Вроде культурный человек
الذهاب إلى القناة على Telegram
Это Катя Кудрявцева (ex-РБК, ex-No Kidding Press), культуролог и политфилософ. Пишу о культуре, философии, коучинге и буддизме. Философские консультации, коучинг ICF и СДВГ-коучинг: https://clck.ru/3Dg2XF Для связи: @humanaviator
إظهار المزيدروسيا148 156الفئة غير محددة
3 421
المشتركون
-124 ساعات
-77 أيام
-3230 أيام
جاري تحميل البيانات...
القنوات المماثلة
سحابة العلامات
الإشارات الواردة والصادرة
---
---
---
---
---
---
جذب المشتركين
يوليو '26
يوليو '26
+6
في 0 قنوات
يونيو '26
+17
في 1 قنوات
Get PRO
مايو '26
+17
في 1 قنوات
Get PRO
أبريل '26
+21
في 1 قنوات
Get PRO
مارس '26
+19
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '26
+7
في 1 قنوات
Get PRO
يناير '26
+9
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '25
+15
في 1 قنوات
Get PRO
نوفمبر '25
+19
في 2 قنوات
Get PRO
أكتوبر '25
+25
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '25
+40
في 1 قنوات
Get PRO
أغسطس '25
+93
في 2 قنوات
Get PRO
يوليو '25
+1 064
في 1 قنوات
Get PRO
يونيو '25
+14
في 1 قنوات
Get PRO
مايو '25
+16
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '25
+10
في 1 قنوات
Get PRO
مارس '25
+27
في 2 قنوات
Get PRO
فبراير '25
+16
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '25
+21
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '24
+29
في 2 قنوات
Get PRO
نوفمبر '24
+18
في 0 قنوات
Get PRO
أكتوبر '24
+131
في 4 قنوات
Get PRO
سبتمبر '24
+25
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '24
+15
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '24
+33
في 2 قنوات
Get PRO
يونيو '24
+58
في 3 قنوات
Get PRO
مايو '24
+36
في 2 قنوات
Get PRO
أبريل '24
+16
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '24
+38
في 1 قنوات
Get PRO
فبراير '24
+19
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '24
+28
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '23
+18
في 0 قنوات
Get PRO
نوفمبر '23
+42
في 2 قنوات
Get PRO
أكتوبر '23
+80
في 1 قنوات
Get PRO
سبتمبر '23
+57
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '23
+45
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '23
+77
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '23
+77
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '23
+289
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '23
+49
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '23
+14
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '23
+20
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '23
+19
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '22
+25
في 0 قنوات
Get PRO
نوفمبر '22
+20
في 0 قنوات
Get PRO
أكتوبر '22
+18
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '22
+12
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '22
+16
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '22
+17
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '22
+19
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '22
+68
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '22
+24
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '22
+12
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '22
+167
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '22
+17
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '21
+30
في 0 قنوات
Get PRO
نوفمبر '21
+15
في 0 قنوات
Get PRO
أكتوبر '21
+16
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '21
+28
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '21
+39
في 0 قنوات
Get PRO
يوليو '21
+97
في 0 قنوات
Get PRO
يونيو '21
+113
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '21
+196
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '21
+41
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '21
+53
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '21
+38
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '21
+554
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '20
+2 996
في 0 قنوات
| التاريخ | نمو المشتركين | الإشارات | القنوات | |
| 15 يوليو | +1 | |||
| 14 يوليو | 0 | |||
| 13 يوليو | 0 | |||
| 12 يوليو | 0 | |||
| 11 يوليو | +3 | |||
| 10 يوليو | 0 | |||
| 09 يوليو | 0 | |||
| 08 يوليو | +1 | |||
| 07 يوليو | 0 | |||
| 06 يوليو | 0 | |||
| 05 يوليو | 0 | |||
| 04 يوليو | 0 | |||
| 03 يوليو | +1 | |||
| 02 يوليو | 0 | |||
| 01 يوليو | 0 |
منشورات القناة
| 2 | Интересный лонгрид о том, что теряется в бесконечно чуть-чуть, кое-где ошибочных и неверных переводах основополагающих буддистских терминов. С кучей исторических потерь в самих переводах + концептуальными потерями в результате переноса идей между очень непохожими культурами получаются трактовки и буддистской практики, и буддистской метафизики, которые сбивают с толку. Забавно, учитывая, что сама традиция, как мне представляется, основана на четком понимании устройства реальности. А перевод стремится все-таки перетянуть одеяло — то есть сделать термины не ближе к реальности, а ближе к читателю перевода, теряя при этом части оригинального смысла. И интересно замечать, где и что ты сам себе вот так вот «переводишь», подтягиваешь поближе — в словах, поступках, религиях и идеологиях (а тут мы рыбу заворачиваем).
Anicca переводится как «непостоянство», но это неверно, и стоит пояснить, как так получилось. В 19 веке, когда появилось множество первоначальных западных переводов индуистских традиций, большая часть переводов буддийских текстов была сделана санскритологами. Это интересно, потому что Будда предвидел эту проблему. Есть беседа, в которой знатоки санскрита обращаются к Будде, и он предостерегает их от смешения терминов на пали и санскрите, поскольку они сильно сбивают с толку. Он советует не переводить учения на санскрит, потому что это не приведет ни к чему, кроме проблем. В наше время мы сталкиваемся именно с этим. Палийские слова, обозначающие непостоянство, — Adduwan или Aniyata, и Будда использует эти термины в других местах. Это произошло из-за того, что переводчики санскрита подумали, что Anicca — это то же самое слово, что и Anitya, санскритское слово, обозначающее непостоянство.
