Яков Миркин

Эту клятву мы сдержали свято». Почему бы нам не быть так вместе? Почему не получить наслаждение от того, кто рядом? Почему бы нам не летать всю жизнь? Пусть все это случится, даже если Вы думаете, что этого не случится никогда. Это мой новый очерк в "Неделе"

Она, без всякой оговорки, отвечала, что согласна, и когда мы сходили с дрожек, то уже сияли оба счастьем, почитая себя всерьез женихом и невестой. Очень кстати… взошло за Исакием солнце, и все вокруг нас озарилось и заблистало». И — разверзлась буря. У старшего брата А.Б. заканчивалось скандальное супружество с женой, сестрой Ати. Та видела в А.Б. «второе издание» своего мужа. Другая сестра Ати также «сеяла смуту». Начались «науськивания и наговоры». «Атя, скрепя сердце, делала попытки прервать наши свидания, но вся ее решительность рушилась, как только я «добирался» до нее» («тысячами способов»). Они виделись тайно — улицы, церковные службы. Лишь бы их не терзали Монтекки и Капулетти — их семьи. Но - «мучительная драма» - все ж таки случилась. Ей 19, ему 18, 1888 г. Она поддалась уговорам сестер, бросила с ним встречаться и уехала на дачу. «Я решил себя уморить голодом… На третий день я настолько ослабел, что еле плел ноги». Его потащили к ней на дачу, к «врагам» он не пошел, отправил «представителя», а сам растянулся на песке, слабея. «Не прошло и получаса, как я увидал над собой лицо моей возлюбленной, озаренное... особенным выражением тревоги и любви... Я вскочил, и через секунду мы уже сидели обнявшись... — чуть не плача от радости, раскаяния и счастья». Его спасли 2 бутылки кваса, «полдюжина свежепросольных огурцов», фунт чайной колбасы и «целая банка брусничного варенья». Они замкнулись (друг на друге), закрылись в «аскетизме»: театры — нельзя, «невинные вечеринки» - тоже нельзя («во время танцев Атю обнимают другие мужчины»!). В сумраке «все чаще ссорились». Раздражения и ревность «приняли какой-то хронический характер». «Я устраивал бурные сцены, осыпая Атю незаслуженными упреками». А еще ведь — «жажда свободы» и «молодого веселья»! А их не было! Февраль 1889 г. «Наша замкнутость» с «подозрениями и мучительными ссорами... стала невмоготу». «В один вовсе не прекрасный день между нами произошло... объяснение в... дружественных и ласковых тонах, но и без намека на прежнюю пламенность… Мы... вернули друг другу свободу и расстались с решением больше не встречаться». А.Б. погрузился в страдание «до безумия», Атю, испытывавшую «что-то подобное», увезли за границу, а потом «раны... зарубцевались, и у каждого потекла своя жизнь… в своем роде сносная». Год 1891-й, разрыву 2 года, им за 20. Ему радостно доносят: «А Атя у нас уже невеста». Ее сосватали за состоятельного («не старого») инженера из Москвы («с маленькой светлой бородкой»); тот навестил ее; она заверила, что ей не противен; тут же случилась помолвка. «Я в ту минуту никакого укола не почувствовал, и пожелал счастья своей бывшей невесте совершенно искренно». Но «где-то в подсознательном… возникла... тревога». В то же время у него умерла мать. Он искал утешения, бродил по квартирам общих знакомых, случайно (или нет?) там встретил Атю. Случайно (или нет?) остался с ней «в полутемной гостиной». «Тут и случилось «роковое»... Я нагнулся к Ате, она потянулась ко мне, и наши уста слились в долгом поцелуе… Мы оба сразу почувствовали, что снова соединены, что две разрозненные половинки сомкнулись, что наша… разлука кончилась». Тут же оба повинились. Атя — в своих «мимолетных и... бесцветных увлечениях». А.Б «не пожелал отстать... в своей исповеди» и «немного «расцветил» рассказ» про свое... довольно таки тусклое существование». И на них снизошел «удивительный покой» (а жениху — отставка)! Ждать, впрочем, еще три года! 1894-й, им - 24. Наконец, он может жениться! Университет закончен, армия — побоку! Букет был «таким громадным, что еле влез в дверцу кареты». «Рука Ати до того дрожала, что вывела она подпись .. какими-то каракулями». И, наконец, «мы остались в нашей пространной квартире совсем одни». Оставим и мы их. Они были вместе еще 60 лет (почти). Они знали друг друга 80 лет (тоже — почти). У них было 3 детей, и каждый из них прожил долгую жизнь. Ему было 90, когда он ушел. 8 лет он был без нее, не уставая признаваться в любви. «Мы… объявили себя женихом и невестой, дав от всего сердца обещание, что будем навеки принадлежать друг другу.

