critique of plastic reason

Пока дочитывала "Разрушение разума" (Лукач) подумала такую, вроде бы, очевидную вещь: уже в кантовской архитектуре рассудок (формальная система, и дедуцируется она в КЧР из общей логики) принципиально не способен отвечать за область этики (но при этом за политику, см.: "К вечному миру", где в целом вводится действительно простая логическая возможность, то есть не-трансцендентальная) — за нее отвечает разум. Именно в этом смысле, как забвение разума, и стоит рассматривать все последующие оммажи-критики. Кантовское открытие состоит в том, что если рассудок сталкивается с гильотиной Юма, а он несомненно сталкивается, разум, который Кант смог оградить от веры, рассматривает одну из собственных идей-регуляторов при помощи рассудка (категории причинности), но дальше дело за праксисом. Когда Хоркхаймер так долго обсуждает американский прагматизм, выводя "инструментальный разум", он показывает прагматистскую попытку вывести пространство этики из рассудка и построить ее на рассудке. Отсюда всякие дискурсы выгод и издержек как попытка сделать связку в области практики между тем, что есть, и тем, что должно (этому субъекту-солипсисту: значит, выгодно, значит, хорошо), формализуемой, записываемой, но она принципиально не формализуема, сама эта связь, поскольку рассудок претендует как раз на область идей. Таким образом мы можем увидеть, что весь так называемый здравый смысл (этот англоязычный рассудок, привет Муру) сконструирован на принципиальной инверсии кантовского открытия. Этика — это не дело рассудка, потому что между сущим и должным, согласно открытию Юма, нет каузальной связи. Рассудок — только ключ к свободе воли. Этика — это область идей, и вне этой области человеческое общение (в самом широком смысле) невозможно.

...в семинаре "Психозы" Лакан (как обычно, мимоходом) предлагает неплохую демаркацию т.н. "гуманитарных" наук и наук, пользующихся математическим аппаратом (намеренно не говорю "естественных"). Интересно подумать в этом контексте относительно дебатов о модальности в логике – как бы ни были реакционны (в широком смысле) ее оппоненты, они действительности предчувствовали, что она способна привести к метафизике – так и вышло. (Читаю сейчас одноименный "учебник" – наконец-то – и он действительно стоит на докритической философии; но если в Новое время прибегали к интеллектуальной интуиции (иные из), то здесь аргументы к интуиции дофилософской по типу "поверь мне, брат".)

Означающее, однако, в природе налицо: и не ищи мы в природе именно его, мы вообще бы ничего не смогли в ней найти. Вывести закон природы означает вывести лишенную значения формулу. Чем меньше она означает что-то, тем больше мы ей довольны. Вот почему нам так по нраву законченность эйнштейновой физики. Вы ошибаетесь, если думаете, будто эйнштейновы закорючки, связывающие инертную массу с некоторой постоянной величиной и степенными показателями несут в себе хоть какое-то значение. Ничего подобного - перед нами означающее в чистом виде. Как раз поэтому, благодаря Эйнштейну, мир лежит перед нами как на ладони.

Советую по возможности обратить внимание, особенно студентам/аспирантам-философам — у нас много хороших специалистов по Канту, но, по понятным причинам, уже не по Гегелю. А специалистов по немецкому идеализму вообще — которые при этом были бы в контексте — и вовсе почти нет. В Питере, например, легче освоить Гегеля, но с Кантом у них проблемы. В Москве — наоборот. А там мы начинаемся. Фрагмент Блоха, надо же, пропустила. Это событие. Болдырев — автор книжки про него. Курс, правда, платный: 6400.

Последняя возможность успеть на курс Ивана Болдырева, философа и автора опубликованного у нас фрагмента перевода из «Духа утопии» Эрнста Блоха. https://symposion.academy/hegel-philosophy

...есть все же фундаментальная подмена в мышлении денег — (само)обманчивое представление о них как о средстве, завязанное на неразличении целей и средств, т.е. мнимой слепоте к понятиям. Если деньги (утверждаются субъектом как) средство, субъект не может желать денег — он желает благ; иначе он желает их как цель. Однако мы постоянно слышим о желании самих денег — якобы из соображений (идеологического) реализма. Но это скорее прагматизм. Прикрытое иллюзией денег-как-средства, на сцене возникает либо желание денег как цели (воображаемое завязывается на них, и завязывание это иначе как патологией не назовешь – и почти никто не готов под этим подписываться), либо просвещенное ложное сознание в любых его, может быть, формах: левых ("вынужденный" прагматизм к расколу субъекту), неолиберальных (Атланты) и т.д.