Как на самом деле переводится Anicca? Это что-то вроде нашей неспособности сохранять всё так, как нам нравится. Звучит философски, но есть определенное ментальное событие, на которое этот концепт указывает, а именно его противоположность: Nicca. И это важный момент. Если бы страдание действительно просто приходило извне в тысячах различных форм (то есть так, как нам кажется при поверхностном рассмотрении), то у нас не было бы надежды на то, что нам может помочь какое-то определенное решение — ведь всегда может проявиться новая форма страдания. Но если страдание — это результат того, что мы делаем, то, если мы сможем понять, как перестать это делать, и страдание прекратится — а в этом мы можем убедиться на собственном опыте. Таким образом, Nicca — это наша склонность верить, что все может или должно быть сохранено так, как есть, к нашему удовлетворению. Это определяемое ментальное событие. Игнорируя эфемерную природу переживания от момента к моменту, мы обращаем внимание только на те аспекты, которые действительно проявляются как стабильные. Самостоятельно определить это очень важно. <...>
Как и Anicca, Anatta переводится санскритистами как санскритский термин Anatman. Буквальное значение Anatman — «не имеющий души», но оно обычно интерпретируется как «не-я». Это, вероятно, ввело в заблуждение больше людей, чем любой другой неправильный перевод. И снова у нас есть отрывок из Будды, предупреждающий об этой конкретной проблеме. Люди приходят к Будде, чтобы поспорить о доктринах «я» и «не-я», и он повторяет, что если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на существующее, то вы ошибаетесь, если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на несуществующее, то вы ошибаетесь. Первой важной вехой в буддийской модели является освобождение от какого-либо определенного взгляда на я. <...>
Как и Anicca, Anatta указывает на обратное значение определенного ментального события, Atta. Его можно перевести как глагол или как существительное (пали странный). Если мы переводим его как существительное, то это «сущность», если как глагол, то это что-то вроде «взять/контролировать/обладать». Вместе получается что-то вроде: если что-то имеет реальный неизменный характер или «сущность», как мы её понимаем, тогда мы действительно можем это контролировать и этот контроль не будет подвержен изменениям. Anatta указывает на ошибочность такого взгляда на вещи. Суть в том, чтобы заметить мысленное событие, которое представляет объекты или концепции так, как будто они могут или должны быть по своей сути управляемыми. Мы используем разум, чтобы притворяться, будто контролируем ситуацию в большей степени, чем на самом деле. Эта способность мыслить напоминает детское автокресло с искусственным рулем. Разум либо обманывает сам себя, поворачивая фальшивый руль в соответствии с тем, что он видит, чтобы притвориться, что это именно он контролирует ситуацию, либо напрягается, безрезультатно крутя руль, когда автомобиль едет так, как ему не нравится.
Это не значит, что не стоит даже пытаться лучше понять причинно-следственные связи, чтобы у нас появился настоящий руль. Суть в том, чтобы уловить те моменты, где мы предпочитаем играть с фальшивым рулем, потому что так проще и привычнее жить. | 303 |
| 3 |  Вместо мема — редкое фото главного редактора этого канала. | 515 |
| 4 | Психологизация политики — дело не самое благодарное, но она позволяет посмотреть на мир вокруг как на продолжение индивидуальной психики (психик). А он, вообще-то, примерно этим и является — для нас окружающий мир это то, на что мы обращаем внимание и какие нам самим доступны способы решения проблем.
У Юка Хуэя в «Пост-Европе»:
Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. (1) Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других. <...>
Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консьюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консьюмеризму — тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консьюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. (2) Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество — как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм.
Что получается?
Из тезиса (1): что на уровне личном, что на уровне политическом мы разучились любить самих себя (демофобия, поиск внутренних врагов, покаянные нарративы за имперские, военные, колониальные грехи прошлого, требование постоянной самокритики по идентитарному принципу, — ты всегда несовершенен, всегда незакончен, всегда где-то изначально, по праву рождения уже ущербен и достоин осуждения, особенно если мало стараешься себя исправить в соответствии с каким-то внешним идеалом). Но если ты не любишь себя — ты неспособен полюбить других: они должны оказаться хоть в чем-то тебя хуже, не может же быть, чтобы ты один был самый плохой. Смотреть на себя — больно и невыносимо, давайте покритикуем других или научим их жить, а если будут сопротивляться, то сами виноваты. Таков принцип лежит в основе внутренней политики — это форма отношения к самому себе.
Из тезиса (2): чувство бесконечного расширения во все стороны, которое на самом деле не происходит — происходит, напротив, только еще более устойчивое затвердевание в ракушке своего «атома», вокруг которого, якобы, строится и расширяется целая вселенная. Но этой вселенной не существует — вселенная предполагает населенность, предполагает наличие других живых существ, но такая вселенная пуста содержательно и переполнена фантомами, эхом из других таких же, клаустрофобных вселенных. Здесь нет никакой реальности — только бесконечный коридор отражений, преломлений и проекций «атома». Соцсети и медийные ленты дают ощущение, что я куда больше знаю о мире, чем в любой другой исторический момент — но на деле это просто созданный мной самим и лично для меня мираж. Такой принцип лежит в основе внешней политики — это то, что определяет отношение к окружающему миру.
В результате? В индивидуальной жизни — причины конфликтов с собой, другими и окружающим миром, в политической жизни — тот самый реализм, который правит бал в международных отношениях. | 482 |
| 5 | sticker.webp | 588 |
| 6 | Чтобы что? и ловушка нигилизма
В далекие-стародавние годы работы в РБК мы любили щеголять вопросом «Чтобы что?», даже наклейки сделали. Приходит к тебе человек с задачей, а ты ему — чтобы что? В смысле — чего именно мы хотим добиться, человече, этой задачей? Или так, воздух гоняем и суетимся, лишь бы без дела не сидеть? Тот же вопрос хорош и для интроспекции — вот я сейчас это делаю чтобы что? Как это соответствует моим далекоидущим целям, задачам, устремлениям, мечтам? Вписывается ли оно в то представление о себе, которое я хочу иметь, соответствует ли тому, каким человеком я хочу быть для себя и для окружающих? Способствует, в конце концов, оно свободе от страданий и благополучию всех живых существ? И так далее.
Во всех отношениях хороший вопрос. Проблемы, однако, начинаются, когда он начинает служить, так скажем, ложным богам. Ведь его можно задавать до тех пор, пока у всех язык не отсохнет и не пропадет желание вообще хоть что-либо делать. Иными словами — он может стать ультимативным орудием нигилизма.
Проблема нигилизма в том, что он не является ложью. Любой нигилист в каком-то финальном смысле совершенно прав: с тех пор, как в западном мире не осталось бога, чтобы наполнять наше существование смыслом, наполнять наше существование смыслом должны мы сами. Но это, конечно, неудобно и очень страшно: а вдруг я ошибусь? А какое вообще право я имею придавать миру какой-то собственный смысл? Вдруг где-то лежит какой-то более умный, правильный и светлый смысл, который за меня придумал кто-то поумнее, поправильнее и посветлее?
