Яков Миркин

Как-то мы путешествовали по Шотландии. Никогда я не видел столько рыжих. В один день семь, в другой пять, а в третий - целых шесть. В один день больше дев, солнечнокосых, в другой - рыжиков с обличьем шотландцев. Из каждого угла в стольном городе Эдинбург неслись волынки. Как это?? У-у-у или ы-ы-ы? И Вальтер Скотт гордо обозревал свой город, выглядывая из-за каждого угла. Впрочем, путешествовали мы вдвоём в минивэне с 3 китайцами, 3 американцами, 2 шведами и 1 индийцем. Вела нас шотландка-гот, с колечками в носу. Была татуирована. Кудри лазоревые с желтым. Китайцы сразу взяли кресла впереди. И никому их не отдали. “Банзай!»- отчего-то думалось мне. Американцы исправно боролись с нами, русскими за то, кто первый займет наши места. Шведы прятались сзади, взрываясь хохотом. А индиец мудро озирал происходящее с задней скамьи. Собственно, это был ковчег. Ветер выл (зачем так переходить границы?), дождь бил (веничком), солнце прыскало, а горы (пригорочки) и реки сочились от наступавшей им на горло воды. Ни одного заката, ни одного порядочного громкого разговора, все чинно-здорово, все только «хелло», а речь готической шотландки струилась, как каменистый ручей. Так можно жить. Куда-то мчаться (а куда?), быть предводимым (она - Маккензи или Макклауд?), не думать ни о чем (спать - сладко), а, главное - не расширяться, не воздвигаться, просто плыть, спасаясь. А от чего? От немыслимого, нечеловеческого зноя, охватившего все головы, от всего, что - не ковчег, от крика, в котором по-человечески жить нельзя. Так неистово кричат чайки, и кажется, что их клювы - зазубрены. Впрочем, кто мы такие, чтобы рассуждать о судьбах человечества. Там был просто ковчег. И всех понемногу, и все были просто «хелло!», очень даже - «хелло», решительно и однозначно «хеллоу - и все!», ибо хлеб преломить гораздо проще, когда его много и знаешь, что он есть. Хотя, может быть, вспомнить Бернса, он там неподалеку родился, и пророка его - Самуила, с детским именем - Маршак: «Могу вам предсказать я, что будет день, когда кругом все люди станут братья!». Ах ты, Господи, где ты, славный этот день? И разве ты будешь?

«Помню рассказ бабушки о том, как мой драгоценный папа, женившись на маме и переехав к ним в дом с одной подушкой, думал, что раз они остались жить, уплотнённые до полкомнаты в доме, который до революции принадлежал прадеду, значит где-то в саду закопан клад. Бабушке было очень смешно, потому что три кольца и три брошки она снесла в войну в торгсин, чтобы прокормить двух дочек. Оставила себе одну, самую дорогую, тоненькую с одним бриллиантиком, которую ей подарили на шестнадцать лет родители» (Елена Пыльцова). Больше 100 лет прошло, но семьи всё помнят. «Этот дом был наш». Или – «эта земля была наша». Вот один из множества рассказов (Александра Орджоникидзе). «Мой прадед, подкидыш в Московском Воспитательном доме, работал лесным сторожем г. Брянска, имел 8 детей. Мой дед - восьмой, младший, встретил революцию студентом. Так вот - все дети лесного сторожа получили высшее образование (и две дочери тоже закончили Высшие женские курсы - акушер и учитель), далось это тяжелым ежедневным трудом. Двое старших (1873 и 1875 гг. рождения) выслужили личное дворянство, один по учительской, другой по инженерной (железнодорожной) части. Все они в 1918-1919 гг. лишились всего, что накопила семья, работая вдесятером». «Разве был средний класс в 1917 г.?» – спрашивают многие. Но вот же он – средний, из самых низов, когда семья встает на ноги и готова много и трудно работать. Слушаем продолжение: «Другой мой прадед, Филипп Кузьмич Понитков, крестьянин Орловской губернии, герой японской войны, Георгиевский кавалер, ранен. В поезде с востока в Питер у него началась гангрена и ему ампутировали ногу. В Питере попал в госпиталь императрицы Александры Федоровны (на 25 коек), получил второй Георгиевский крест из рук царя, разрешение на обучение за счёт государства двух сыновей (один, мой дед, фельдшер, второй - священник) и… разрешение на торговлю спиртным (это было монополией государства). К 1917 г. у него было уже семь магазинов - в Туле, Орле, Брянске и др. В 1919 г. умный прадед бросил всё и уехал в дальнее село никем». Что сказать? Мы все очень разные – по доходам и имуществу. Одни семьи поднимаются, другие идут вниз, чтобы через два - три поколения снова встать на ноги. Многие и сегодня хотели бы всё отнять. Хорошо бы – никогда больше. Никогда больше отъемов, никогда – изъятий и конфискаций, никогда – слез и сломанных судеб. Отнятое не приносит счастья. Это хорошо показала история России. А что мы ждем? Лучше сказать - отчаянно ждем? Уверенность каждой семьи в том, что она может строить свой дом, свою состоятельность поколениями, не ожидая, что ей скажут: «Отдай всё». Это - истории друзей, который вошли в мою книгу "Потрясенные общества" (2025) Озон https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/ Этих историй отъема - много, через семью, если не городскую (1917, 1930-е), то, значит, деревенскую (1930-е), или эмигрантскую (1970-е - 1991)

Доставлять всем наслаждение? По большому счету, в этом — наше предназначение. Римлянин, он же Корсинька — свое исполнил. А мы? Как бы нам стать источником радости? Или, что то же самое, как нам быть? Это мой очерк в "Неделе"