Свою (или не свою) женщину можно знать с 6 лет. Александр Бенуа, всем известный живописец и историк искусств, нашел деву Атю (Анну), когда им было как раз по 6, на свадьбе брата — его, и сестры — ее. «Я помню среди толпы взрослых девочку в белом платье, с белым бантом, очень дичившуюся и конфузливую» (здесь и ниже — Бенуа. Мои воспоминания). В 13 лет он чуть ее не утопил. Идея была в том, чтобы к большой лодке приладить каюту и пароходные колеса (их двигать руками), подняться втроем (с братом Ати) на лодке от Невы до самой Волги, а по пути варить уху, чем должна была заниматься — в силу законов природы — «простая, веселая и милая девочка» Атя. Лодка не нашлась, деньги тоже, так что они не утонули, отчаянно крича. В году 1885-м, когда им было по 15 лет, А.Б. отчаянно влюбился в портрет в почтенном семейном журнале «Нива». То была Цукки, балерина из Италии, самое «полное воплощение женственности». Ее ««влажный» полуоткрытый рот сулил столько бесконечного счастья»! И Атя, та самая Атя вдруг ему «почудилась… до странности тождественной с этим портретом — точно именно с нее и рисовал художник». Неудержимая страстность бытия! Как-то он зашел к Ате в комнату (родственные семьи!), вокруг книги, пальцы в чернилах, на дворе — экзамен, за окном — вид на Поцелуев мост (Петербург), а у нее «свежие, очаровательной формы ярко-алые губы», и «в зеленоватых, чуть «китайских» глазах» бегают «искорки - «чертики». Тот самый портрет! Невозможно удержаться от поцелуя! А ей — некогда! «Она, все еще смеясь, ускользнула в соседнюю гостиную, когда же я бросился за ней, она ловким движением оттолкнула меня, прошмыгнула обратно в кабинет… и вслед за тем повернула в замке ключ». Быть «как пьяным» — значит, быть на облаках! Ей 16, ему 15, сочельник 1885 г. Елка для взрослых и детей в квартире брата, они — рядом на угловом диване. «Вся эта обстановка «торжественного ожидания» настроила нас на совершенно особый лад». «Я… дотронулся до ее руки. И не только я не встретил ее отпора, но пальцы ее сомкнулись на моих… Так мы и продолжали сидеть рука в руку, в полном молчании и в каком-то блаженном оцепенении… Мне представилось тогда же, что состоялась наша помолвка»! 1 января, 1886-й. У Ати бешеный успех, к ней куча визитеров, звонок следует за звонком, будущий искусствовед (а также живописец) дуется в соседней комнате. Но между звонками она к нему приходит — и это превращается «в своего рода обыкновение... Вернулся я домой с такими кровавыми губами, что мамочка воскликнула: «Что с тобой?“ Что с ним? Он Атю поставил «на недосягаемый пьедестал. Она стала для меня святыней! Я даже в воображении не допускал... «слишком свободных» желаний в отношении ее». Жесточайшие меры для «умерщвления плоти»! Спать в мокрой холодной рубашке! «И это зимой и при открытой форточке»! Каждый день он встречал ее после школы, дистанция в несколько верст, «школы наши находились на разных концах города». Потом — быть вместе, Невский проспект, Большая Морская. «Как я бывал счастлив, когда... слышал из ее уст ожиданный вопрос: «Не зайдешь ли»»? Над ее квартирой был огромный чердак, где «водились крысы необыкновенной величины». «Нижнее сводчатое помещение» было «как в средневековом замке». Квартира родителей была большая, в башне казармы морского флота. Башня и сейчас там есть (2025). «У нас у всех… потребность в романтике была так сильна»! О чем они болтали (бесконечно)? Это были серьезные разговоры. Музыка — раз, театры - два, а для «художнических восторгов» А.Б. завалил ее альбомами. Покрывал космос ее изображениями (древняя египтянка)! Мать купила ему (он просил) «кресло черного дуба» с кариатидами, крылатыми драконами и львиными лапами. Так будет обставлен их будущий дом! Им 16, дача, танцы, Атя вальсирует, ее обнимают «другие мужчины» («я ненавидел балы»), шуточный скандал с хозяином, А.Б. убегает, они ссорятся и еле — еле находят на окраине извозчика. «Сидя на... тряском экипаже мы... неожиданно перешли на мировую, и тут я и спросил Атю, согласна ли она быть моей женой (...ждать еще несколько лет).

Как понять, что происходит 1) Помнить, что реальность – вмененная, что тебя обрабатывают, и делают это, скорее всего, - мы этого никогда не узнаем – специальные люди, руководствуясь спецметодами, основываясь на «лучшей международной практике». Они воздействуют на самое глубинное в тебе. Тон, голос, ритм, смысл – всё подчинено тому, чтобы вызывать в тебе обратную вибрацию. И даже если ты сидишь с холодной головой, то эта вибрация обязательно произойдет. 2) Этому когда-то учили даже на обыкновенных факультетах журналистики, на военных кафедрах. Есть огромная практика, есть учебники, есть книги, есть высшие учебные заведения. Стоит прочитать эти энциклопедии спецпропаганды, они открыты, доступны, выложены в Сеть. 3) В открытом (для публики) гимне одного уважаемого и очень известного высшего заведения, в котором учат спецпропаганде, тех, кого учат и выпускают, называют «психобойцы». Можно смеяться, можно плакать, кому как хочется. 4) Мы – на перекрестке информационных войн. Объекты – мы. 5) Отгораживаться от оценок, мнений, аналитик, когда немедленно, с первых слов понимаешь, что их цель – ненависть, условный рефлекс, автоматическое отторжение кого-то или чего-то. 6) Отторгать тех, кто хотя бы раз публично занимался личными нападками и доносительством. Их много есть у «нас» / у «них». Они немедленно теряют репутацию. Они не могут быть источниками, хотя для многих остаются признанными экспертами. 7) Мы так устроены, что с первых слов немедленно отличаем упрощенную реальность, навязываемую нам, от ее истинной сложности. Включать сознание, отторгать образ от сути происходящего. 8) Отключаться от менторского тона, навязываемого зрительного ряда, возбуждающего низменные реакции «свой – чужой» 9) Пробовать все источники, ясно понимать, где находимся и до какой степени информационной войны мы дошли. Вести свой «черный список» тех, кому мы не доверяем. 10) Слушать всех – но никому не верить. И те, и другие – недоговаривают, подбрасывают ложные факты, ложно их интерпретируют. 11) Отбросить мелочные факты 2-го и 3-го порядка, ответить на вопросы: что произошло главного, каким стал новый мир, в котором я оказался (оказалась), что радикально изменилось, в чем я не совпадаю с ним, где мои риски, почему я так дрожу, это – поворотная точка или нет, надолго ли это. 12) В потоке внушения, токарной обработки – включать холодное сознание. За реакциями в подсознании, в собственных эмоциях, когда все вибрирует от внушаемой ненависти – холодно следить. Как врач следит за собственной болезнью, понимая, что с ним происходит. Эти реакции – обертывать, заворачивать в самую плотную бумагу и выставлять за форточку. По мере возможности, конечно. Полностью избавиться от них не удастся. 13) Искать области, чуть меньше затронутые пропагандой. Может быть, статистика. Хотя мы склонны считать, что статистические выкладки «врут», но они могут давать хотя бы какое-то основание для реальных суждений. Не о значениях показателей, но хотя бы о трендах – куда дело идет. И самые главные вопросы: 14) Думают ли так же мои близкие, насколько мы едины как семья, будем ли действовать вместе или расколемся, останусь ли я один (одна) 15) Состояться как личность даже во вмененной реальности, сохранить свою сложность, взвешенность, рациональность, отличая светлые и темные стороны бытия, понимая механизм того, что происходит.