В традициях, где такого духовного краха цивилизации, насколько я могу судить, пока не происходило (или происходило, но слишком давно), нигилизм тоже присутствует: в буддизме, например, он является одной из крайностей, от которой стоит воздерживаться, выбирая срединный путь. Можно быть убежденным, что ничего не имеет смысла, и даже быть способным хорошо доказать, что совершенно любая вещь, решение, идея или желание бессмысленно; но реальность все же есть, и у реальности есть природа, и наше сознание к ней как-то относится, и так далее (мое понимание в этих вопросах крайне ограничено). Задаваться вопросами о природе реальности — основа буддистской практики, но отрицать природу реальности — ложная крайность, в которую нужно постараться не свалится.
И этот вопрос — чтобы что? — задающийся ad nauseam в конечном итоге способен лишить смысла вообще любое начинание. Неизбежно в какой-то момент кто-то достанет из кармана отсылку к какому-то универсальному внешнему высшему событию или ценности, против которой спорить окажется невозможно: богу; тепловой смерти Вселенной; интересам бизнеса. Конечно, с объективной точки зрения бессмысленно и ни для чего абсолютно все. Инструмент полезный, но, как и все инструменты, с ограниченной зоной применения. Какое-то время, всем его задавая, можно сойти за умного, но в какой-то момент тебя, чуть смущаясь, перестанут звать на созвоны и вечеринки.
В моменты, когда я понимаю, что тону в солипсическом океане чтобычтойности, не имея возможности схватиться за что-то, что выглядит имеющим хоть какой-то смысл, я пытаюсь заменить этот вопрос на другой: а что именно делает все эти вещи бессмысленными? Почему мне кажется, что них нет смысла? В конечном итоге: а что я могу сказать или сделать, чтобы придать им смысл?
Нигилизм — это необязательно отсутствие чего-то, например, целостности и ясности мира. Зачастую это напротив — присутствие чего-то, будь то эмоционально-психологических явлений, или мысленных конструкций и нарративов, или некоторой темной силы, которая вносит разлад в иначе четкую картинку. Отказ смотреть на темную силу или попытка сбросить её со счетов — вот в чем, как видится, возникает затык. А вовсе не в отсутствии убедительного ответа на вопрос «чтобы что» — иногда ответа «а вам вообще знакомо слово прикол» совершенно достаточно. | 570 |
| 7 | При этом-то мне кажется, что изначальная интуиция-то совершенно верна — мы можем иметь ложные убеждения, быть при этом в совершенно здравом уме и замечательно процветать. Просто способ говорить об этом выбран удивительный — он не отражает ни философской погони за четкостью языка и концептов, ни научной погони за точностью описания опыта, который, как это часто и бывает, плохо запихивается в четкий язык и концепты (так как это две совершенно разные вещи, и где они друг с другом стыкуются — вопрос извечный).
Недели Витгенштейна на канале и в жизни!
222. Мы не рассматриваем человеческий глаз как приемник, он кажется не принимающим, а излучающим нечто. Ухо воспринимает; глаз высматривает. (Бросают взгляд, взгляд сверкает, лучится, светится). Глазами можно устрашить, но не ухом или носом. Когда видишь глаза, ты видишь, что из них что-то исходит. Ты видишь взгляд глаз.
223. «Как только ты освободишься от своих физиологических предрассудков, ты не найдешь ничего особенного в том, что в самом деле можно увидеть взгляд глаз». Вот и я говорю, что вижу взгляд, который ты бросаешь на кого-то. И если меня захотят поправить и скажут, что в действительности я его не вижу, то я сочту это чистой глупостью.
С другой стороны, я не сделал никаких допущений, используя такую манеру говорить, и я не соглашусь, если мне скажут, что взгляд я вижу точно так же, как вижу форму или цвет глаз.
Ибо наивный язык, то есть наш наивный, обыденный способ выражения не содержит никакой теории зрения — он не предъявляет тебе никакой теории, но только понятие зрения.
Людвиг Витгенштейн, Zettel | 527 |
| 8 | Науки о человеке или как фокус с распиливанием человека пошел не по плану
Прочитала тут статею о том, могут ли ложные убеждения быть адаптивными. По умолчанию предполагается, что с эволюционной точки зрения истинные убеждения адаптивны, а ложные — неадаптивны, то есть мешают организьму подстраиваться к среде и выполнять биологические задачи. Вопрос ценности истины ставится при прочих равных — при прочих равных лучше иметь истинные убеждения, а не ложные, но по сути человеческий организм заточен не под поиск истины, а прочие никогда не равны.
Меня этот вопрос интересует с политической точки зрения: кажется, что людям частенько выгодно иметь ложные убеждения, либо не проверять свои тейки на истинность. И происходит это не потому, что они глупые, необразованные или еще какие-то не такие — это именно что адаптивное поведение, которое помогает решать задачи (выживания и получения ресурсов) в среде.
Но статья была не об этом, итс окей (тексту, если что, двадцать лет). Задумалась, однако, что на дизайне этого исследования видно, насколько тяжеловато рассуждать о человеческом с позиций позитивистской науки.
Статья начинается с валидного (и любопытного) вопроса: могут ли ложные убеждения а) быть получены в результате здорового функционирования системы формирования убеждений и б) быть при этом эволюционно выгодными? Может ли так быть, что формирование ложных убеждений с биологической точки зрения адаптивно — и не случайно, а by design, именно так, как задумано?
Но, чтобы ответить на этот вопрос, авторы всю статью вынуждены перечислять все, что не является ответом на этот вопрос. Например, убеждения, которые поначалу ложны (реального лечения не проводится), но подтверждаются за счет самих себя (выздоровление происходит — эффект плацебо), убеждения, которые по своей сути не могут быть проверены (верования в существование третьих агентов и пари Паскаля — если бога нет, вы ничего не проиграете, если бог есть, вы выиграете все — поэтому в бога выгоднее верить), и убеждения, которые могут быть проверены, но не проверяются (иллюзии разного рода, в том числе приобретенные в результате когнитивных дефицитов, типа убежденности, что мою жену заменили на доппельгангера).
В итоге авторы методом перебора натыкаются на позитивные иллюзии собственной охуенности и эффект «лучше среднего»: когда человек переоценивает свои способности, и благодаря этому перформит лучше, чем если бы он имел более реалистические представления о своих талантах. Такое вот ложное убеждение, полученное в результате здоровой работы когнитивной функции, которое служит целям адаптации (успешного успеха и тд). А если ничего не сломано и задачи выполняются, вывод можно сделать такой: цель эволюции — не истина, а эволюция, и можно быть неправым и успешно адаптированным, поэтому в нас есть эти эволюционно сформированные ложные убеждения. Ну, масштабно, конечно!