«Я чувствовал себя... влюбленным в сказку Островского». Это - «Снегурочка», будущая опера (36 лет)! «Как я был счастлив, когда мне удалось сочинить первый в моей жизни настоящий речитатив»! Счастье — речитатив? «Люблю, когда мои сочинения исполняют и меня хвалят»! Как служить при такого рода любви, при таком ощущении счастья? Как тянуть морскую лямку? Да никак! Ему - 21 год, «Алмаз» вернулся в Кронштадт, у Римского — Корсакова («Римлянин» была его кличка) - 2-3 часа службы в день, береговая крыса (караулы, дежурства, арестанты), а затем весь день и часть ночи — музыка! «Я сознавал, что я мальчишка, написавший нечто, но при этом ничего не знающий и не умеющий даже порядочно играть морской офицерик». Что из этого? Наглость! В 27 лет назван профессором (Петербургская консерватория). В музыке - никакого формального образования. Накопленных сочинений — так — сяк. Ну и что? Проглотил кучу учебников. «Усердно занимался гармонией и контрапунктом, начав с самых элементарных задач. Я был так мало сведущ, что систематические знания даже по элементарной теории приобретал тут же». Все — на ходу, все сам, тут же сочиняя что-нибудь. 5 лет глубочайших занятий, 5 лет самоедства, и из любителя, из самоделки — профи и любимейший всеми профессор консерватории. Когда человек так глубоко изменяет себя, он образует счастье. Как жил? Много музыкальной службы (хоры в Морском ведомстве, Придворная капелла певчих). Это — ради денег. Летом — свобода, оперы и дачи! Там, он, Корсинька (так его назвала жена), сочиняет, плавая в зное вместе с Золотой рыбкой. Это — кличка жены, в миру — Надежды Николаевны. Будете умиляться? Она была самым жестоким его музыкальным критиком, сама играла и сочиняла (родила ему 7 детей). В момент решающего объяснения люди бредят. Декабрь 1871 года, ему 27 лет: «Милочка моя, славная девочка, я сам не знаю, зачем я пишу теперь к Вам, так как я только что простился с Вами, но я в таком настроении, что мне хочется с Вами еще поговорить, хотя собственно не знаю, про что я с Вами говорю, но вы такая чудесная...». Ну и так далее. Она - ему, ей — 23 года: ««Милый мой, радость моя, я просто не понимаю, отчего ты не пришел сегодня. Неужели оттого, что я не ответила на письмо твое...». И т. д. Этот лепет можно слушать бесконечно! Любовь спокойно может внушить 15 опер! Сказки, фантасмагории! «У меня все есть, что для меня пригодно: русалки, лешие, русская пастораль, хороводы, обряды, превращения, восточная музыка, ночи, вечера, рассветы, птички, звезды, облака, потопы, бури, наводнение, злые духи, языческие боги, безобразные чудища, охоты, входы, танцы, жрецы, идолослужение... и т.д.»! А еще берендеи, скоморохи и, конечно, Ярило! Как скучны его портреты! Висят по стенам в музыкальных классах! А он любил писать в солнце и свете, на дачах, в садах, и в сумерках тоже, а на самом деле - в самой глубине российской земли. Где? Стелёво, Тайцы, Неговицы, Любенск, Петербургская губерния. «Прекрасный вид на озеро, огромный сад, сирени в изобилии, а в данную минуту роскошно цветущие жасмины и душистые пионы»! Жизнь в музыке — тихая обитель? О, нет! 1) Война. Любовь — ненависть. Вчера — какой восторг! А нынче - уже не тот! 2) Страх. Новая опера? Как примут? Что напечатают? Сколько раз поставят? 3) Братство. Римский-Корсаков дописывал оперы за умерших Мусоргского и Бородина, а потом — дописывали за него. 4) Венки — лавровые, серебряные, позолоченные и т. п. Не букеты на сцену — венки! 5) Большое нашествие цензуры! Императоры на сценах не поют! И цари-батюшки не поют! «Золотой петушок»? Вы что? Екатерина II на сцене? Скандал! «Великий князь из театра прямо поехал к государю требовать, чтобы опера моя на сцену допущена не была»! А еще — наслаждение! Жена звала его Искренность. «Ничто не мешало мне вольно предаваться вдохновению и наслаждению, которое мне доставляет музыка Искренности… Тысячу раз счастлив тот, кто таит в себе такую божественную искру!». Божественная искра? Она есть в каждом из нас, у каждого — своя. Себя изменить так же глубоко, как сделал он? У каждого для этого есть сила.

Какие там симфонии, его просто могло не быть! Родился нечаянно, через 22 года после старшего брата, папе — 60 лет, маме - 42. В 14 лет упал с бизань-мачты артиллерийского корабля «Прохор» (высота 7-этажного дома), «полетел назад себя кувырком, три раза перевернулся», «проскочил между шлюп-балками (длинные толстые брусья)», упал в море и был пойман крючьями с катера, случайно находившегося рядом. В Бразилии мог попасть на зубок змее, в Атлантическом океане — запросто пропасть, когда бы клипер «Алмаз» (на нем он служил) каперствовал, захватывая английские корабли. Да кто он такой? Гардемарин, воспитанник Морского корпуса (закончил 6-м из 60— 70-ти), будущий мичман и даже целый лейтенант, в дальнем плавании на 2 года 7 месяцев к берегам Америки, Северной и Южной, и ему не до сочинения симфоний, сюит и прочих опер! Римский-Корсаков из известной морской семьи бродит по палубе и восклицает: «Какое сияние Млечного Пути с созвездием Южного Креста, какая чудная звезда Канопус.., звезды Центавра, ярко горящий красный Антарес.., видимый у нас как бледная звезда в светлые летние ночи!» (здесь и ниже — Н. Римский — Корсаков. «Летопись моей жизни», «Из семейной переписки»). Вымуштрован (в Морском корпусе с 12 лет), мечтатель (««Гибель фрегата Ингерманланд» - какая книга!). Разве он музыкант? Офицер - любитель. В Тихвине, где он родился — 6 тыс. чел., монастыри, от Новгорода больше 200 верст. На весь город оркестр — скрипка и бубен. «Почему я не такой, как все? Почему все довольны, а я недоволен? Почему я чужой всем, хотя я со всеми держусь хорошо и меня все любят? На кой дьяволу меня музыкальные способности? Чтоб здесь сидеть, ничего не делать, приносить пользу отечеству? Дурак, вот зачем» (письмо, зима 1863 г.). Но зато какой дурак! Прыгал от одного учителя к другому. Все ему поражались. В 16 лет привели к Балакиреву. Это - «пуп» тогдашней музыкальной жизни (1860-е), 5-6 разгневанных композиторов, та самая «Могучая кучка» (смешно назвали). И он сразу же стал сочинять симфонию. А потом ушел в плавание на 2 года 7 месяцев, которое могло бы стать кругосветным, если бы паровой клипер «Алмаз» не был таким хлипким. «Я музыкально отупел» (письмо 7.08.1864). И правильно! «Ужасно втянулся в бананы». Наелся мандаринов («маленькие апельсины») на всю жизнь! Нью-Йорк? Там «Русский бал»! «В театре обвешивают стены русскими флагами и чего еще не делают они!». Ниагара? «Мы пошли смотреть лунную радугу у водопада»! Рио-де-Жанейро? «Кругом леса бананов и апельсинов»! «Ананасные деревья»! И еще — змеи в «траве у самых ног». И все-таки — не рай. «Я... не в состоянии приказывать по-военному, покрикивать, ругаться, ободрять, взыскивать, говорить начальническим тоном... Все эти способности... у меня... отсутствовали. То время было — время линьков и битья по морде. Мне несколько раз, волею-неволею, приходилось присутствовать при наказании матросов 200—300 ударами линьков по обнаженной спине... и слушать, как наказуемый умоляющим голосом выкрикивал: «Ваше высокоблагородие, пощадите!»... Командиры и офицеры... ругались виртуозно-изысканно, и отборная ругань наполняла воздух густым смрадом. Одни из офицеров славились пылкою фантазией и изобретательностью в ругательствах, другие зубодробительным искусством». Тогда чем заниматься? Служить, добывать средства к существованию? Забыть музыку, как она забылась в плавании? «Будем служить, тянуть лямку, сделаемся... Афанасьями Ивановичами, Пульхериями Ивановнами... Петушковыми…. Сделаемся людьми служащими, потому что с малолетства были определены на службу, сделаемся вообще человеком так себе; сделаемся, сделаемся. Мама, посмотри на меня серьезнее, ты все как-то смотришь не так“ (письмо 16.04.1863). Маму, кстати, незаконную дочь помещика и крепостной, папа взял по увозу в Петербург. Да и по папиной линии была бабушка, дочь священника, «у которого дед и похитил ее». Лихая семья! Мама хотела хорошего для сына, как все мамы — куска хлеба, а что желал он? «Как я люблю разбирать оперы»! Ему 13 лет, 1857 г. «Музыку я люблю теперь так, как нельзя больше любить»! (14 лет). «В Глинку я был влюблен» (16 лет).

