critique of plastic reason

...другой вопрос. Есть, предположим, это понятие, и этот процесс, как две разнонаправленные, действительно, логики одного и того же. Я, опять же, убеждена. Но есть область фактов, спекулятивно осмыслить которую можно при помощи введения утопических образований, обтекающих эти логики. И есть простой способ объяснения их, казалось бы, почти незаконного, неожиданного генезиса: они — новые, скажем, акторы, они по-марксистски берут на себя роль авангарда. Тогда факт совмещения логик понятия n его исторических, скажем, форм и в то же время формы актуальной на 70-е и далее — вопрос не обоснования, а проблема, поставленная Беньямином (в Авторе как производителе). Но это стороннее объяснение, опирающееся на исторический материализм в его сартровской, например, интерпретации. Что-то тут не ладится. Что-то должно иметься в самом понятии утопии: оно действительно должно обладать какой-то имманентной, практически автономной силой. Но это не практическое понятие в смысле Канта. Но тогда как объяснить процесс дистилляции? Опять же, марксистское объяснение будет совершенно верным, но не исчерпывающим, не конкретным, другими словами, а значит — пустым. С другой стороны, речь и правда об изменении ролей экономики и культуры. Но я забегаю вперед, кажется. Вот процесс дистилляции, а вот процесс дезактивации даже веществ распада — магистральная линия. За счет чего возникает периферийная? Если я отвечу, что, к примеру, в машинерии самоконструирования понятия посредством пересекающих (философию) процессов, это опять же будет верно, но не конкретно. Даже если я укажу все эти процессы. Если я привлеку расширенную постмарксисткую интерпретацию классов, будет лучше. Это разрешит ситуацию, в которой мы одновременно имеем (имели!) дело и с процессом дистилляции, и с неожиданными утопическими образованиями. Ладно, допустим. Значит вопрос был другим. Может, проблема в том, что надо медленно, долго и конкретно описывать отношения понятия и бытия. Так или иначе, надо заняться соотношением двух частей, то есть этим стыком первых двух глав и вторых двух. Не хотелось доставать забытый файл "После базиса", но придется. Как говорил Роберт Баратеон, король слишком растолстел для своих доспехов — неси расширитель доспехов (расширитель понятия)

...какое же чертово количество еще работы.

...то есть не просто так я стала носиться вокруг этих переходов в немецком идеализме, хотя мой интерес был, в гегелевском смысле, довольно абстрактен. Но там не хватает конкретности, пока я ее не вижу, по крайней мере: грубо говоря, вот Шеллинг описывает удивительно чистый, гениальный переход/перевод в искусстве, который мне очень понятен: бессознательное-Природа ведет поэзию вместе с сознательным-Духом. Можно ли сказать, что они находятся во взаимном преодолении? И еще вопрос: каким образом, актуализируя, вбирая бывшие исторические формы понятия (утопии) наряду с актуальными, в рамках дополнительной гипотезы возникают совершенно неожиданные по способности актуализации уже погребенного, не укладывающиеся в магистральную логику понятия утопические образования 70-х и далее? Возможно, частичный ответ уже в вопросе, но только частичный — процесс дезактивации дискурса затронул и эти образования, и экспериментальные субалтерные логики. Но это чуть позже.