Похоже на детскую игру: это Ваня? нет, это стульчик. это Ваня? нет, это собачка. мооожет быть это Ваня? снова нет, это аппарат для магнитно-резонансной томографии. Помогает ли метод перечисления всего, что Ваней не является, определить, собственно, а где у нас тут Ваня? Когда к делу подключается эволюция, становится еще интереснее: поскольку мы, по сути, по эволюции идем спиной назад (видим только то, что было, но не то, что будет) нам остается только предположить, что первый, с кем мы спиной столкнемся, и будет наш Ванек. Причин так думать, правда, у нас нет — просто в прошлом нам встречались Ваньки, вот мы и рассчитываем, что в будущем будет также.
Вопросы все это сугубо философские: а что, например, авторы вообще понимают под убеждением (belief) и ложным убеждением (misbelief) и каковы их критерии истинности и ложности? Как убеждения отличаются от всего остального (культурных черт или социальных мотиваций, например) и какие у вас есть аргументы для этого разделения? А как вообще насчет культурных, социальных, межличностных и эмоциональных факторов, которые могут влиять на формирование наших убеждений, в том числе иллюзий о собственном могуществе? Ведь человек и его механизмы формирования убеждений не замкнуты сами на себе, а постоянно получают из внешней среды новые данные и обратную связь на поведение. А как такое можно измерить — что с точки зрения эволюции, что с точки зрения, собственно, человеческого lived experience? И, наконец, почему возникает ощущение, что тебя слегка надули — в месте, где вроде бы хотели просветить, то есть создать крупицу нового знания? Ведь не было в этом легком обмане никакой нужды, а осадочек какой-то остался.
Можно, конечно, сказать, что такая когнитивная наука вызывает теоретические подозрения, не слишком внимательно относится к языку, концептуально небрежна, и при этом остается опасно влиятельной — и этим ничего не сказать (кроме того, что философы — зануды, и с ними никто не хочет водиться).
Обманчивый этот эффект возникает, потому что такие науки в погоне за точностью распилили человека на настолько мелкие детали, что собрать обратно хоть один рабочий орган или процесс представляется мало возможным. Проживаемый опыт и так-то описать чрезвычайно сложно — тут и нехватка возможностей языка, и вообще вся нами любимая крайняя экзистенциальная субъективность, а когда мы его пытаемся собрать из пропущенного через шредер паззла с пустым бассейном в спокойный день — так и вовсе невозможно. Постоянно думаешь: ну, это вполне может быть и правда, но погодите, это даже не деталь, не рисунок детали, а просто точка на бумаге. Может, это птица, может, самолет, может, Ваня, а может, просто песчинка в глаз попала. Откуда вы знаете? Какие у вас есть основания делать такие утверждения?
Претензия, однако, на то, чтобы делать какие-то суждения о человеческом опыте, у таких текстов все же есть. Тем, видимо, и задевает за живое — что ничего живого-то они и не задели даже. | 491 |
| 9 |  Не была в интернете неделю и уже зазналась, гляньте-ка на неё. | 656 |
| 10 | Все чаще, кстати, встречаются рассуждения на близкую тему (подряд, например — раз и два): вот я хочу что-то сделать, как-то самовыразиться, почему первым же решением на ум приходят соцсети? Вряд ли мы все настолько одинаковые, что выражение нашего Я отлито по одной форме — сценария идеального рилса?
С этим вопросом часто приходят к коучам, персональным консультантам. Есть запрос на контакт, проявление своего Я во внешний мир, самореализацию, опубличивание, связность, сообщество, общение, поиск единомышленников и все такое прочее. И зачастую это стремление (иногда практическое — скажем, для поиска клиентов, — но часто и ценностное — мне этого не хватает на именно экзистенциальном уровне, чтобы жить более полной жизнью) намертво связано с решением — надо вести соцсети, снимать рилсы, писать посты в телеграм. Проблема? Огромное внутреннее сопротивление: но я же не хочу вести соцсети, давайте придумаем способ, чтобы мне захотелось.
Связка эта, безусловно, ложная, даже на уровне логики: вряд ли единственный способ себя проявить для человека существует только в формате рилсов (которые в масштабе человеческой истории появились две секунды назад). На протяжении сотен лет люди каким-то образом все же находили способы проявлять себя как-то иначе. Вероятно, и мы можем что-то такое придумать.
Здесь можно долго рассуждать о нарушенных обещаниях социальных сетей (вместо связности разобщение, отчуждение и чувство кромешного одиночества, подмена социальной реальности алгоритмической, разрушение истинных публичных сфер и все такое прочее). Но на практическом уровне — я для себя придумала такое упражнение:
0. Написать пару пунктов — а чего я, собственно, хочу. Скажем, найти единомышленников по важным для меня темам, кормить людей своей едой, писать книги, болтать о философии, и тд.
1. Представить, что писать посты в телеграм и снимать рилсы попросту не существует. Вот что бы я с таким запросом делала в мире, где нет социальных сетей? Как бы я рассказывала о своей работе, искала единомышленников, обсуждала вещи, реализовывала свою версию тяги к публичности, к общению, к созданию связей?
2. Написать список из нескольких пунктов, доступных в оставшемся мире материальных вещей — что я могу сделать прямо сейчас, чтобы к этому приблизиться. Возможно, какие-то будут казаться глупыми или непропечеными — неважно, что-то можно будет выкинуть, что-то — докрутить.
3. Потом, по желанию, можно вернуть соцсетям существование. Но с ограничением: использовать их можно только как доску объявлений, средство связи, дневник или традиционное медиа, типа газеты, но не как основное событие. Можно рассказать о чем-то, поделиться идеей или результатом, повесить анонс, описать процессы — но суть дела описана во втором пункте, самовыражение и основной процесс происходит в реальности, соцсети используются как инструмент для решения задач, возникающих в пункте два (как, предположительно, вообще и должно быть).
Зачастую в голову приходят идеи, которые искусственным образом вытесняет уже «готовое», очевидное решение. Создание ограничений и/или условий, смещение акцентов, пропуск лишних шагов — как активная форма свободы. (А персональная этика — это и есть эстетика бытия, такой вот легкий коучинг в стиле Фуко). | 617 |
| 11 | touching grass should be treated as a pillar of leftism (выход из комнаты — это еще ладно, но кто вообще пробовал выйти в интернета)
нравится, что все чаще звучит идея, что медиапространство — это нечто отдельное от материального, и даже социального мира, и нам стоит соответственно к нему относиться. деятельность в интернете не является деятельностью в реальности, а из шоколадных яиц не получится яичница.