«Проснувшись утром и выйдя из квартир, жильцы вдруг увидели, что они кем-то “отмечены”». Вину возложили на некую тайную организацию «мстителей». С марта – «новый, революционный вид грабежа под видом обыска». Хозяев, чтобы не мешали…, запирали в ванной комнате. «Наиболее привлекательными для разгрома были не хлебные лавки», а винные. Ювелирные были разграблены сразу. «Уголовные, освобожденные вчера из тюрем, вместе с политическими, перемешавшись с черной сотней, стоят во главе громил, грабят, поджигают». «Выслеживание полицейских, городовых… превратилось в некую азартную охоту, сопровождавшуюся улюлюканьем». «Никто не сомневался в существовании тайников с пулеметами и патронами» на крышах и чердаках. «Толпа пыталась взять приступом Мариинский театр, под крышей которого ясно видели торчащие дула пулеметов (это были концы вентиляционных труб)». Число душевнобольных возросло в 50 раз (поступления в лечебницы). Новый вид расстройства психики назван «революционным психозом». «На улицах Петрограда… много помешанных. Эти несчастные помешались под влиянием последних событий. Они бродят по улицам и никого не трогают, у них, главным образом, тихое помешательство». Слухи о новой секретной организации – о «черных автомобилях», которые якобы появлялись по ночам в разных частях города и расстреливали обывателей и милиционеров». Большое количество порнографических открыток и пьес. Якобы стаи бешеных собак, которые «сошли с ума». И, наконец, «даже респектабельные представители среднего класса держали в руках ружья, а у детей карманы были набиты патронами» (Аксенов, «Повседневная жизнь Петрограда и Москвы в 1917 г.»). Так что же занести в учебники истории? Это очевидно - есть границы в обществе, через которые переступать нельзя. Так, сжатие ВВП (продукт экономики) на душу населения за 1 – 2 года в 2 – 3 раза может вызывать яркие вспышки недовольства (Аргентина, 2000 – 2001, Индонезия, 1998, Венесуэла, 2012 – 2016). Дефицит продовольствия в Петербурге – прямая причина Февральской революции 1917 г. Еще одна причина – жертвы войны во всё большем числе семей. В 1-ю мировую в России погибли 1,8 млн чел. (Урланис). Когда потери для большинства семей становятся еле переносимыми, жди резких перемен в настроениях общества. И тогда есть только один правильный выбор – управлять ситуацией с опережением на год - два. Это - мой очерк в "Неделе" (2023) (обновл. вариант)

Во время наступательной войны до общества медленно доходит, в какую жизнь оно попало. Сначала все кричат «ура!». Мемуары Мориса Палеолога, посла Франции в России, 2 августа 1914 г., в первые дни мировой войны: «…Император… медленным голосом, подчеркивая каждое слово… заявляет: - …Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле. Громкое ура отвечает на это заявление... В течение приблизительно десяти минут во всем зале стоит неистовый шум, который вскоре усиливается криками толпы, собравшейся вдоль Невы… Я достигаю площади Зимнего дворца, где теснится бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами, портретами царя. Император появляется на балконе. Мгновенно все опускаются на колени и поют русский гимн. В эту минуту, для этих тысяч людей, которые здесь повергнуты, царь действительно есть самодержец, отмеченный Богом, военный, политический и религиозный глава своего народа, неограниченный владыка душ и тел». В 1915 г. – первые признаки внутреннего напряжения. «Сообщают о возбуждении в рабочих кругах». «Что касается внутреннего положения, оно ничуть не более утешительно» (Палеолог, сентябрь). В 1916 г. – уже провал. Палеолог: «Нисколько не удивляюсь, видя вокруг себя многих людей, раньше казавшихся мне совершенно здоровыми, а теперь страдающих утомлением, меланхолией и нервностью, несвязностью мыслей, болезненною легковерностью, суеверным и разъедающим пессимизмом» (июнь 1916 г.). Дальше – хуже. Сентябрь 1916 г. «Экономическое положение… много ухудшилось. Вздорожание жизни служит причиной всеобщих страданий. Предметы первой необходимости вздорожали втрое, сравнительно с началом войны. Дрова и яйца даже вчетверо, масло и мыло впятеро… Что же это будет, когда скоро придется считаться… с ужасами зимы и с испытаниями холода, еще более жестокими, чем испытания голода?” Это – не предел. Октябрь 1916 г. «Народ страдает и озлобляется. Открыто обвиняют министров, что они поддерживают голод… Везде повторяют, что «так продолжаться не может». И еще одна запись, 31 октября. «Два дня уже бастуют все заводы Петрограда… Войска стреляли по полицейским». День за днем раны всё глубже. 1 января 1917 г. «Везде беспокойство и уныние; войной больше не интересуются; в победу больше не верят; с покорностью ждут самых ужасных событий». 29 января 1917 г. «Здесь перестают интересоваться войной. Все правительственные пружины, все колеса административной машины портятся один за другим. Лучшие умы убеждены, что Россия идет к пропасти». Петроград набит рабочими и плохо обученными войсками («недавно из деревни»). Он «терпит недостаток в хлебе и дровах, народ страдает» (6 марта 1917 г.). Прорыв, 8 марта 1917 г. «Весь день Петроград волновался. По главным улицам проходили народные шествия. В нескольких местах толпа кричала: «хлеба и мира». 9 марта 1917 г. «Волнения в промышленных районах приняли сегодня утром резкую форму. Много булочных было разгромлено… В нескольких местах казаки атаковали толпу и убили несколько рабочих». Таковы изменения в народном сознании в августе 1914 г. – феврале 1917 г. Посол Британии Джордж Бьюкенен сжал их в одну фразу: «Народ, который столь блестящим образом объединился вокруг своего государя в начале войны, увидел, как сотни и тысячи жизней были принесены в жертву вследствие недостатка винтовок и военного снабжения; как вследствие неспособности администрации разразился жестокий продовольственный кризис и… «железнодорожная разруха». Что случилось дальше - известно. Весною 1917 г. Петроград и Москва полны слухов и страхов. Слухи: исчезнет хлеб. Взрослым будут отпускать по фунту хлеба в день (410 г), малолетним – половину. Будут покушения. Будет террор, как в 1905 г. «Толпы праздношатающихся обывателей» - главные действующие лица. Самозаводящиеся толпы. «Опрокидывание трамваев сопровождалось веселыми криками». «Толпа распалилась… Коротко размахивая, треснул одним поленьем в окно, другим в вывеску, третьим – в стеклянную дверь». Особенный ужас среди обывателей вызывают белые кресты на дверях.