...архитектура опять пересобирается, и штука вот в чем: две главы непроблематично работают с понятием <утопии>, а потом я ввожу дополнительную гипотезу, которая указывает на лишь частичную истинность обнаруженных феноменов, т.е. подрывает понятие. То есть, грубо говоря, процесс дистилляции, образование своего рода утопического бессознательного по двум линиям — среда производства артефактов / чистое понятие, дезактивация утопического дискурса. По сути описание магистрального пути, понятия-как-понятия. Естественно, что я обнаружила, что в этой своей теоретической форме оно эмпирически не дано, и это очень, очень хорошо. Дополнительная гипотеза указывает на то, что в то же время на периферии (магистрального пути понятия) возникает и развивается утопическое, в свернутом виде содержащее в себе актуальную (связанную с процессом дистилляции) и прошедшие (исторические) формы понятия. Если мои тезисы о дистилляции убедительны и если убедительна дополнительная гипотеза, значит, я не вижу чего-то, и это что-то, судя по всему, находится в зазоре между спекуляцией, ее автономной логикой и праксисом. Так, вопрос, возможно, таков: каким образом действительность корректирует логику понятия? преодолевает, но частично, логику понятия? Что-то, скорее всего, входит извне; указывает на ограничения любой ограничивающей силы. Здесь я и зависла. И это, конечно, очень симптоматично: думаю, когда я найду убедительный ответ, что-то изменится в моей жизни. Пусть алгоритм работы пока будет следующий: дописать часть с дополнительной гипотезой и часть, которую я выкинула. То есть, по сути, доделать вторую внутренне непроблематичную часть работы. И параллельно думать о структуре перехода.

...не день, а недоразумение: я, кажется, буквально чувствую, как коротит нервную систему. Приболела на прошлой неделе (полагаю, вирус), поняла, как водится, через пару дней (до этого решив, что со мной опять ни с того ни с сего что-то не так и вообще пошла бы я). Концентрация ни к черту, и это бы ничего; я как будто бы потерялась: с утопией пора прощаться; точнее: доделывать и прощаться, но доделывать — не изобретать; главное, о чем пришлось сегодня додуматься, что любое знание, обнаружившись в качестве такового, то есть некой мертвой формы, некоего прошедшего, я начинаю рассматривать буквально как отброс, ненужное, не оправдавшее. Вероятно, это и есть падение объекта-причины желания. Вот сука ведь, да? Нет больше жизни, либидо туда не течет. И вот так со всем. Одно слава богу, что я на уловку продолжаю попадать и попадать, отбрасывать и отбрасывать, то есть все же производить. Морали как-то пока нет. Не зря я эту бесконечную шутку придумала с критикой пластического разума: уж она-то никогда не закончится (ну да, ну да). При этом я инвестирую уже в эту шутку, опять абсолютно ничего не понимаю и в новой растерянности. За каким-то чертом набросала вчерне кучу стихов. В ситуации необходимости разбирательств с этим моим отбросом это ужас и благодать одновременно — они, по крайней мере, живые, но со всеми ними надо много работать и при этом делать вид, что я нормальный человек, который работает работу за земные деньги, ходит в спортзал, подсказывает дорогу прохожим, следит за тем, сколько воды пьет кошка и (хотя бы иногда) отвечает на звонки. А не каким образом разместить Эйлин Уорнос в парменидовской "Поэме о Природе" (мне ведь, господи, без пяти минут тридцать лет). Это еще хуже, чем диссертация по философии. Одновременно я чувствую смирение. Оно даже дает чувство свободы: в какой-то момент ты оглядываешь свою комнату и понимаешь, что это все не затянувшаяся игра: это ты — это и есть ты. Мне в юности все казалось: а что, если это чужое желание, которое я подхватила, как этот вирус на прошлой неделе? отброшенная тревога? Теперь я ловлю себя на добровольном утреннем чтении условного Шеллинга и самое страшное — действительно страшное — на внимании и удовольствии, и тут ты понимаешь, что телега "а могу ли я" была еще ничего, а тебе с этим дерьмом жить. Как в моем любимом меме: не можешь бросить читать философскую поебень? а нахуя начинал, мудак? А сверху — что в жизни никаких гарантий. Может, это все и есть знаменитая "идентификация с симптомом", которая становится концом анализа. Вот такая философия, собачька. Вот такая собачька, философия. Но с отбросом надо что-то делать на уровне структуры. Я таким образом когда-то литературную карьеру забросила — с вопросом "нахуя", и "если уж это переводится/публикуется, то в какой же мы, должно быть, заднице"

...про Айн Рэнд ("Год невозможного", Жижек):