почему все набросились на контрапойнтс? она настаивает, что хочет быть индивидуализированным исследователем/эссеистом, производителем контента, который приносит ей просмотры, лайки и деньги подписчиков, и это её основная задача. её критикуют за то, что её слова плохо «переводятся» на материальный/социальный язык реального мира, что она не хочет вступать в политические дискуссии, отвечать за свои слова за пределами колеса сансары контент-продакшена. совершенно верно, но это не ее личная неправота, так все и задумано: она не политик и даже не политический мыслитель, она делает контент на темы, связанные с политикой, чтобы собрать аудиторию в интернете. намного полезнее и вернее будет обсуждать политику с таксистом, потому что он-то в материальном мире действует и с реальными людьми общается по долгу службы.
(кто тут вообще знает, кто такая контрапойнтс?)
такие скандалы случаются все чаще — вероятно, часть ютуб-аудитории вырастает из видосов типа феминизм для самых маленьких и вы ненавидите не понедельники, а капитализм. и начинают спрашивать — видосы это конечно хорошо, ну а делать-то что будем? как мы собираемся менять несправедливо устроенное общество? но этот вопрос бессмысленно задавать на платформе, которая существует для публикации и просмотра видосов: мы делать ничего не будем, несправедливо устроенное общество нам не враг, а материал для контента, отвалите, пожалуйста, но спасибо что накрутили энгейджмент. это не контрапойнтс поломалась, изменились запросы части аудитории. которые им некуда направить, так как медиапространство обманчиво прикидывается реальностью — которой, конечно, вовсе не является (шоколадные яйца и тд). это прикольно и внушает оптимизм.
но есть и еще одно интересное наблюдение. контрапойнтс с сожалением говорит, что невозможно «вычитать обратно» теорию (имея в виду левую теорию, на эссе о которой она и построила себе онлайн-заработок — и которая, похоже, ей не слишком-то нравится). а зачем хотеть вычитать теорию обратно? теория помогает направлять действия в реальном мире — тот же карл маркс говорил, что теория нужна не только для того, чтобы понимать мир, но чтобы его менять. и теорию карла маркса уж точно нельзя обвинить в бездеятельности и отрыве от реальности. с другой стороны, если действовать в реальном мире ты не собираешься, если теория была нужна только до тех пор, пока её популярная версия привлекала неофитов, и если уж ты на самом деле не согласна с её основными положениями, но твой бренд целиком от неё зависит — тогда да, наверное, тяжело.
прикол еще в том, что любое действие в реальности всегда будет менее совершенным и идеальным чем, собственно, идея, которая лежит в основе, которая толкнула это действие вперед. любую теорию нужно проверять в материальном мире, и любая теория в моменты такой проверки может выглядеть...по всякому. иногда коллективное действие бывает несовершенным или глупым, но это не значит, что само по себе стремление к коллективному действию глупое. но это очень комфортная позиция — позволяет и ничего не делать, и сохранять моральное превосходство, и зарабатывать на критике сложившейся системы.
в итоге разочарованы все: и производитель контента, от которого ждут того, на что он не подписывался, и аудитория, которая ждет от производителя контента того, чего он никогда не обещал.
в общем, интернет-левых и правда не существует. левые теории помогают понять и действовать в материальном мире — поэтому и все эти попытки выстроить когнитивный онлайн-капитализм перманентно в то в одном, то в другом кризисе. просто ничего другого — содержательно — и не может быть.
(это должен был быть короткий и быстрый пост, но к себе у меня, обвс, все те же вопросы). | 734 |
| 12 |  Мем, разумеется, тут сам себя подобрал, даже вопроса не стояло. | 695 |
| 13 |  На стыке всех моих интересов (качаться, философствовать и выпивать) инстаграм принес серию рилсов, где качки (и любители периодически выпить) общучивают чувака, которому два бокала вина сломали супер-эффективную, продуктивную, спортивную, здоровую и созидательную жизнь записывателя видосов об эффективной продуктивности.
Смешнючки смешнючками, но вообще это разговор о том, где мы сами себе врем, в какую ложь выбираем верить. Оговорка этого чувака (он рассказывает, как выпил пару бокалов вина и это разрушило три дня: он спал менее эффективно, что-то там дофамин и кортизол, поэтому он не пошел в зал, поэтому часы ему сказали, что его состояние не оптимальное, поэтому он хуже вел подкаст (кхм) и тд) показывает изнанку того, что мы привыкли считать нормой. А именно: люди, которые стали образцом ЗОЖа, эффективности и продуктивности на деле...живут как хрупкие старики.
Это само по себе не плохо, но вызывает неуют — а...зачем? У этой эффективности нет моральной ценности — они это делают не потому, что это трудно, или требует дисциплины или этики жизни, нет, они просто иначе не вывозят. Получается, то, что называется и маркетируется как что-то одно — здоровье, сила, устойчивость — обращается в противоположность, — не-здоровье, слабость, хрупкость.
Нам говорят, что здоровье — это мониторить свои жизненные показатели и принимать решения на основе медикализированных данных. Как в больнице: в среднем люди с [такими показателями] должны вести себя так, получить такое лечение. Сильный человек живет по четкому распорядку — активность, сон, диета. Но любое нарушение распорядка ведет к коллапсу, разладу организма. Съел что-то не то? Жаль этого добряка. Поспал плохо? Помянем. Чтобы сохранять жизнеспособность, приходится заниматься поддержанием жизни. И все это нужно чтобы иметь силы, я, конечно, извиняюсь, сидеть в мягком кресле в кондиционированном помещении и записывать подкаст?
Как так получилось, что здоровье стало значить невозможность делать вещи? Это ведь контр-интуитивно. Кажется, что здоровый человек как раз может вкусно, красиво (не слишком эффективно и правильно) поесть, выпить, и на следующий день просто пойти на работу. Он сохраняет жизнеспособность даже тогда, когда условия далеки от стерильно-больничных — в этом и есть весь смысл. Например, просто идет в тренажерный зал немного невыспавшись, спит, ест и пьет то, что хочет, тогда, когда хочет, а не тогда, когда ему велят данные на подключенном к нему мониторе. Короче, устойчив и может жить, несмотря на неудобства и общую изменчивость окружающего пространства.