, он записал: «Как я признан совершенно несостоятельным, то родные мои не могут иметь никакой претензии на то, что может оставаться после меня». Книги – церкви, медицинские – больнице. Если Господь «склонит сердце Царя» отдать мои 15 тыс. руб. (потеряны «через несправедливость 7-го Департамента Правительствующего Сената»), то вернуть их тем моим братьям и сестрам, которые мне их ссудили. «Всем, которые будут полагать, что они остаются мне что-нибудь должны, да будет им известно, что я им всё прощаю». Далее просьбы – кому продолжать пожертвования в рубль и два рубля в месяц, которые он делал бедным. Кому раздать картины, чернильницу и перо из «маленького ящика». А кому – «найти способ наградить всех столь много трудящихся около меня». И чтобы похороны были «на счет Церкви, на одной паре лошадей». «Спешите делать добро» - вот что им завещано. Это главное, что он записал в жизни. В Москве больше 100 лет стоит памятник доктору Гаазу. Он сделан за народные деньги. Никому ничего не отдать? Так бывает не только по бедности. Так может диктовать идея! Ссоры в семье Л. Н. Толстого, в последней части его жизни – прежде всего, вокруг наследства. На что жить тем, кто останется после него. Есть его последнее завещание (их было шесть). Писалось в лесу, так как обстановка в Ясной Поляне была накалена. Чтобы соблюсти формальности, Толстой всё, когда-либо им написанное, оставил дочери Александре, но с тем, чтобы она исполнила его волю. Какую? Он не признавал собственность по глубокому убеждению. Все его сочинения не должны были быть обращены в чью-то частную собственность (объяснительная записка к завещанию). Они должны принадлежать всем – «быть издаваемыми и перепечатываемы всеми, кто этого захочет». Так и случилось. Жена и родные – мимо. Как же это не нравится! Так хочется взять в руки обычное, теплое завещание, давшее убежище тем, кого человек любил. Не сеющее вражды. Небольшое, без идей на вывих, тщательно исполненное, как образец любви. Почему бы нет? «Милая Маша, завещаю тебе в твое пожизненное владение дачу мою в Ялте, деньги и доход с драматических произведений, а жене моей Ольге Леонардовне – дачу в Гурзуфе и пять тысяч рублей... Выдай брату Александру три тысячи. Ивану – пять тысяч и Михаилу – три тысячи». Когда все уйдут, доходы - Таганрогу, на нужды народного образования. «Я обещал крестьянам села Мелихова 100 рублей – на уплату за шоссе; обещал также… (ф. и. о) …платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение. Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. 3 августа 1901 г. Антон Чехов». Как это мало, в сравнении с Сувориным. И как много – Мария и Ольга, в конце концов, прикипели к своим домам. Они стали частью их жизни на долгие времена. Как часть человека, который их любил. Нам бы так? Так и будет, если в нас укоренится желание создать связь, связку времен. Пусть будет, что завещать, как можно больше – для всех. Пусть будущее будет записано с большой любовью. Пусть это будет сделано, не написать – нельзя. И пусть завещанное войдет в семью – на длинные, бесконечные времена, не умаляясь и не исчезая во многих желаниях и неопытных руках. Из моей книги "Правила бессмысленного финансового поведения", 3-е изд., 2025 г.