Может показаться, что подлинный конфликт в мире двух ее романов разворачивается между продуктивным гением творческих и предприимчивых людей (prime movers) и толпой посредственностей-приказчиков (second handers), которые на них паразитируют, в то время как переживания предприимчивых людей в отношениях с их женскими сексуальными партнерами образуют как бы вторичную по значимости линию сюжета. На самом деле подлинный конфликт разворачивается среди самих предприимчивых людей: он кроется в (сексуализированном) конфликте между теми предприимчивыми людьми, которые воплощают собой чистую увлеченность делом, и их истерическими партнерами, потенциально тоже предприимчивыми, но захваченными смертельной саморазрушительной диалектикой (отношения между Рорком и Доминик в «Источнике», между Джоном Голтом и Дагни в «Атлант расправил плечи»). Когда в «Атлант расправил плечи» одна из главных предприимчивых личностей говорит Дагни, которая непременно хочет продолжать заниматься своей работой и сохранить трансконтинентальную железнодорожную компанию, что главным врагом предприимчивого человека является не толпа посредственностей, а она сама, то это надо понимать буквально. Дагни также озабочена этим: когда предприимчивые люди начинают исчезать из публичной производственной жизни, у нее появляются подозрения о существовании темного заговора, «разрушителя», который заставляет этих людей уйти, и таким образом социальная жизнь постепенно останавливается; она при этом не сознает, что фигура «разрушителя», в котором она видит крайнее воплощение врага, — это фигура ее подлинного Искупителя. Ситуация разрешается только тогда, когда истерический субъект наконец отделывается от своего рабского состояния и признает в фигуре «разрушителя» своего Спасителя — почему? Посредственности онтологически несостоятельны сами по себе, и потому ключ к решению проблемы — не сломить их, а разорвать цепь, которая заставляет творческих и предприимчивых людей на них работать, — когда эта цепь окажется разорвана, власть посредственностей распадется сама собой. Цепь, которой предприимчивый человек прикован к перверсивному существующему порядку, — не что иное, как его же привязанность к своему продуктивному гению. Предприимчивый человек готов заплатить любую цену за возможность и далее творить, вплоть до крайне унизительной обязанности кормить ту самую силу, которая работает против него. То есть эта сила паразитирует на деятельности, которую она официально стремится упразднить. Таким образом, то, что должна принять истеризированная движущая сила, — это фундаментальное экзистенциальное безразличие: она больше не должна соглашаться оставаться заложницей шантажа со стороны посредственностей; она должна быть готова отказаться от самой сердцевины своего существа, от того, что для неё значит все, и принять «конец света», то есть (временную) приостановку самого потока энергии, поддерживающего функционирование мира. Чтобы обрести всё, она должна быть готова дойти до нулевой точки, в которой теряет все.

...и еще из смешного: мне кажется, что мы на Мейясу еще очень вау реагировали, потому что контингентность очень много где переводили как случайность.

...помните, кстати, околофилософскую байку (я в юности почему-то слышала ее несколько раз из разных источников): типа, как у Жижека — пусть sex-toys сами развлекаются, а мы поговорим? Не было этой пластилиновой хуйни у Жижека. Пассаж — из "Года невозможного". (Если б дед еще не заставлял читать огромные параграфы про "Прослушку" и "Темного рыцаря", цены ей бы не было. А генезис ее, судя по всему, таков же, каков у прочтения/перевода "сексуальных отношений не существует" ("il n'y a pas de rapport sexuel", т.е. сексуальная связь не подлежит записи).) Мне больше всего зашло, как он пишет про креативного субъекта Рэнд, готового продать себя с потрохами в надежде, что хозяин позволит заниматься 💫 творчеством 💫. Надо добраться и закинуть, блестящие фрагменты