Эту клятву мы сдержали свято». Почему бы нам не быть так вместе? Почему не получить наслаждение от того, кто рядом? Почему бы нам не летать всю жизнь? Пусть все это случится, даже если Вы думаете, что этого не случится никогда. Это мой новый очерк в "Неделе"

Она, без всякой оговорки, отвечала, что согласна, и когда мы сходили с дрожек, то уже сияли оба счастьем, почитая себя всерьез женихом и невестой. Очень кстати… взошло за Исакием солнце, и все вокруг нас озарилось и заблистало». И — разверзлась буря. У старшего брата А.Б. заканчивалось скандальное супружество с женой, сестрой Ати. Та видела в А.Б. «второе издание» своего мужа. Другая сестра Ати также «сеяла смуту». Начались «науськивания и наговоры». «Атя, скрепя сердце, делала попытки прервать наши свидания, но вся ее решительность рушилась, как только я «добирался» до нее» («тысячами способов»). Они виделись тайно — улицы, церковные службы. Лишь бы их не терзали Монтекки и Капулетти — их семьи. Но - «мучительная драма» - все ж таки случилась. Ей 19, ему 18, 1888 г. Она поддалась уговорам сестер, бросила с ним встречаться и уехала на дачу. «Я решил себя уморить голодом… На третий день я настолько ослабел, что еле плел ноги». Его потащили к ней на дачу, к «врагам» он не пошел, отправил «представителя», а сам растянулся на песке, слабея. «Не прошло и получаса, как я увидал над собой лицо моей возлюбленной, озаренное... особенным выражением тревоги и любви... Я вскочил, и через секунду мы уже сидели обнявшись... — чуть не плача от радости, раскаяния и счастья». Его спасли 2 бутылки кваса, «полдюжина свежепросольных огурцов», фунт чайной колбасы и «целая банка брусничного варенья». Они замкнулись (друг на друге), закрылись в «аскетизме»: театры — нельзя, «невинные вечеринки» - тоже нельзя («во время танцев Атю обнимают другие мужчины»!). В сумраке «все чаще ссорились». Раздражения и ревность «приняли какой-то хронический характер». «Я устраивал бурные сцены, осыпая Атю незаслуженными упреками». А еще ведь — «жажда свободы» и «молодого веселья»! А их не было! Февраль 1889 г. «Наша замкнутость» с «подозрениями и мучительными ссорами... стала невмоготу». «В один вовсе не прекрасный день между нами произошло... объяснение в... дружественных и ласковых тонах, но и без намека на прежнюю пламенность… Мы... вернули друг другу свободу и расстались с решением больше не встречаться». А.Б. погрузился в страдание «до безумия», Атю, испытывавшую «что-то подобное», увезли за границу, а потом «раны... зарубцевались, и у каждого потекла своя жизнь… в своем роде сносная». Год 1891-й, разрыву 2 года, им за 20. Ему радостно доносят: «А Атя у нас уже невеста». Ее сосватали за состоятельного («не старого») инженера из Москвы («с маленькой светлой бородкой»); тот навестил ее; она заверила, что ей не противен; тут же случилась помолвка. «Я в ту минуту никакого укола не почувствовал, и пожелал счастья своей бывшей невесте совершенно искренно». Но «где-то в подсознательном… возникла... тревога». В то же время у него умерла мать. Он искал утешения, бродил по квартирам общих знакомых, случайно (или нет?) там встретил Атю. Случайно (или нет?) остался с ней «в полутемной гостиной». «Тут и случилось «роковое»... Я нагнулся к Ате, она потянулась ко мне, и наши уста слились в долгом поцелуе… Мы оба сразу почувствовали, что снова соединены, что две разрозненные половинки сомкнулись, что наша… разлука кончилась». Тут же оба повинились. Атя — в своих «мимолетных и... бесцветных увлечениях». А.Б «не пожелал отстать... в своей исповеди» и «немного «расцветил» рассказ» про свое... довольно таки тусклое существование». И на них снизошел «удивительный покой» (а жениху — отставка)! Ждать, впрочем, еще три года! 1894-й, им - 24. Наконец, он может жениться! Университет закончен, армия — побоку! Букет был «таким громадным, что еле влез в дверцу кареты». «Рука Ати до того дрожала, что вывела она подпись .. какими-то каракулями». И, наконец, «мы остались в нашей пространной квартире совсем одни». Оставим и мы их. Они были вместе еще 60 лет (почти). Они знали друг друга 80 лет (тоже — почти). У них было 3 детей, и каждый из них прожил долгую жизнь. Ему было 90, когда он ушел. 8 лет он был без нее, не уставая признаваться в любви. «Мы… объявили себя женихом и невестой, дав от всего сердца обещание, что будем навеки принадлежать друг другу.