Сто способов наследства Завещание нужно, чтобы семья была устроена. Чтобы те, кого любишь, остались с куском хлеба. Чтобы дети не разбежались в разные концы света, разбив друг другу сердца. Завещание – один из столпов семейных финансов. Так уж повелось, хотя за 100 с лишним лет мы отвыкли от завещаний, а лет 30 тому назад – особенно нечего было завещать. А вот если взять лет 120 - 150 – тому назад, конечно, - были большие, уютные завещания, солидные, и каждое из них могло сказать многое о человеке, который их написал «в здравом уме и твердой памяти». Скажем, завещание Суворина. Большой издатель, крупный журналист, на всю Россию влиял своими идеями, денежная величина. Писательский друг и кормилец (а, может быть, и грабитель, будучи издателем). Размер имущества – далеко за миллион (больше миллиарда в нынешних рублях). Дом в Петербурге, дом в Сочи, два имения, одно в Тульской губернии, другое на черноморском берегу, паи, недвижимость и т. п. активы товарищества «Алексей Сергеевич Суворин «Новое время»» (основной семейный «бизнес»), журнал «Исторический вестник» и т.д. Только наличности (в т. ч. на банковских счетах) – далеко за 100 тыс. руб. (больше 100 млн. руб. в современном исчислении). Сложная задача: есть вторая жена, трое сыновей и дочь – они от разных жен, шесть внуков, внучка, все в разном возрасте, брат, три сестры, пять племянников. Всё это было разделено по иерархии, на множество кусков, кому больше, а кому меньше, а недвижимость отдана в совместную собственность. Плюс благотворительность – до 100 тыс. руб. (больше 100 млн руб.) на ремесленное училище в Бобровском земстве (Воронежская обл.), мужской и женской гимназиям в Боброве, кадетскому корпусу в Воронеже и т.п. Там он учился и служил – благодарная память. Газетный бизнес – раздал паи кусками, кому по 80 с лишним, кому по 50+, по 30+ паев, жене и детям -побольше, внукам - поменьше. Конфликтная схема. Всё состояние раздроблено. Всем сестрам – по серьгам. Дома и поместья – в долевом владении, всегда чреватом ссорами. Внутри семьи должны были столкнуться интересы. Но не успели. Завещание вступило в силу в 1912 г. и работало всего 5 лет. Газета «Новое время» была закрыта властями на другой день после Октябрьской революции (26 октября 1917 г.). В 1917 – 1918 гг. поместья, дома и деньги превратились в ничто. А семья Сувориных очнулась в эмиграции. А вот завещание - противоположность, когда всё отдано в одни руки. Но от этого не легче. Великий Куинджи (см. выше гл. «Как отдать свою женщину и имущество в чужие руки»), властелин цвета, оказался по совместительству миллионером, купив задешево участки в Крыму, которые взлетели в цене, как ракеты. Был он отчаянным идеалистом, и всё это хозяйство, свой многоквартирный дом в Петербурге, все свои картины и несколько сот тысяч рублей (миллионов по-нашему) завещал учрежденному им «Обществу им А.А. Куинджи», которое должно было ими управлять, платить пособия начинающим художникам (сам он учился на медные гроши) и кормить его горячо любимую жену, отчисляя ей ежегодно 2500 руб. Завещание вступило в силу в 1910 г. Тогда этих денег было достаточно для спокойной жизни. Не отдавайте свою женщину в чужие руки! Не оставляйте ее на волю прекраснодушных друзей! В 1917–1918 гг. эти капиталы превратились в ничто. Земля в Крыму была захвачена. Жена художника, Вера Леонтьевна Куинджи, из купеческого рода, умерла от голода в 1920 г. в Петрограде. Такова публичная версия. Отделенное от нее Общество им. А.И. Куинджи существовало до начала 1930-х. Продавало картины Куинджи, учреждало премии, покупало чужие картины и помогало художникам выжить. Честь ему и хвала. Есть знаменитое завещание, которое распоряжается ничем. У Федора Гааза, доктора, которого называли святым (его могут канонизировать в католицизме), величайшего благотворителя, облегчившего жизнь сотням тысяч заключенных в России, к концу жизни не осталось ничего. Были поместье, свой завод, большой дом в Москве на Кузнецком мосту, выгодная практика врача – всё продал и раздал. Большой ноль. В своем завещании, составленном в 1852 г.

Спасибо дядюшке "Озону", кот. выставил 65 книг - мои "Потрясенные общества" по цене 534 руб.! Держись, дружище, не унывай, не возвращайся в 800+! https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/

Может ли женщина изменить того, с кем живет? Может ли сломать его страсть, ведущую, со всей очевидностью, к гибели семьи? Обычный ответ — нет. Но здесь ответ — да. Выйдя из пренебрежения к ее состоянию (она была беременна), из почти голода, из заклада всего и вся, из ужаса существования в первые полгода после свадьбы — к более — менее уверенному семейному бытию, ободряющему его писательский дар. Можно ли это повторить? Может ли это быть нормой? Кто знает? В любом случае она всегда говорила: «Я его страшно люблю» Это мой новый очерк в "Неделе"

