создадут свои семьи, мы не стали друг для друга далекими созерцателями, а сохранили те таинственные нити, которые связывают нас в одно целое. Чтобы мы продолжали активно, пусть и по-другому, но участвовать в жизни друг друга. Ради этого я и строю свою «династию».