Свою (или не свою) женщину можно знать с 6 лет. Александр Бенуа, всем известный живописец и историк искусств, нашел деву Атю (Анну), когда им было как раз по 6, на свадьбе брата — его, и сестры — ее. «Я помню среди толпы взрослых девочку в белом платье, с белым бантом, очень дичившуюся и конфузливую» (здесь и ниже — Бенуа. Мои воспоминания). В 13 лет он чуть ее не утопил. Идея была в том, чтобы к большой лодке приладить каюту и пароходные колеса (их двигать руками), подняться втроем (с братом Ати) на лодке от Невы до самой Волги, а по пути варить уху, чем должна была заниматься — в силу законов природы — «простая, веселая и милая девочка» Атя. Лодка не нашлась, деньги тоже, так что они не утонули, отчаянно крича. В году 1885-м, когда им было по 15 лет, А.Б. отчаянно влюбился в портрет в почтенном семейном журнале «Нива». То была Цукки, балерина из Италии, самое «полное воплощение женственности». Ее ««влажный» полуоткрытый рот сулил столько бесконечного счастья»! И Атя, та самая Атя вдруг ему «почудилась… до странности тождественной с этим портретом — точно именно с нее и рисовал художник». Неудержимая страстность бытия! Как-то он зашел к Ате в комнату (родственные семьи!), вокруг книги, пальцы в чернилах, на дворе — экзамен, за окном — вид на Поцелуев мост (Петербург), а у нее «свежие, очаровательной формы ярко-алые губы», и «в зеленоватых, чуть «китайских» глазах» бегают «искорки - «чертики». Тот самый портрет! Невозможно удержаться от поцелуя! А ей — некогда! «Она, все еще смеясь, ускользнула в соседнюю гостиную, когда же я бросился за ней, она ловким движением оттолкнула меня, прошмыгнула обратно в кабинет… и вслед за тем повернула в замке ключ». Быть «как пьяным» — значит, быть на облаках! Ей 16, ему 15, сочельник 1885 г. Елка для взрослых и детей в квартире брата, они — рядом на угловом диване. «Вся эта обстановка «торжественного ожидания» настроила нас на совершенно особый лад». «Я… дотронулся до ее руки. И не только я не встретил ее отпора, но пальцы ее сомкнулись на моих… Так мы и продолжали сидеть рука в руку, в полном молчании и в каком-то блаженном оцепенении… Мне представилось тогда же, что состоялась наша помолвка»! 1 января, 1886-й. У Ати бешеный успех, к ней куча визитеров, звонок следует за звонком, будущий искусствовед (а также живописец) дуется в соседней комнате. Но между звонками она к нему приходит — и это превращается «в своего рода обыкновение... Вернулся я домой с такими кровавыми губами, что мамочка воскликнула: «Что с тобой?“ Что с ним? Он Атю поставил «на недосягаемый пьедестал. Она стала для меня святыней! Я даже в воображении не допускал... «слишком свободных» желаний в отношении ее». Жесточайшие меры для «умерщвления плоти»! Спать в мокрой холодной рубашке! «И это зимой и при открытой форточке»! Каждый день он встречал ее после школы, дистанция в несколько верст, «школы наши находились на разных концах города». Потом — быть вместе, Невский проспект, Большая Морская. «Как я бывал счастлив, когда... слышал из ее уст ожиданный вопрос: «Не зайдешь ли»»? Над ее квартирой был огромный чердак, где «водились крысы необыкновенной величины». «Нижнее сводчатое помещение» было «как в средневековом замке». Квартира родителей была большая, в башне казармы морского флота. Башня и сейчас там есть (2025). «У нас у всех… потребность в романтике была так сильна»! О чем они болтали (бесконечно)? Это были серьезные разговоры. Музыка — раз, театры - два, а для «художнических восторгов» А.Б. завалил ее альбомами. Покрывал космос ее изображениями (древняя египтянка)! Мать купила ему (он просил) «кресло черного дуба» с кариатидами, крылатыми драконами и львиными лапами. Так будет обставлен их будущий дом! Им 16, дача, танцы, Атя вальсирует, ее обнимают «другие мужчины» («я ненавидел балы»), шуточный скандал с хозяином, А.Б. убегает, они ссорятся и еле — еле находят на окраине извозчика. «Сидя на... тряском экипаже мы... неожиданно перешли на мировую, и тут я и спросил Атю, согласна ли она быть моей женой (...ждать еще несколько лет).

Как понять, что происходит 1) Помнить, что реальность – вмененная, что тебя обрабатывают, и делают это, скорее всего, - мы этого никогда не узнаем – специальные люди, руководствуясь спецметодами, основываясь на «лучшей международной практике». Они воздействуют на самое глубинное в тебе. Тон, голос, ритм, смысл – всё подчинено тому, чтобы вызывать в тебе обратную вибрацию. И даже если ты сидишь с холодной головой, то эта вибрация обязательно произойдет. 2) Этому когда-то учили даже на обыкновенных факультетах журналистики, на военных кафедрах. Есть огромная практика, есть учебники, есть книги, есть высшие учебные заведения. Стоит прочитать эти энциклопедии спецпропаганды, они открыты, доступны, выложены в Сеть. 3) В открытом (для публики) гимне одного уважаемого и очень известного высшего заведения, в котором учат спецпропаганде, тех, кого учат и выпускают, называют «психобойцы». Можно смеяться, можно плакать, кому как хочется. 4) Мы – на перекрестке информационных войн. Объекты – мы. 5) Отгораживаться от оценок, мнений, аналитик, когда немедленно, с первых слов понимаешь, что их цель – ненависть, условный рефлекс, автоматическое отторжение кого-то или чего-то. 6) Отторгать тех, кто хотя бы раз публично занимался личными нападками и доносительством. Их много есть у «нас» / у «них». Они немедленно теряют репутацию. Они не могут быть источниками, хотя для многих остаются признанными экспертами. 7) Мы так устроены, что с первых слов немедленно отличаем упрощенную реальность, навязываемую нам, от ее истинной сложности. Включать сознание, отторгать образ от сути происходящего. 8) Отключаться от менторского тона, навязываемого зрительного ряда, возбуждающего низменные реакции «свой – чужой» 9) Пробовать все источники, ясно понимать, где находимся и до какой степени информационной войны мы дошли. Вести свой «черный список» тех, кому мы не доверяем. 10) Слушать всех – но никому не верить. И те, и другие – недоговаривают, подбрасывают ложные факты, ложно их интерпретируют. 11) Отбросить мелочные факты 2-го и 3-го порядка, ответить на вопросы: что произошло главного, каким стал новый мир, в котором я оказался (оказалась), что радикально изменилось, в чем я не совпадаю с ним, где мои риски, почему я так дрожу, это – поворотная точка или нет, надолго ли это. 12) В потоке внушения, токарной обработки – включать холодное сознание. За реакциями в подсознании, в собственных эмоциях, когда все вибрирует от внушаемой ненависти – холодно следить. Как врач следит за собственной болезнью, понимая, что с ним происходит. Эти реакции – обертывать, заворачивать в самую плотную бумагу и выставлять за форточку. По мере возможности, конечно. Полностью избавиться от них не удастся. 13) Искать области, чуть меньше затронутые пропагандой. Может быть, статистика. Хотя мы склонны считать, что статистические выкладки «врут», но они могут давать хотя бы какое-то основание для реальных суждений. Не о значениях показателей, но хотя бы о трендах – куда дело идет. И самые главные вопросы: 14) Думают ли так же мои близкие, насколько мы едины как семья, будем ли действовать вместе или расколемся, останусь ли я один (одна) 15) Состояться как личность даже во вмененной реальности, сохранить свою сложность, взвешенность, рациональность, отличая светлые и темные стороны бытия, понимая механизм того, что происходит.