Вот хроника: 23.06.1867. «Федя… проиграл все деньги, которые у него были с собой… У нас осталось ровно 50 золотых». Потом снова играл, «счастье долго колебалось», снова в минусе. Уже «45 монет». 24.06.1867. «Ушел в 4 часа… Уже девять, десять часов, а его все нет. Мне представилось, что с ним… случился припадок.. и он может… умереть». Вернулся в 11, проигрался. «Осталось… 25» монет. Монеты — разные: талеры, флорины, франки, гульдены, и даже фридрихсдоры. А если перевести их на рубли, по курсу лета 1867 г.? При переезде в Баден (22 июня) у них «валюты» на 400 руб., полученных из России (в «наших» рублях — 600 тыс. руб.). Через 4 дня у них уже только 60 руб. («проклятая рулетка»!). Сдали вещи в заклад, чуть отыгрались, взлетели до 830 руб. (больше 1,2 млн нынешних руб.), но к 8 июля «очутились совершенно без денег, с обедами не заплаченными еще, но, слава Богу, хоть то, что за квартиру заплачено и закуплены… чай, кофе и сахар». А что закладывали? Обручальные кольца, брошь и серьги (свадебный дар Ф.М.), платья («зеленое и сиреневое»), пальто, брюки, сапоги, салоп на меху, мантилью. Есть-то надо! Платить за квартиру — куда денешься! В Петербург А.Г. шлет отчаянные письма — матери и сестре, вышлите денег, заложите что-нибудь! Анна Григорьевна была не бедная невеста — 2 тыс. руб. (3 млн нынешних), дом (был заложен и пропал), мебель, серебро (заложены). Все это потом растворилось в воздухе. 8 — 20.07.1867 — самые «низы», от 0 до 15 руб. на руках, с закладами всего и вся. Ура! 21.07 — деньги из России, 43 руб. (60+ тыс. «наших»). Мама, спасибо! Они тратятся и проигрываются за 4 дня. 1.08 получены из России еще 100 руб. На них ожесточенно играл; деньги на руках колебались от 20 до 325 руб.; наконец, случился разгром; 11.08.1867 г. с 35 рублями они бегут из «проклятого Бадена» в Женеву, где история повторяется, хотя и не так отчаянно. Это была мания. 25.07.1867. «Теперь у нас нет ни копейки… Он дает мне честное слово, что не будет меня больше мучить… Он говорил, что любит меня без памяти, что очень, очень сильно любит, что он меня не достоин, что я его ангел-хранитель, посланный ему от Бога… Что если б я велела ему броситься с башни, он непременно бы бросился для меня… О, Господи, помоги нам, дай нам выбраться из этого проклятого города». 26.07.1867. «Федя отдал… свой фрак, жилет и брюки и пальто» в залог за 4 ½ талера. Проиграно, оплачены обеды, остался 1 талер. «Федя… хохотал ужасно… Когда у нас горе, то мы с ним хохочем, как сумасшедшие». Не мог перестать; это было влечение; не слушал никаких советов и увещеваний; до 5 — 6 заходов на рулетку в день; играл без лимитов и резерва; когда везло, не мог уйти, все время повышая ставки; отыгрывался до последнего. 11.07.1867. Заложил «салоп на меху, лисьем… опять желание выиграть, опять обогатиться». «Мы опять без денег… Иной раз мне просто хотелось бы... умереть!» (А.Г.). Все это закончилось через 4 года. Она его переломила. Кажется, что ровностью, жалостью, любовью. Вот что Ф.М. написал жене 28.04.1871: «Исчезла гнусная фантазия, мучившая меня почти десять лет... я все мечтал выиграть; мечтал серьезно, страстно. Теперь же все кончено! Это был... последний раз… Я был связан игрой; я теперь буду об деле думать и не мечтать по целым ночам об игре». Он полностью отдал ей хозяйство; все деньги, долги — в ее руках; доходы стали регулярнее (около 5 тыс. руб в год, в «наших» 7 - 8 млн.); к концу 1870-х рассчитались с долгами («мой муж всю жизнь был в денежных тисках»). А.Г. стала сама издавать его книги (спрос велик, 4 тыс. руб. от издания). Дети (2-е выживших) накормлены и образованы; дом, теплый дом, а в Старой Руссе — даже свой дом (был куплен в их пользу). Думают об имении! А вот и серьги с бриллиантами, за 200 руб.! Подарены мужем!

Может ли женщина изменить того, с кем живет? У Достоевского не было денег, но зато была Анна Достоевская, жена любимая (ей в письмах множество поцелуев), и она задалась целью всё у него привести в денежный порядок (вместо хаоса). Через 2 месяца после свадьбы они бежали за границу, чтобы Ф.М. не сел в долговую яму (апрель 1867). Да и пожить отдельно, от родственников, их браком не слишком довольных, чтобы «срастись душой». У него умер старший брат, за братом остались долги (журналы, табачная фабрика), и еще семья, 5 детей. И за долги, и за его семью финансовую ответственность взял на себя Ф.М., долги — примерно 20 тыс. руб., что в пересчете на “наши» деньги — 30+ млн руб. Принял на себя даже те долги, которые мошеннически ему преподносились (их не было в природе). Ему — 46 лет, ей — 20; он раздал родственникам и кредиторам аванс в 1000 руб. (1,5 млн «наших» руб.), полученных под будущий роман, и, чтобы было на что исчезнуть в заграничье, Анна Григорьевна (тогда — Аня и «милый мой ангел») заложила свое приданое: «золотые и серебряные вещи», выигрышные билеты, шубы и мебель (здесь и ниже — А. Достоевская. «Дневник 1867 г.», «Воспоминания»). Весна! Медовый месяц! Вырваться и пожить отдельно, уехав на 2 - 3 месяца (а получились 4,5 года) сначала в Берлин, потом в Дрезден, где их ждала «Сикстинская мадонна», так любимая Достоевским. Для новоявленной жены — рай. «Наступила для меня полоса безмятежного счастья: не было денежных забот (они предвиделись лишь с осени), не было лиц, стоявших между мной и мужем (недовольных родственников — авт.), была полная возможность наслаждаться его обществом». Впрочем, им нужно было еще выжить. Ф.М. «пришла в голову престранная мысль, что какой-нибудь из наших кредиторов перешлет свой иск за границу, и что его здесь за долги посадят... Бывали случаи, когда пересылали долги за границу». Значит, жить, притаившись, и в Россию — ни ногой. Он диктовал ей (стенографистке) «Игрока», так встретились. А теперь — столкнулась с игроком настоящим. Через месяц (май 1867) Федя, так она его называла, убыл один из Дрездена, за 400+ км в Бад-Хомбург, где была рулетка. Его не было 11 дней. «Почти все проиграл, а мама прислала только 35 рублей… Написала маме и просила ее тайно заложить мой меховой салоп и прислать деньги». Как проигрывать? Достоевский знал это доподлинно. «Я весь проигрался дотла и очень скоро. Я... поставил... двадцать фридрихсдоров и выиграл, поставил пять и опять выиграл и таким образом еще раза два или три. Я думаю, у меня сошлось в руках около четырехсот фридрихсдоров в какие-нибудь пять минут. Тут бы мне и отойти, но во мне родилось какое-то странное ощущение, какой-то вызов судьбе, какое-то желание дать ей щелчок, выставить ей язык. Я поставил самую большую... ставку, в четыре тысячи гульденов, и проиграл. Затем, разгорячившись, вынул всё, что у меня оставалось, поставил на ту же ставку и проиграл опять... Я даже не понимал, что это со мною было» («Игрок). Итак, Дрезден, все проиграно, 9.06.1867. «Деньги у нас выходят, ниоткуда их не предвидится... Бедный Федя очень пасмурен… Придирается ко мне, а я тоже страшно беспокоюсь.., тоже раздражаюсь и не могу сдерживаться». По чуть-чуть приходят деньги из России (ему — авансы, в долг, ей — деньги от матери, от залога вещей). Она беременна. У нее боли, ее тошнит. 14.06.1867. «Сегодня я утром стала писать письмо к нашим, прося у них денег или браслета». Браслет — чтобы заложить. 22.06.1867. Из России дошли 400+ руб., есть на что сказать: прощай, Дрезден, здравствуй, Баден, столица игры! Пожить 2 недели, не торопясь, применить «спокойный метод игры»! Взять состояние! «Федя… сказал, что... выиграет 30 тысяч франков, чтобы вернуться в Россию. Мне все кажется, что Федя перестанет меня любить, когда мы туда приедем». А как любить здесь, на месте, в Бадене? Снова нет денег, беременной есть нечего; оба раздражены, она под гнетом, худо одета, жара, ей очень плохо; все новые деньги тут же спускаются в рулетку; то целуются, то проклинают друг друга (и даже по-базарному); закладывают последнее.