Имеет смысл перевести кирпич Жижека о Гегеле? Речь о Less than nothing: Hegel and shadow of dialectical materialism (2012). Я сейчас, в целом, стараюсь поменьше брать редактуры... В понедельник сдам новый перевод Метастаз наслаждения (да, ошибка прямо в названии, и да, не нужно быть в анализе семь лет, чтобы ее заметить; да, на этот раз — новый перевод — официально, только ЛА и никого кроме ЛА, потому что оторвать вообще все). Из дидактического — в работе можно проследить, как оживает немецкий идеализм, конкретно — Кант и Гегель. (Я потом, надеюсь, закину пару параграфов: "Силлогизм христианства"/"Гегелевская логика означающего"). Что касается кирпича, мб это как-то может повлиять на, эээ, обновление рецепции. Хотя я не знаю, что нам уже поможет в этом мягкотелом чистилище со знаком минус

Подруги, друзья! Скажите, пожалуйста, есть ли кто-нибудь из Ростова-на-Дону? Я в какие-то ближайшие месяцы буду там по делам. Может быть, активистские сообщества, магазины интеллектуальной литературы, площадки.

по сути, поэтому противоречие может быть истинным (Фреге, "Основоположения арифметики")

Спустя полтора года после доклада решилась его посмотреть: по моим ощущениям (и воспоминаниям о них) он был катастрофичен — я была адски невыспавшейся и вся в работах, из-за чего бесконечно повторяла "собственно говоря" и "соответственно". Но он оказался не так плох. От понятия "утопическое бессознательное" я отказалась, но мб и зря. Надо будет еще раз подумать.

Маленькое внешнее (Нигина Шаропова)

...фрагмент большой поэтической красоты: поздний Шеллинг, как мне кажется, размещает ту самую кантианскую ось я-мыслю, трансцендентальное единство апперцепции (далее — ТЕА), по сути, в боге как в "чистом отношении", то есть он изобретает бога на логическом месте субъекта синтезирующего, прибавляя минимум блага. Это необходимо ему для того, чтобы вернуть в философию актуальное, поскольку Канта он справедливо называет "философом возможности". Бог есть ничто, он пустое, потому он абсолютен: как отношение к бытию. Возвращаясь к известному фейербаховскому тропу, это как будто отчужденное ТЕА, необходимое для того, чтобы обеспечить возможность работы с противоречием, которую не мог допустить Кант, поскольку бог-то способен (вы-)удерживать противоречие, и он его удерживает, чтобы полагающее я и Природа не схлопнулись в чистое ничто, утратив всякую субстанциональность, присущую бытию, и дает возможность различения между собой и специфической случайностью (предикативной пустотой) бога. В некотором смысле, этот трюк с бытием-ничто отсылает к "Науке логики", взаимообратимости бытия и ничто, но исключает средний термин: становление. Что еще говорит в пользу возможности интерпретации позднешеллигианского бога/господа бытия как отчужденного, на манер фейербаховского отчуждения "сущности" человека в бога, ТЕА? Несущественность бога, инверсия: его свобода от сущности. Это усложняет генеалогию пары сущность-существование (Сартр, все дела), но также открывает ряд распространенных абсолютских (назовем это так) уловок: абсолют — человеческий субъект, данный как чистое отношение, способное выдержать диалектический разум, не взяв на себя ответственность. Посмотрите-ка на это: "...оно содержит в себе возможность бытия другим, но при этом не для себя, а для бога"

...фрагмент большой поэтической красоты: поздний Шеллинг, как мне кажется, размещает ту самую кантианскую ось я-мыслю, трансцендентальное единство апперцепции (далее — ТЕА), по сути, в боге как в "чистом отношении", то есть он изобретает бога на логическом месте субъекта синтезирующего, прибавляя минимум блага. Это необходимо ему для того, чтобы вернуть в философию актуальное, поскольку Канта он справедливо называет "философом возможности". Бог есть ничто, он пустое, потому он абсолютен: как отношение к бытию. Возвращаясь к известному фейербаховскому тропу, это как будто отчужденное ТЕА, необходимое для того, чтобы обеспечить возможность работы с противоречием, которую не мог допустить Кант, поскольку бог-то способен (вы-)удерживать противоречие, и он его удерживает, чтобы полагающее я и Природа не схлопнулись в чистое ничто, утратив всякую субстанциональность, присущую бытию, и дает возможность различения между собой и специфической случайностью (предикативной пустотой) бога. В некотором смысле, этот трюк с бытием-ничто отсылает к "Науке логики", взаимообратимости бытия и ничто, но исключает средний термин: становление. Что еще говорит в пользу возможности интерпретации позднешеллигианского бога/господа бытия как отчужденного, на манер фейербаховского отчуждения "сущности" человека в бога, ТЕА? Несущественность бога, инверсия: его свобода от сущности. Это усложняет генеалогию пары сущность-существование (Сартр, все дела), но также открывает ряд распространенных абсолютских (назовем это так) уловок: абсолют — человеческий субъект, данный как чистое отношение, способное выдержать диалектический разум, не взяв на себя ответственность. Посмотрите-ка на это: "...оно содержит в себе возможность бытия другим, но при этом не для себя, а для бога"