, он записал: «Как я признан совершенно несостоятельным, то родные мои не могут иметь никакой претензии на то, что может оставаться после меня». Книги – церкви, медицинские – больнице. Если Господь «склонит сердце Царя» отдать мои 15 тыс. руб. (потеряны «через несправедливость 7-го Департамента Правительствующего Сената»), то вернуть их тем моим братьям и сестрам, которые мне их ссудили. «Всем, которые будут полагать, что они остаются мне что-нибудь должны, да будет им известно, что я им всё прощаю». Далее просьбы – кому продолжать пожертвования в рубль и два рубля в месяц, которые он делал бедным. Кому раздать картины, чернильницу и перо из «маленького ящика». А кому – «найти способ наградить всех столь много трудящихся около меня». И чтобы похороны были «на счет Церкви, на одной паре лошадей». «Спешите делать добро» - вот что им завещано. Это главное, что он записал в жизни. В Москве больше 100 лет стоит памятник доктору Гаазу. Он сделан за народные деньги. Никому ничего не отдать? Так бывает не только по бедности. Так может диктовать идея! Ссоры в семье Л. Н. Толстого, в последней части его жизни – прежде всего, вокруг наследства. На что жить тем, кто останется после него. Есть его последнее завещание (их было шесть). Писалось в лесу, так как обстановка в Ясной Поляне была накалена. Чтобы соблюсти формальности, Толстой всё, когда-либо им написанное, оставил дочери Александре, но с тем, чтобы она исполнила его волю. Какую? Он не признавал собственность по глубокому убеждению. Все его сочинения не должны были быть обращены в чью-то частную собственность (объяснительная записка к завещанию). Они должны принадлежать всем – «быть издаваемыми и перепечатываемы всеми, кто этого захочет». Так и случилось. Жена и родные – мимо. Как же это не нравится! Так хочется взять в руки обычное, теплое завещание, давшее убежище тем, кого человек любил. Не сеющее вражды. Небольшое, без идей на вывих, тщательно исполненное, как образец любви. Почему бы нет? «Милая Маша, завещаю тебе в твое пожизненное владение дачу мою в Ялте, деньги и доход с драматических произведений, а жене моей Ольге Леонардовне – дачу в Гурзуфе и пять тысяч рублей... Выдай брату Александру три тысячи. Ивану – пять тысяч и Михаилу – три тысячи». Когда все уйдут, доходы - Таганрогу, на нужды народного образования. «Я обещал крестьянам села Мелихова 100 рублей – на уплату за шоссе; обещал также… (ф. и. о) …платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение. Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. 3 августа 1901 г. Антон Чехов». Как это мало, в сравнении с Сувориным. И как много – Мария и Ольга, в конце концов, прикипели к своим домам. Они стали частью их жизни на долгие времена. Как часть человека, который их любил. Нам бы так? Так и будет, если в нас укоренится желание создать связь, связку времен. Пусть будет, что завещать, как можно больше – для всех. Пусть будущее будет записано с большой любовью. Пусть это будет сделано, не написать – нельзя. И пусть завещанное войдет в семью – на длинные, бесконечные времена, не умаляясь и не исчезая во многих желаниях и неопытных руках. Из моей книги "Правила бессмысленного финансового поведения", 3-е изд., 2025 г.

Сто способов наследства Завещание нужно, чтобы семья была устроена. Чтобы те, кого любишь, остались с куском хлеба. Чтобы дети не разбежались в разные концы света, разбив друг другу сердца. Завещание – один из столпов семейных финансов. Так уж повелось, хотя за 100 с лишним лет мы отвыкли от завещаний, а лет 30 тому назад – особенно нечего было завещать. А вот если взять лет 120 - 150 – тому назад, конечно, - были большие, уютные завещания, солидные, и каждое из них могло сказать многое о человеке, который их написал «в здравом уме и твердой памяти». Скажем, завещание Суворина. Большой издатель, крупный журналист, на всю Россию влиял своими идеями, денежная величина. Писательский друг и кормилец (а, может быть, и грабитель, будучи издателем). Размер имущества – далеко за миллион (больше миллиарда в нынешних рублях). Дом в Петербурге, дом в Сочи, два имения, одно в Тульской губернии, другое на черноморском берегу, паи, недвижимость и т. п. активы товарищества «Алексей Сергеевич Суворин «Новое время»» (основной семейный «бизнес»), журнал «Исторический вестник» и т.д. Только наличности (в т. ч. на банковских счетах) – далеко за 100 тыс. руб. (больше 100 млн. руб. в современном исчислении). Сложная задача: есть вторая жена, трое сыновей и дочь – они от разных жен, шесть внуков, внучка, все в разном возрасте, брат, три сестры, пять племянников. Всё это было разделено по иерархии, на множество кусков, кому больше, а кому меньше, а недвижимость отдана в совместную собственность. Плюс благотворительность – до 100 тыс. руб. (больше 100 млн руб.) на ремесленное училище в Бобровском земстве (Воронежская обл.), мужской и женской гимназиям в Боброве, кадетскому корпусу в Воронеже и т.п. Там он учился и служил – благодарная память. Газетный бизнес – раздал паи кусками, кому по 80 с лишним, кому по 50+, по 30+ паев, жене и детям -побольше, внукам - поменьше. Конфликтная схема. Всё состояние раздроблено. Всем сестрам – по серьгам. Дома и поместья – в долевом владении, всегда чреватом ссорами. Внутри семьи должны были столкнуться интересы. Но не успели. Завещание вступило в силу в 1912 г. и работало всего 5 лет. Газета «Новое время» была закрыта властями на другой день после Октябрьской революции (26 октября 1917 г.). В 1917 – 1918 гг. поместья, дома и деньги превратились в ничто. А семья Сувориных очнулась в эмиграции. А вот завещание - противоположность, когда всё отдано в одни руки. Но от этого не легче. Великий Куинджи (см. выше гл. «Как отдать свою женщину и имущество в чужие руки»), властелин цвета, оказался по совместительству миллионером, купив задешево участки в Крыму, которые взлетели в цене, как ракеты. Был он отчаянным идеалистом, и всё это хозяйство, свой многоквартирный дом в Петербурге, все свои картины и несколько сот тысяч рублей (миллионов по-нашему) завещал учрежденному им «Обществу им А.А. Куинджи», которое должно было ими управлять, платить пособия начинающим художникам (сам он учился на медные гроши) и кормить его горячо любимую жену, отчисляя ей ежегодно 2500 руб. Завещание вступило в силу в 1910 г. Тогда этих денег было достаточно для спокойной жизни. Не отдавайте свою женщину в чужие руки! Не оставляйте ее на волю прекраснодушных друзей! В 1917–1918 гг. эти капиталы превратились в ничто. Земля в Крыму была захвачена. Жена художника, Вера Леонтьевна Куинджи, из купеческого рода, умерла от голода в 1920 г. в Петрограде. Такова публичная версия. Отделенное от нее Общество им. А.И. Куинджи существовало до начала 1930-х. Продавало картины Куинджи, учреждало премии, покупало чужие картины и помогало художникам выжить. Честь ему и хвала. Есть знаменитое завещание, которое распоряжается ничем. У Федора Гааза, доктора, которого называли святым (его могут канонизировать в католицизме), величайшего благотворителя, облегчившего жизнь сотням тысяч заключенных в России, к концу жизни не осталось ничего. Были поместье, свой завод, большой дом в Москве на Кузнецком мосту, выгодная практика врача – всё продал и раздал. Большой ноль. В своем завещании, составленном в 1852 г.