Ищу для читателей, где дешевле. Ангел чистой красоты "Озон" выставил 71 книгу - мои "Потрясенные общества" по цене 530 руб.! Держись, дружище, маши крыльями, не возвращайся в 800+! https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/

Пока Россия и Украина уничтожают друг у друга все накопленное за последние 100 лет, и нет этому конца, хочется уйти в самого себя, захлопнуться, поражаясь тому, как много смертельно опасного в природе человека, как он далек от того, что называется: "Не убий! Не пожелай другому того, что не желаешь себе!" Как он внушаем, какое он, в общем-то, недалекое существо, готовое мыслить лозунгами и мифами. Но вот утро; с трудом выбираешься из потока новостей, бросаешь их куда подальше; и открываешь глаза чистой, ничем не замутненной, торжествующей зелени. Много солнца. Это будет неповторимый летний день, единственный, который никогда больше не произойдет, разве что останется в памяти. Есть мечта - им воспользоваться; именно им, самим по себе, всем им устроенным бытием; а не тем, что - час от часу - съедает душу. Быть в нем, погрузиться в него, забыться в нем - хотя бы на один день. Большой, с утра до ночи, незабываемый, превосходный летний день, в котором опасаешься, может быть, лишь слишком яркого солнца, от которого невмоготу

Дорогие друзья! Не знаю, насколько вы сегодня себя чувствуете, как было обещано, "заблокированными". В любом случае сообщаю адрес своей площадки "В контакте" https://vk.ru/id1069237215. Там можно читать, день за днем, те же мои тексты. Критических, острых обсуждений (и известных рисков, я стараюсь их исключить)- там нет, просто тексты и спокойные комментарии к ним. В FB и "Телеграм" https://t.me/ymirkin мои каналы останутся - все как есть. В "Телеграм" сложился интереснейший"академический" чат

В жизни каждой семьи есть поворотные точки. В моей семье – 3 июля 1941 г., Ленинград. Войне - только 11 суток. Только 5 дней, как занят немцами Бобруйск – там осталась и погибла вся мамина семья. Но ещё все живы. 3 июля моя мать вышла замуж за отца - быть вместе, что бы ни случилось. Господи, как все мы торопились в 20 лет! Что стоило хотя бы вечером присесть и медленно, вприкуску расспросить, как это было. Неужели трудно было в 30 лет замедлиться, отставить срочности, которых и не помнишь, и тоже расспросить – в какой купели Ленинграда это было, в какой час, во что одета, кто был еще и, если можешь, скажи, что чувствовала? Что чувствовала – скажи! Время непроницаемо – нет хода назад. Хотя бы чай был? Нет, нет, ничего в этот день, никаких собраний, никаких - один только предмет. Хранимое - всю жизнь и всю войну - кем-то подаренное шоколадное, в серебряной фольге, мелкое сердце. Сегодня бы сказали – сердечко. Еще в 70-х оно было в горбатой коробочке в шкафу, уже полуразрушенное, но все-таки - сердце. Они очень любили друг друга. 22 июня – будь проклято, 28 июня – больше нет маминой семьи в Бобруйске, они не смогли уйти за Березину, 3 июля – погружение в войну, но вместе, уже вместе, вместе – во веки веков, пока, конечно, эти века и это время могут помнить. Никто не думал, что может быть новая война. Что в нее может втянуться, не проклиная, народ. Как это может быть? Как поднялась рука? Да разве это может быть? Время пожимает плечами и молча идет вперед, отстукивая дни, и каждый из них для кого-то – поворотная точка. Встать на колени, сжать голову руками – и так и стоять, пытаясь повернуть его вспять.