В какой момент обычное человеческое существование стало сложным научным экспериментом с кучей датчиков, бадов и практик, а обычная способность делать штуки — хрустальной вазой, которая лопается от малейшего напряжения? И, самое главное, почему современный культ здоровья и эффективности на деле требует тебя жить так, как будто ты уже состарился и висишь на лайф саппорте?
Возможно, потому, что невозможно придумать (и продать) гаджет, который измерит наше экзистенциальное удовольствие от полноты жизни. Это надо почувствовать самому, а независимое существование, куда невозможно добраться с продуктом или контентом, недопустимо. Человек должен целиком состоять и зависеть от гаджетов, сервисов, подписок, данных и алгоритмов. Зачем? Пшшш, don't think about it too hard.
А почему это вызывает неуют? Не потому, что такой образ жизни плох — раздражает ведь притворство, то, что вещь, которая является чем-то одним, притворяется чем-то другим, и требует окружающих поддерживать эту иллюзию. Обман.
(Как тут не вспомнить принцип золотой середины Аристотеля? Добродетель хороша, когда её не слишком много и не слишком мало. Например, мужество: если его слишком много, это безрассудство. Если слишком мало — трусость. Мужество становится добродетелью, когда её ровно столько, сколько нужно. Так и получается: слишком много здоровья и слишком мало здоровья суть одно — болезненное состояние, а здоровье как добродетель, то есть то, что позволяет тебе жить полной, включенной жизнью — золотая середина. Древние мудрецы что-то понимали). | 703 |
| 14 |  Ту же двойственность личности я испытываю, когда пишу теоретические посты и когда ищу для них мемы. | 615 |
| 15 | Тут с понятиями еще сложнее.
В общем-то, это та же самая демофобия, которой грешит и государственная власть (причем не только наша, любая — тут мы, действительно, в некотором смысле в авангарде). Государство считает народ опасным, оппозиция — глупым и рабским, в этом посте люди предстают наивными, но в любом случае они какие-то не такие.
Но что, если они — такие, в смысле, такие, какие они есть на самом деле? Во-первых, это не они, а мы. Во-вторых, у нас вон за последние 100+ лет сменилось три государственных строя и еще больше режимов. С чего бы нам верить государству — и вообще хотеть в нем участвовать? Это же заведомо жестокий, дурацкий и, главное, недолговечный проект. Может, это и театр вождей, но зритель у него крайне циничный — пока вожди корчатся на сцене и дуют щеки, мы, люди, занимаемся своими делами и пытаемся уменьшить уровень влияния / возможность вмешательства государства в нашу жизнь.
Конечно, ковровые попытки как-то сформулировать национальный характер, особенно насколько огромной и мультикультурной толпы народу (количественная характеристика), всегда слабое теоретизирование. Но я бы сказала, что главная сложность для политиков или мыслителей, которые про народ думают / хотят с ним работать, это не глупость, наивность, инфантилизм, пассивность и вся остальная привычка к рабству. Это цинизм.
Причем цинизм не Диогена в бочке, отщепенца-провокатора, мрачного индивидуалиста — нет, это цинизм повсеместный, массовый, усредненная социальность, которую люди друг в друге распознают с порога. Это прямая противоположность наивности, потому что способствует выживанию в мире, который постоянно меняется и который вовсе не построен на принципах добра и справедливости; но это и не глупость, потому что любой циник прекрасно знает, к чему все движется — к великому Ничто, можно подыграть, можно бороться, но финал всегда один. И не то, чтобы циник не знал, «как лучше», или не верил, что это лучше бывает — но безопаснее об этом не думать, ничего не любить и ни в чем не нуждаться.
Такой вот злобный эгоистический реализм, который всегда будет насмехаться на европейским невротизмом стремления к лучшей жизни любой ценой, пусть даже ради этого потребуется сжечь пол-мира.
И все разговоры о том, как бы народ «подтянуть» политически, научить верно мыслить и шагать в правильном направлении — они чертовски привлекательны для просвещенческого (просвещенного) сознания, где знание является и высшей ценностью, и этическим идеалом, которое делает «нас» лучше «их». И оно считает, что его противники — автократы и правые, традиционалисты и консерваторы, агрессивные националисты и милитаристы, прозападные квази-демократы и пост-перестроечные либералы, короче, всякие серьезные, в общем-то, люди. А народ — это так, ресурс, материал, в лучшем случае, простецкая, идеологически неразвитая абстрактная структура, понимать там нечего, надо менять, вот когда народ изменится, подтянется, начнет соображать...то что? Вот вопрос, ведь эта задача так нигде и никем не была решена. А о том, почему люди выступают против собственной свободы, я уже тут рассуждала.
(Я думаю, у каждого философа должен наступить период, когда так и тянет задвинуть телегу про русский народ. Такой вот этап взросления. При этом, свою собственную двойственную натуру тоже небесполезно увидеть: сознательно можно быть за просвещение, практически можно действовать цинично, — что в сумме дает попросту просвещенный цинизм). | 569 |
| 16 | Мне тут недавно было видение, практически религиозный опыт, инсайт от Золотого Орла — я решила, что с политической точки зрения тратить время на обсуждения, критику и даже юморок по поводу российской оппозиции бессмысленно, а также попросту вредно для моей бессмертной души. Заснула с легким сердцем человека, который начинает новую жизнь не с понедельника, проснулась, полезла в телефон, а там этот пост.
Мысль первая, про оппозицию, — может, в какой-то момент появится другое слово, чтобы описать этих людей и эти организации. Ключевая, на мой взгляд, черта политической оппозиции — это борьба за власть. Люди, ругающиеся в твиттере друг с другом или пилящие видосы на ютубе, борются за что угодно — лайки, просмотры, гранты, приглашения на заштатные конференции, возможность продавать билеты на круглые столы для эмигрантов и тд. Здесь не нужен Карл Маркс, чтобы заметить, что это не политическая работа, а производство медийного капитала. Содержательно в этом может не быть ничего плохого и даже вредного, такая работа, поиск средств к существованию и самоутверждению, просто это не имеет никакого отношения к борьбе за власть. Это разговоры о политике, а не сама политика.