Спасибо дядюшке "Озону", кот. выставил 65 книг - мои "Потрясенные общества" по цене 534 руб.! Держись, дружище, не унывай, не возвращайся в 800+! https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/

Может ли женщина изменить того, с кем живет? Может ли сломать его страсть, ведущую, со всей очевидностью, к гибели семьи? Обычный ответ — нет. Но здесь ответ — да. Выйдя из пренебрежения к ее состоянию (она была беременна), из почти голода, из заклада всего и вся, из ужаса существования в первые полгода после свадьбы — к более — менее уверенному семейному бытию, ободряющему его писательский дар. Можно ли это повторить? Может ли это быть нормой? Кто знает? В любом случае она всегда говорила: «Я его страшно люблю» Это мой новый очерк в "Неделе"

Вот хроника: 23.06.1867. «Федя… проиграл все деньги, которые у него были с собой… У нас осталось ровно 50 золотых». Потом снова играл, «счастье долго колебалось», снова в минусе. Уже «45 монет». 24.06.1867. «Ушел в 4 часа… Уже девять, десять часов, а его все нет. Мне представилось, что с ним… случился припадок.. и он может… умереть». Вернулся в 11, проигрался. «Осталось… 25» монет. Монеты — разные: талеры, флорины, франки, гульдены, и даже фридрихсдоры. А если перевести их на рубли, по курсу лета 1867 г.? При переезде в Баден (22 июня) у них «валюты» на 400 руб., полученных из России (в «наших» рублях — 600 тыс. руб.). Через 4 дня у них уже только 60 руб. («проклятая рулетка»!). Сдали вещи в заклад, чуть отыгрались, взлетели до 830 руб. (больше 1,2 млн нынешних руб.), но к 8 июля «очутились совершенно без денег, с обедами не заплаченными еще, но, слава Богу, хоть то, что за квартиру заплачено и закуплены… чай, кофе и сахар». А что закладывали? Обручальные кольца, брошь и серьги (свадебный дар Ф.М.), платья («зеленое и сиреневое»), пальто, брюки, сапоги, салоп на меху, мантилью. Есть-то надо! Платить за квартиру — куда денешься! В Петербург А.Г. шлет отчаянные письма — матери и сестре, вышлите денег, заложите что-нибудь! Анна Григорьевна была не бедная невеста — 2 тыс. руб. (3 млн нынешних), дом (был заложен и пропал), мебель, серебро (заложены). Все это потом растворилось в воздухе. 8 — 20.07.1867 — самые «низы», от 0 до 15 руб. на руках, с закладами всего и вся. Ура! 21.07 — деньги из России, 43 руб. (60+ тыс. «наших»). Мама, спасибо! Они тратятся и проигрываются за 4 дня. 1.08 получены из России еще 100 руб. На них ожесточенно играл; деньги на руках колебались от 20 до 325 руб.; наконец, случился разгром; 11.08.1867 г. с 35 рублями они бегут из «проклятого Бадена» в Женеву, где история повторяется, хотя и не так отчаянно. Это была мания. 25.07.1867. «Теперь у нас нет ни копейки… Он дает мне честное слово, что не будет меня больше мучить… Он говорил, что любит меня без памяти, что очень, очень сильно любит, что он меня не достоин, что я его ангел-хранитель, посланный ему от Бога… Что если б я велела ему броситься с башни, он непременно бы бросился для меня… О, Господи, помоги нам, дай нам выбраться из этого проклятого города». 26.07.1867. «Федя отдал… свой фрак, жилет и брюки и пальто» в залог за 4 ½ талера. Проиграно, оплачены обеды, остался 1 талер. «Федя… хохотал ужасно… Когда у нас горе, то мы с ним хохочем, как сумасшедшие». Не мог перестать; это было влечение; не слушал никаких советов и увещеваний; до 5 — 6 заходов на рулетку в день; играл без лимитов и резерва; когда везло, не мог уйти, все время повышая ставки; отыгрывался до последнего. 11.07.1867. Заложил «салоп на меху, лисьем… опять желание выиграть, опять обогатиться». «Мы опять без денег… Иной раз мне просто хотелось бы... умереть!» (А.Г.). Все это закончилось через 4 года. Она его переломила. Кажется, что ровностью, жалостью, любовью. Вот что Ф.М. написал жене 28.04.1871: «Исчезла гнусная фантазия, мучившая меня почти десять лет... я все мечтал выиграть; мечтал серьезно, страстно. Теперь же все кончено! Это был... последний раз… Я был связан игрой; я теперь буду об деле думать и не мечтать по целым ночам об игре». Он полностью отдал ей хозяйство; все деньги, долги — в ее руках; доходы стали регулярнее (около 5 тыс. руб в год, в «наших» 7 - 8 млн.); к концу 1870-х рассчитались с долгами («мой муж всю жизнь был в денежных тисках»). А.Г. стала сама издавать его книги (спрос велик, 4 тыс. руб. от издания). Дети (2-е выживших) накормлены и образованы; дом, теплый дом, а в Старой Руссе — даже свой дом (был куплен в их пользу). Думают об имении! А вот и серьги с бриллиантами, за 200 руб.! Подарены мужем!