Третья годовщина - будет, она еще придет, со всей ее ненасытностью, со всей мукой – сколько еще людей погибнет. А четвертая, 22 июня 1945 г. – будет уже с Победой. Но этого он еще не знает. Он не знает, что будет жив, что всю жизнь будет учить в Магнитогорске, не знает о двух своих будущих дочерях и о том, что исполнится его желание – петь в опере, пусть любительской. «Вот мое страстное желание. Пою, пою!» Между тем, по-прежнему вторник, 22 июня 1943 г. Война продолжается. Бомбят Горький. Геннадий Изюмов, 56 лет: «Переживали ужасную ночь. В 12 часов 10 минут утра радио передало тревогу. Обычно предупреждение о тревоге делалось один раз, но на этот раз… последовало второе. Мы сразу же догадались, что дело идёт о прорыве большого количества немецких самолётов. И, действительно, минут через 10 послышались характерные звуки, шум немецких самолётов. Начался настоящий ад. Орудия гремели, и всё сливалось в ужасный, сплошной гул. Осколки снарядов, как горох, сыпались на крыши. Опять со стороны Канавина видны были ракеты. Оттуда же появилось зарево огромного пожара. Пишу это 22-го в 1 час дня… Разрушений и человеческих жертв очень много» (prozhito.org). День как день, 22 июня 1943 г. В Москве тепло, 18 – 20 градусов. Ей 16 лет, она – Ирина Пескова. «Он мне не нравится… просто это для меня развлечение. Мне забавно еще, что приходится ждать свидания, потом встречаться, потом расставаться — как в романе... Я зазвала его к себе в сад, стащила с террасы скамейку, и мы уселись за сиренью… Мне это ужасно было интересно. Фантазия моя работала вовсю. Так мы и сидели на скамейке «как пара влюбленных». Пришла я домой после 2-х часов ночи. Бог ты мой! Как мне влетело!» (prozhito.org). Ее отец пропал без вести. Он никогда не вернется. Она скоро поступит на завод и запишет, что ей страшно, какой жизнью она живет в 17 лет. Но когда ей вдруг достанут крепдешина на платье, будет кричать: «Ура!» Хочется обнять этих людей. Хочется сказать им: «Спасибо – за память. Спасибо, что дали почувствовать – как было вам в самой середине войны, между ее краями, в стране, полной неизвестности, когда у каждой жизни был свой счет». Мы помним ваше дыхание, ваши слова, ваш страх, вашу любовь, как вы существовали вместе с опасностью. Как делали свое дело, не ведая, когда всё это закончится и куда приведет. Мы вас помним. Нам тоже сейчас не по себе. Мы тоже ждем, когда это закончится, чтобы, наконец-то, вздохнуть свободней. Это мой очерк в "Неделе"

Что значит – быть посреди войны? Два года после начала войны, 22 июня 1943 года, 80+ лет тому назад. Что думали – те, кто жил и дышал в этот день? Когда никто не знал, что впереди и что с ним будет? В Москве в парке ЦДКА (Центрального дома Красной Армии) играет джаз-ансамбль и поет Клавдия Шульженко. В цирке на Цветном бульваре гастроли Игоря Кио с 75 ассистентами. В саду «Эрмитаж» сеансы шахматной игры. В МГУ открывается отделение славянских языков. Матчи по легкой атлетике между «Динамо» и «Крыльями Советов» (из газет). В этот же день, 22 июня 1943 г. в ЦПКиО (Центральном парке культуры и отдыха в Москве), на трети его площади открыта «Выставка образцов трофейного вооружения». «Юнкерсы», «Фокке-Вульфы», «Мессершмитты», «Тигры», танки и орудия из Франции, Чехии, Венгрии, трофейные автомобили, вся Европа – «Мерседесы», «Опели», «Шкоды», «Рено», «Фиаты», бомбы, снаряды, всё, что готово убивать, тысячи экспонатов. «Как могли эти низкие существа захватить десять государств, доползти до Египта, добраться до Кавказа? Выставка образцов военных трофеев, взятых Красной Армией за два года тяжелых боев, как бы дает ответ на этот вопрос. Мы видим, сколь тщательно готовилась Германия к разбойной войне. Ее индустрия, техническая сноровка, многолетний опыт, прилежание — всё было посвящено одному: предстоящему нападению. Покорив ряд европейских стран, обладавших высоко развитой промышленностью: Францию, Чехословакию, Бельгию, Германия превратила побежденных в своих оружейников». Это – Илья Эренбург, статья «Два года войны» в «Красной звезде» за 22 июня 1943 г. На фронте – без перемен. «В течение 22 июня на фронте существенных изменений не произошло» (Совинформбюро). Еще никто не знал, что впереди – Курская битва, великая, на миллионы человек, с крупнейшим танковым сражением в истории. Но именно в этот день, 22 июня 1943 г., были впервые обнародованы данные о потерях за 2 года войны. Германия и ее союзники (убитые и пленные) – 6,4 млн чел., СССР (убиты и пропали без вести) – 4,2 млн чел. Они – 43 тыс. самолетов, мы – 23 тыс., они – 42,4 тыс. танков, мы – 30 тыс., они – 56,5 тыс. орудий, мы – 35 тыс. Что было незнанием, а что – пропагандой? Нет ответа. Каждая опубликованная цифра говорила о безусловном превосходстве над противником. Во время войны уверенность в таком превосходстве имеет огромное значение. Сегодня – иной взгляд. Наши безвозвратные потери (погибли, пропали без вести, взяты в плен) за первые 2 года войны – больше 8 млн военнослужащих (Росстат). Этот день, 22 июня 1943 года, был полон неизвестности. Как долго еще будет война? Год? Два? Десять? Сколько людей еще погибнет? Какой будет моя судьба? Моей семьи? Никто не мог этого знать наперед. Они просто жили, час за часом проживая этот день. О чем думали? Чему радовались? Что больше всего желали, находясь в полной неизвестности? Ответы есть в дневниках. Вот один из них. Запись от 22 июня 1943 г. Арсений Державин, 27 лет, бывший командир разведки, тяжело ранен в августе 1941 г., комиссован. «Ровно два года тому назад началась война… Помню утро хорошее и солнечное. Выходной день, а поэтому все дома. У нас в гостях дядя Миша. С пароходом приехал дедушка. Беру книги и иду заниматься в парк. Думаю об экзамене по диамату, ем мороженое, читаю Ленина. Так шло время, и не скажу до какого часа. Вдруг у поворота около летнего кинотеатра - Нина и весть о войне. Оборвалось. Сердце забилось неожиданно сильно и болезненно, как бы предчувствуя большие, большие несчастия, хотя о близкой опасности, которая надвигалась, я не мог и думать. Все, кроме мыслей о мобилизации и об оставлении родного, милого города... Тяжелый день». Он был призван на следующий день. «И вот два года спустя. Война в разгаре, а я снова живу «мирной» жизнью. В газетах цифры потерь убитыми и пленными; у немцев свыше 6 млн, у нас 4,2 млн. Жуткие цифры. Сколько же еще людей искалечено и изуродовано, сколько людей понесло огромные несчастья?! Всей душой, всем сердцем испытываю только одно желание: пусть не будет 3-й этой проклятой годовщины, пусть снова счастье вернется в наш дом!» (prozhito.org).