Можно даже радикализировать этот тезис — если каким-то волшебным образом власть упадет им на коленки, они не будут знать, что с ней делать. Потому что они никогда, на деле, её не хотели. Они играют в оппозицию, их различие с действующей властью мнимое. Если западные левые в «демократиях», как писал наш друг Бодрийяр, выдают революцию по капле в гомеопатических дозах, не имея никакого реального плана что-то изменить, то тут нет и этого (они даже не левые!). Это как оценивать, как человек пробежал стометровку, хотя он просто из дома в тапочках вышел за пивом. Можно, конечно, да, плохо пробежал, но...о чем вообще речь?
Показательно при этом, что даже какую-то значительную медиаимперию, основанную именно на аудиторной, а не грантовой, фондовой или, скажем так, альтернативно-политической финансовой поддержке, построить, на мой взгляд, не особо-то получилось. А если интернет-оппозиция не может с помощью аудитории поддержать даже свое интернет-существование, как можно говорить о влиянии на реальность, в реальности, на реальных людей? Тот же Мамдани использовал интернет, чтобы добраться до реальных людей в реальном Нью-Йорке и убедить их за себя проголосовать — здесь же ничего подобного не происходит. (Есть и специфика российского медиапространства — в среднем по больнице, на мой взгляд, в России люди сильно менее «медиализированы», — меньше доверяют интернету, пользуются им скорее практически, чем чтобы идентифицироваться с чем-либо, и так далее).
И да, это имитация, возможно, мошенничество, возможно, трата ресурса, да, они не занимаются политикой, предают людей и самих себя, ведут себя недостойно — но это все, по сути, этические претензии. Они не занимаются воспитанием в людях политического мышления — да, но они, вообще-то, и не вызывались.
Мысль вторая, про народ — отдельно. | 516 |
| 17 | Нет ничего сложнее, чем научиться вольно обращаться с национальным [Nationelle – у этого прилагательного нет той же исключительно политической коннотации, которое оно постепенно обретет в другой форме: National]. <...> Это звучит парадоксально, но я еще раз повторяю это и предлагаю тебе поразмыслить над этим замечанием и воспринять его: то, что подлинно национально, по мере развития культуры всегда останется чем-то наименее выдающимся. <...> Но собственному нужно обучаться так же, как и чуждому. Поэтому без греков нам не обойтись. Вот только как раз в нашем собственном, национальном мы не сможем подражать им, поскольку, как я уже сказал, вольное обращение с собственным — самое сложное, что есть на свете.
Гёльдерлин в письме другу, 1801
На лето план: «интересоваться национальным». Русской историей, философией, современной литературой (по последнему пункту совсем тяжело идет ПОСОВЕТУЙТЕ что почитать).
Параллельно думаю: как просто было вылупиться из школы (я готовилась в том числе к экзаменам по истории) и из лучших московских университетов по гуманитарным наукам (журналистика, культурология, философия — не для галочки, плюс три года я занималась репрезентацией советской истории на российском ТВ и в работе с советским архитектурным наследием — какие нарративы разыгрывались в зависимости от меняющихся политических задач) и все равно обнаружить, что ты лучше подкован, лучше представляешь и можешь оперировать чужими историями, авторами, идеями. И кажется, что свое — оно, ну такое, понятное, банальное, ты же в нем живешь, ты его понимаешь на каком-то внесознательном уровне, оно в дешифровке не нуждается, и мнение формируется само собой.
Но свое — оно, вообще, какое? И почему это описание ощущается как попытка увидеть обратную сторону собственного глаза?
Во-первых, дистанция позволяет вольнее обращаться с материалом на концептуальном уровне: намного виднее, как там другой неправильно живет, чем со своими проблемами разбираться. Проще рассуждать, в чем неправы твои политические, идеологические соперники, чем формулировать и докручивать свою позицию. Негативное мышление проще, чем позитивное, критиковать не предлагать, ломать не строить, и вот это всё. Но это позиция, которая всегда прыгает на одной ножке, быть умненьким и уметь критиковать — не значит обладать мудростью.
Во-вторых, чтобы лучше понять, что непосредственно вокруг тебя и в тебе происходит, лучше не книжки теоретические читать и рассуждать о технокапитализме и прочих сверхдержавах, а, что называется, заниматься практикой — разговаривать, вовлекаться. Insight comes from engagement. (Это отдельно — моя личностная проблема).
В-третьих, своему обучаться сложнее: оно и менее новое, и менее интересное, но при этом и более требовательное, ведь, в конечном итоге, греков читать — может сойти за эскапизм, а с книгами о перестройке так уже не получится. Чужой нарратив еще и выглядит как-то попроще, попричесаннее, менее нюансированным, а свой весь в петухах и торчит во все стороны, попробуй собери.
Наконец, здесь и сложные отношения между гражданской позицией (которая вроде как — право каждого вне зависимости от уровня подкованности в истории и неоднозначных вопросах общественного блага), и развитием в себе гражданских добродетелей, которые помогают не только в мире сориентироваться, но еще и действовать в соответствии со своими ценностями, избегать моральной коррупции и прочих неприятностей. Кажется, что пока мы трепались об идентичности гендерной, сексуальной и всякой прочей, вопросы идентичности национальной, культурной или политической либо не стояли, либо считались заведомо закрытыми, либо кринжовыми, либо я просто проспала эту пару, тут уж не знаю. Одно все-таки точно: рассуждений о «неродном» было и остается больше, чем о «родном» и о том, а что оно вообще такое означает, а ведь это необходимо — и для основ собственной идентичности, и для того, чтобы что-то во внешнем мире менять, и для того, чтобы от чего-то отказаться без крушения.
(Гёльдерлин с такими размышлениями сошел с ума и тридцать лет ходил кругами по комнате, так что. Сами понимаете). | 609 |
| 18 |  Все мемы на эту тему, конечно, не слишком смешные. Совершенно же очевидно, что вопрос о съедобности мухоморов давно обширно и широко раскрыл Михаил Вишневский — в книгах, справочниках, статьях, а также, например, в видеоматериале «Пищевое использование и токсикологическая безопасность красного мухомора».
(Вообще грибы — это же чистый эпистемологический кошмар, за то и любим, и ценим, и едим). | 869 |
| 19 | Частенько в беседах об ИИ звучит слово «доверие» — мол, этому чатику я доверяю, должны ли мы доверять ИИ, я вот ИИ кое в чем не доверяю. Все думаю, какая это удивительная формулировка. Могу ли я доверять гуглу, доверять инстаграму, или, скажем, доверять бумаге, на которой напечатана книжка «Новые опыты о человеческом разумении»? Если на плотной мелованной бумаге напечатано, то доверюсь, а если на туалеточке — то есть сомнения. Звучит абсурдно, но ведь так и есть — наше доверие к информации формируется не только на основе самой этой информации и её отношения к истине.