Может ли женщина изменить того, с кем живет? У Достоевского не было денег, но зато была Анна Достоевская, жена любимая (ей в письмах множество поцелуев), и она задалась целью всё у него привести в денежный порядок (вместо хаоса). Через 2 месяца после свадьбы они бежали за границу, чтобы Ф.М. не сел в долговую яму (апрель 1867). Да и пожить отдельно, от родственников, их браком не слишком довольных, чтобы «срастись душой». У него умер старший брат, за братом остались долги (журналы, табачная фабрика), и еще семья, 5 детей. И за долги, и за его семью финансовую ответственность взял на себя Ф.М., долги — примерно 20 тыс. руб., что в пересчете на “наши» деньги — 30+ млн руб. Принял на себя даже те долги, которые мошеннически ему преподносились (их не было в природе). Ему — 46 лет, ей — 20; он раздал родственникам и кредиторам аванс в 1000 руб. (1,5 млн «наших» руб.), полученных под будущий роман, и, чтобы было на что исчезнуть в заграничье, Анна Григорьевна (тогда — Аня и «милый мой ангел») заложила свое приданое: «золотые и серебряные вещи», выигрышные билеты, шубы и мебель (здесь и ниже — А. Достоевская. «Дневник 1867 г.», «Воспоминания»). Весна! Медовый месяц! Вырваться и пожить отдельно, уехав на 2 - 3 месяца (а получились 4,5 года) сначала в Берлин, потом в Дрезден, где их ждала «Сикстинская мадонна», так любимая Достоевским. Для новоявленной жены — рай. «Наступила для меня полоса безмятежного счастья: не было денежных забот (они предвиделись лишь с осени), не было лиц, стоявших между мной и мужем (недовольных родственников — авт.), была полная возможность наслаждаться его обществом». Впрочем, им нужно было еще выжить. Ф.М. «пришла в голову престранная мысль, что какой-нибудь из наших кредиторов перешлет свой иск за границу, и что его здесь за долги посадят... Бывали случаи, когда пересылали долги за границу». Значит, жить, притаившись, и в Россию — ни ногой. Он диктовал ей (стенографистке) «Игрока», так встретились. А теперь — столкнулась с игроком настоящим. Через месяц (май 1867) Федя, так она его называла, убыл один из Дрездена, за 400+ км в Бад-Хомбург, где была рулетка. Его не было 11 дней. «Почти все проиграл, а мама прислала только 35 рублей… Написала маме и просила ее тайно заложить мой меховой салоп и прислать деньги». Как проигрывать? Достоевский знал это доподлинно. «Я весь проигрался дотла и очень скоро. Я... поставил... двадцать фридрихсдоров и выиграл, поставил пять и опять выиграл и таким образом еще раза два или три. Я думаю, у меня сошлось в руках около четырехсот фридрихсдоров в какие-нибудь пять минут. Тут бы мне и отойти, но во мне родилось какое-то странное ощущение, какой-то вызов судьбе, какое-то желание дать ей щелчок, выставить ей язык. Я поставил самую большую... ставку, в четыре тысячи гульденов, и проиграл. Затем, разгорячившись, вынул всё, что у меня оставалось, поставил на ту же ставку и проиграл опять... Я даже не понимал, что это со мною было» («Игрок). Итак, Дрезден, все проиграно, 9.06.1867. «Деньги у нас выходят, ниоткуда их не предвидится... Бедный Федя очень пасмурен… Придирается ко мне, а я тоже страшно беспокоюсь.., тоже раздражаюсь и не могу сдерживаться». По чуть-чуть приходят деньги из России (ему — авансы, в долг, ей — деньги от матери, от залога вещей). Она беременна. У нее боли, ее тошнит. 14.06.1867. «Сегодня я утром стала писать письмо к нашим, прося у них денег или браслета». Браслет — чтобы заложить. 22.06.1867. Из России дошли 400+ руб., есть на что сказать: прощай, Дрезден, здравствуй, Баден, столица игры! Пожить 2 недели, не торопясь, применить «спокойный метод игры»! Взять состояние! «Федя… сказал, что... выиграет 30 тысяч франков, чтобы вернуться в Россию. Мне все кажется, что Федя перестанет меня любить, когда мы туда приедем». А как любить здесь, на месте, в Бадене? Снова нет денег, беременной есть нечего; оба раздражены, она под гнетом, худо одета, жара, ей очень плохо; все новые деньги тут же спускаются в рулетку; то целуются, то проклинают друг друга (и даже по-базарному); закладывают последнее.

Ищу для читателей, где дешевле. Ангел чистой красоты "Озон" выставил 71 книгу - мои "Потрясенные общества" по цене 530 руб.! Держись, дружище, маши крыльями, не возвращайся в 800+! https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/

Пока Россия и Украина уничтожают друг у друга все накопленное за последние 100 лет, и нет этому конца, хочется уйти в самого себя, захлопнуться, поражаясь тому, как много смертельно опасного в природе человека, как он далек от того, что называется: "Не убий! Не пожелай другому того, что не желаешь себе!" Как он внушаем, какое он, в общем-то, недалекое существо, готовое мыслить лозунгами и мифами. Но вот утро; с трудом выбираешься из потока новостей, бросаешь их куда подальше; и открываешь глаза чистой, ничем не замутненной, торжествующей зелени. Много солнца. Это будет неповторимый летний день, единственный, который никогда больше не произойдет, разве что останется в памяти. Есть мечта - им воспользоваться; именно им, самим по себе, всем им устроенным бытием; а не тем, что - час от часу - съедает душу. Быть в нем, погрузиться в него, забыться в нем - хотя бы на один день. Большой, с утра до ночи, незабываемый, превосходный летний день, в котором опасаешься, может быть, лишь слишком яркого солнца, от которого невмоготу

Дорогие друзья! Не знаю, насколько вы сегодня себя чувствуете, как было обещано, "заблокированными". В любом случае сообщаю адрес своей площадки "В контакте" https://vk.ru/id1069237215. Там можно читать, день за днем, те же мои тексты. Критических, острых обсуждений (и известных рисков, я стараюсь их исключить)- там нет, просто тексты и спокойные комментарии к ним. В FB и "Телеграм" https://t.me/ymirkin мои каналы останутся - все как есть. В "Телеграм" сложился интереснейший"академический" чат