Дефект Кулешова

На Шанхайском фестивале показали два российских фильма. Оба — «День рождения Сидни Люмета» Рауля Гейдарова и «Лето будет общим» Даниила Меркулова — преисполнены ностальгии по идентичности советского кино. Рауль не скрывает, что доверяет взгляду Данелии и Панфилова, словам Разанцевой и Клепикова; у Меркулова получается монохромный ремейк «Верных друзей» Калатозова, юность здесь советизирована запредельной, невозможной (потому и отдающей условностью) открытостью к миру. В обоих случаях окружающее героев пространство вопиет о желании быть познанным, ощупанным. Любопытно, как эта реакция, порожденная нынешним кризисным периодом, не совпадает с интенцией «Двух капитанов-2», которые завтра смотрим в Третьяковке. Даже г-н Добротворский писал о том, что фильм Дебижева на фоне «нудного отколупывания имперской позолоты» стратегически выигрывает. Потому что Буквализм, самоповтор, кэмп как универсальный контекст, ирония, ирония над иронией и вновь ирония вращают веселую карусель интерпретаций. Вращают вхолостую, потому что, когда интерпретировать нечего, интерпретация интерпретирует саму себя. То есть ничто. А Андрей Плахов в своей недавней автобиографической книжке «Тарковский и мы» и вовсе оттаптывается на инерции, заставившей российских режиссёров паясничать над трупом страны (так А.С. представляет себе «постмодернизм»). То есть, вчерашние солдаты перестройки встречали турбулентность издевкой, а сегодня — все наоборот? Ну да, за рубежом хватаются за метамодернистский фанфикшн, продолжающий советский миф с широко открытыми глазами. В этих работах самое ценное — мембрана между наивностью и внутренней убежденностью молодых людей в том, что можно жить прямодушно, без скрытых смыслов, оставаясь вместе с тем славными парнями, мечтающими о героизме. И героизм, а не коллажность, концептуализм, ерничество, внезапно откликается за пределами страны. Приобретает транспарентность. Эти трансформации важно не упустить. Завтра поговорим, почему тогда Добротворский не мог проглядеть спасающего вселенную от здравого смысла Курехина. Как-нибудь позже обсудим и то, как героизм перестал стесняться России.