...снова какие-то разбросанные заметки о психоанализе, на кой черт он мне сдался. В общем, если (конечно, сильно) упрощать, аналитическая позиция может быть сведена к ремарке: 1) найти собственную ответственность в происходящем; 2) не обращать внимания. Но обвинять психоанализ в скрытой идеологии преждевременно: здесь идеологии как-раз таки нет, как бы ни хотелось увидеть в этих позициях атаку на субъекта, окруженного недружелюбной действительностью. Идеология, я думаю, разворачивается позже, но структурирует ее этот же дискурс. Это, на данный момент, моя гипотеза. Разворачивается она в фильтре позиций по отношению к тому, что мы называем действительностью (я намеренно избегаю производные от реальности — всегда, но здесь особенно), то есть в борьбе за то, будет ли нечто именовано решением или не будет. Будет ли, строго говоря, овнешвлением рекурсивное отношение к симптому, или направление силы симптома (чем, и это в лучшем случае, субъект и является) на условия его производства? или же: может ли брехтовское решение — условимся, что назовем это решение брехтовским — быть решением в психоаналитическом смысле? В зависимости от ответа на этот вопрос, пока мне кажется там, и может быть поставлен другой вопрос: об освободительном потенциале психоаналитической клиники на излете двадцатых, минуя неслучившийся и, возможно, к лучшему, делезианский театр жестокости Арто.

...в последнее время все чаще задаюсь вопросом, почему я вообще занялась утопическим. Психологизация не поможет: как и всякий раз, ее проблема в том, что она упирается в чистую дескрипцию. Мало ли, мир мне не нравится — он много кому не нравится, и вовсе необязательно для этого специализироваться на онтологии и теории познания. Может быть, даже вообще не надо. Наверное, "утопия" — это понятие, описывающее предельное отношение разума к действительности? черт знает; вот так кажешься себе самоданным, а еще поди разберись в такой простой вещи. И все равно будет реконструкция неданного (и, может, небывшего). Спустя три года я вернулась к вопросам формальной логики — в первую очередь, хочу разобрать развилку Фреге/де Соссюр и то, каким образом дебаты о модальной логике преобразовались в т.н. аналитическую, докритическую метафизику. И еще один старый гештальт — философия математики. Поэтому разгоняюсь, между редактурой и переводами начала разбирать запись доказательства Геделя. Сложно сказать, что меня туда тянет, но, полагаю, сам факт непрозрачного языка (если мыслить в терминах влечения): он создает эффект скрытой истины, такого трансцендентального предмета. Пока ты не овладел/а языком, ты как будто попадаешь в тревожащий небезызвестный киноварный хаос: ни созерцаний, ни понятий. Потому, конечно, сколько Гегеля ни читай, чувственно каждый одержимый — чистый кантианец. Но это лирика, у меня, на самом деле, в этой дурацкой статье моей закрепленной есть пробелы (не считая того, что она опирается на неизданные фрагменты).

"вопреки тому, что сам Кант время от времени утверждает, необходимо без-условно сохранять различие между Я чистой апперцепции и его ноуменальной опорой, субъектом как Вещью, — отношение трансцендентального Я чистой апперцепции к феноменальному Я не является отношением ноуменального к феноменальному сущему"