150+ лет назад. Мир всегда готов перевернуться. Из письма Марк Твена (председатель) и других пассажиров американского парохода с просьбой к Александру II о встрече в Крыму (Ялта, 25 августа 1867 года): «Америка многим обязана России, она состоит должником России во многих отношениях, и в особенности за неизменную дружбу в годины ее испытаний. С упованием молим Бога, чтобы эта дружба продолжалась и на будущие времена. Ни на минуту не сомневаемся, что благодарность России и ее государю живет и будет жить в сердцах американцев. Только безумный может предположить, что Америка когда-либо нарушит верность этой дружбе предумышленно несправедливым словом или поступком». Перевернулись мы. Перевернулись США. Но будем и дальше переворачиваться в вечном движении, называемом жизнью общества. Впереди новые времена. Источник: Марк Твен. Из записных книжек 1865 – 1905.

20 минут, "Сценарии будущего России". Мое выступление на конференции Леонтьевского центра (март 2026)

Ищу для читателей, где дешевле. Гений русской словесности "Озон" вдруг выставил 84 книги - мои "Потрясенные общества" по цене 538 руб.! Держись, дружище, сколько можешь, не возвращайся в 800+! https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/

Каких идей держаться русскому поэту? «Его Величество заметить изволил, что принятое Вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толику молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному… А. Бенкендорф. 23 декабря 1826 г.». А вот – и нельзя: «Песни о Стеньке Разине, при всем поэтическом своем достоинстве, неприличны к напечатанию. Сверх того церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева… А. Бенкендорф. 22.08. 1827 г.». «Что касается до стихотворения Вашего «Друзьям», то Его Величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано… А. Бенкендорф. 5 марта 1828 г.» Ни с места! «Покорнейше прошу Вас уведомить меня, по каким причинам не изволили Вы сдержать данного мне слова и отправились в Закавказские страны, не предупредив меня о намерении Вашем сделать сие путешествие. В ожидании отзыва Вашего для доклада Его Императорскому Величеству… А. Бенкендорф, 14 октября 1829 г.». «Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваряя меня… о сей вашей поездке… Какие причины могли вас заставить изменить данному мне слову?» А. Бенкендорф. 17 марта 1830 г. Оденьтесь как следует! «Государь Император заметить изволил, что Вы находились на бале у Французского посла во фраке, между тем как все приглашенные в сие общество были в мундирах». «Приличнее Русскому дворянину» - в мундире! А. Бенкендорф, 26 января 1830 г.» Нарушаете! Доставьте объяснение, «по какому случаю помещены в изданном на сей 1832 год альманах под названием Северные Цветы некоторые стихотворения… без предварительного испрошения на напечатание оных Высочайшего дозволения». А. Бенкендорф, 7 февраля 1832 г. Желаете в отставку? На свободу? Его Императорское Величество никого против воли не удерживает. Хотите посещать государственные архивы во время отставки? «Государь Император не изъявил своего соизволения, так как право сие может принадлежать единственно людям, пользующимся особенною доверенностию начальства». А. Бенкендорф. 30 июня 1834 г. А Вы, значит, таким доверием не пользуетесь. Так жить трудно. Трудно быть связанным в самом главном. Трудно испрашивать соизволения – на всё. Трудно быть думающим, пишущим, ибо знаешь, что есть границы, которые перейти нельзя. Трудно и унизительно быть рабски подконтрольным. И тем паче трудно, что этих людей, этих контролеров будут помнить – в будущем – именно как людей пушкинской эпохи. Его эпохи. Имени его. Эпоха Достоевского, эпоха Толстого, эпоха Булгакова, эпоха Пастернака, Гроссмана и Шварца, эпоха Высоцкого и Окуджавы. Великие времена. Для моей книги ""Потрясенные общества" (2025) https://www.ozon.ru/product/potryasennye-obshchestva-pravila-zhizni-v-epohu-peremen-mirkin-yakov-moiseevich-1855684877/?at=Y7tjq1V0EuQrWkwNigGoA5yTLJqQRXhKKK7BqsGAww7n