Это ставит вопрос об эпистемологическом доверии: нашей готовности воспринимать коммуницируемое нам знание как надежное, релевантное и поддающееся генерализации. Доверие к знанию на ранних стадиях развития лежит в основе социального обучения и функционирования человека в мире и обществе. Это наша готовность доверять тому, что нам говорят опекуны и другие «значимые взрослые». Доверие находится в балансе с эпистемологической бдительностью — то есть способностью распознавать ложную информацию.
В результате у человека (должен) сформироваться навык распознавать факты, понимать их важность и интегрировать их в свое понимание мира. Нарушение этого навыка приводит либо к высокой степени недоверия/скептицизму (ничему не доверяю/ничто не является важным, устойчивым или вообще фактом), или излишней доверчивости/наивности (доверяю всему подряд/не имею собственных навыков для определения истинности/важности фактов). В обоих случаях есть риск потерять контакт с реальностью.
На эту тему была предложена уйма философских дилемм. Одна из них — это мистер Трутемп Кита Лерера: человеку в голову вживили приборчик, который а) всегда знает, какая за окном температура и б) способен сгенерировать в мозгу человека эту мысль. Иными словами, мистер Трутемп всегда точно и абсолютно правильно знает, сколько за окном градусов. Процесс формирования этого знания стопроцентно надежен. Но есть нюанс: мистер Трутемп не знает, что в его мозгу есть волшебная вафля. Обладает ли мистер Трутемп знанием? Конечно, нет. Да, его процесс получения знания надежен и достоверен, но сам мистер Трутемп не в курсе. Он считает, что на улице двадцать градусов, и это правильно, но он не знает, верна эта мысль или нет, и у него нет никаких возможностей проверить свой процесс получения этого знания.
Мистеру Трутемпу больше тридцати лет, и на его примере часто рассуждают о сочетаниях машинного и человеческого интеллекта — идея вживления всяких чипов нас никак не покидает. Но даже без чипов — количество информации, с которой человек сталкивается каждый день, растет. Все больше у нас убеждений, которые вполне могут оказаться случайно верными, но верность которых мы сами никак не можем проверить. Человек конечен, интеллект маловат, жизнь — коротка, and we will never know all of the things.
Проблема не праздная. Мы выносим суждения об истине каждую минуту каждого дня. Оценка, категоризация и сравнение знаний — и есть бытие человеком. Чем меньше мы замечаем, что нашим представлением о реальности управляют (пользуясь неслучайно нарушенными отношениями между эпистемологическим доверием и бдительностью), тем меньше мы можем на реальность влиять. В политике это заметнее, громкие события обсуждаются массово и публично — мы видим, как расходятся даже не интерпретации, а как одно событие превращается в два, или пять, и происходят они не в одной реальности, а в двух (или пяти). Если мы не подвергаем сомнению информацию и её источники, то не замечаем, как становимся ведомыми — и послушно принимаем решения, основанные на привычных, но не обязательно истинных предположениях. Когда мы подвергаем сомнению реальность ad nauseum, то рискуем оказаться во власти конспирологического мышления. Таков мир, в котором нам полагается жить более или менее не отлетевшую жизнь — и можно понять желание довериться чему-то, что звучит убедительно и напечатано на красивой, дорогой бумажке, но это все же не то же самое, что и обладать навыками для поиска и суждения об истине, и доверять себе. | 789 |
| 20 |  В продолжение разговоров о Ницше — и о том, зачем о Ницше (или о каком угодно еще авторе умных мыслей) разговаривать, что такого полезного древние мертвые мужики могут нам сказать.
В философию за практическими советами к собственной жизни ходить — себя не жалеть. Но мне кажется, что это только так и может работать: в конечном итоге мы просто ищем ответы на вопросы, которые нас волнуют не в абстрактном мире рациональных умных идей, а в очень реальном мире, который мы населяем, где мы думаем, чувствуем и делаем вещи. И ведь мы это делаем по-разному.
И выбор этих всех философских направлений, авторов, текстов, которые нам хочется читать, — это выбор, в первую очередь, эстетический. Когда нам нравится то, что мы читаем, мы находим это убедительным. Соответственно, мы, на деле, находим человека, который озвучил что-то созвучное нашим собственным мыслям, или описал словами то, что мы и так вроде как чувствовали, или мы находим — что, пожалуй, важнее всего остального, — собеседника, того, кто видит мир примерно таким же, каким его видим мы. (В случае с философами, надо сказать — собеседника очень дисциплинированного, который сделал огромное усилие и последовательно, тщательно записал свои мысли и аргументы. Такой уровень понимания собственных мыслей — огромная редкость).
Конечно, нужно читать и тексты, с которыми мы не согласны. Такое чтение вызывает интеллектуальное беспокойство, сопротивление, желание спорить, — но зачастую это все равно помогает нам даже не занять новую точку зрения, а улучшить, усилить, «заточить» ту позицию, которую мы уже занимаем. Мы все, так или иначе, занимаем какие-то философские позиции, имеем свои взгляды на мир, но они часто где-то в «слепой зоне», потому что, по многим причинам, нас не учат так думать. А ведь именно эти взгляды на мир и определяют то, что мы считаем важным, как мы решаем действовать, к чему мы стремимся, как и с кем строим отношения.
Витгентшейн начинает свой «Логико-философского трактат» с такой фразы:
Эту книгу, пожалуй, поймет лишь тот, кто уже сам продумывал мысли, выраженные в ней, или весьма похожие. Следовательно, эта книга — не учебник. Ее цель будет достигнута, если хотя бы одному из тех, кто прочтет ее с пониманием, она доставит удовольствие.
Это может звучать наивно и даже смешно, но, в конечном итоге, я думаю, что так и есть. Витгентшейн злился, что окружающие его люди никак не могут понять, что именно он пытается сказать — и пришел к выводу, что язык сам по себе недостаточен для того, чтобы действительно описать то, как мы воспринимаем мир. А ничего другого у нас и нет.
И вот тут Витгентшейну можно было бы предложить современный контр-аргумент — у нас есть вайбы. И философия — это, во многом, вайбы и есть, поэтому да, давайте выбирать книжки по обложке, цитате, мему или тиктоку, читать, просто потому что нравится или просто потому что бесит, использовать не по назначению, но, главное, использовать. | 615 |