Все же поздний Шеллинг способен помочь, поскольку он все-таки достаточно ясен, что касается объективности, и ясность эта подключается к чувственному парадоксальным образом: само это "понятие как образ действия", описываемое им ранним, СТИ, и паузы позднего, когда он пишет, что, грубо говоря, всякое успешное познание – это победа над объективным. Разве куда не становится более прозрачным 11 тезис Маркса о Фейербахе? Успешное – это способное (в рамках еще, ок, некритического историцизма, но с этим я как-то пока не могу сама с собой разобраться) выхватить "истину века", то есть скрыть – в случае его позднего – бессознательное истории. Что это все значит на практике, для нас? Вот, например, как вы помните, в "Словах и вещах" Фуко описывает специфические периоды, когда неведимое – прошу прощения за эту теологическую реминисценцию – становится видимым: на авансцену дискурса выходит, сильно редуцируя, дискурс, структурирующий знание. Вот здесь примерно то же, но в просвещенческом масштабе. Но нужно верно понять, что такое это успешное познание в духе шеллингианской мысли. Способность бессознательное истории не принять за вечную истину? Познание, насколько я пока понимаю, для всего Шеллинга возможно потому, что субъект (дух) и объект (природа, позже также история) представляют два полюса: субъект – сознательное, природа – бессознательное. Он не отказался в позднем периоде от философии тождества, но нашел для себя, что конфигурация противоречива, в то время как противоречие ведет к ничто, поэтому некто должен его удерживать. Сомнительная конструкция, разумеется. В то время как философия искусства завершает его раннее теоретическое здание (в школьном смысле названное объективным идеализмом), в парадоксальном жесте, положим, поэта, объединяя два полюса: сознательное и бессознательное, дух и природу (поэтому поэт способен говорить истину, но принципиально неспособен его объяснить – слово движется за словом как если бы из ниоткуда). Но речь не об этом. Речь о том, что "успешное" познание схватывает некоторую несхваченную до этого структуру, и эта структура, будучи действительно схваченной (если она действительно схвачена), меняет действительность: так схваченный капитализм больше не смог изображать из себя внеисторическую истину и скрывать истину свою. Это и есть пример успешного познания – "успешное" познание само переходит в праксис.

Жижек, "Год невозможного":

Реагируя на парижские протесты 1968 года, Лакан сказал: «То, к чему вы стремитесь как революционеры, — это новый Господин. Вы его получите». Хотя такой диагноз/прогноз как универсальное высказывание о всяком революционном подъеме должен быть отвергнут, он содержит в себе крупицу истины: кажется, что замечание Лакана нашло свою цель в indignados (и не только) (испанские авторы манифеста, призывающего ко всеобщей социальной революции в качестве ответа этическому кризису — ЛА). В той мере, в какой их протест остается на уровне истерической провокации Господина, без позитивной программы нового порядка, который должен сменить старый, он в действительности функционирует как (скрытый, конечно) призыв к Господину.

Противоречие между психоанализом и критической теорией разворачивается вовсе не на границе внешнего/внутреннего – т.е. проблема психоанализа не в непонимании принципиальной двойственности положения субъекта, находящегося одновременно в анализе и действительности. Скорее, она в позиции, согласно которой политическое требование всегда есть требование к господину, т.е. то, что поддерживает симптом в его аутентичном (т.е. невыносимом) виде. То смешное исследование, где одну группу испытуемых ввели в психотерапию, вторую – в психотерапию и дали денег, а третьей просто дали денег, и две последние группы показали одинаковые (положительные) результаты – в отличие от первой группы – указывает не собственно то, что деньги решают, а то, что субъект оказался в условиях, где действительность – этот многовековой букет овеществленных симптомов – больше не представляет собой то, что триггерит субъекта бесперебойно. И действительность симптома действительно остается на месте, готовая приступить к бою в любой момент. Т.е. структура субъекта не высвобождается – она скорее "отдыхает". Но демарш "Капитализма и шизофрении" сильно форсировал ставки – психоанализу, я полагаю, нужен не театр жестокости Арто, но брехтовский эпический для начала: чтобы субалтерный субъект осознал внешнее (действительность) как внутреннее (ее овеществление в симптоме, который ведет свою собственную жизнь в теле субъекта), чтобы менять внешнее. И тогда отдельная работа с симптомом станет возможна. То есть проблема вообще не размещена в области признания

🌈 open-call на участие в конференции «Жизнь и техника будущего: исследования техноутопий» by Факультет антропологии и центр исследований науки и технологий ЕУСПб

В рамках конференции предлагается обсудить преимущественно (но не исключительно) следующий круг вопросов: • (Техно)утопии: от социальных проектов к современным цифровым регуляциям • Утопии инфраструктур и инфраструктуры утопий • Повседневный мир в технутопическом воображении • Космос и планетарность в утопическом мышлении • Люди будущего: телесность, разум и техноутопические проекты • Время техноутопий: ускорение, ожидание, отсрочка, прогресс и различные темпоральные режимы будущего • Неудавшееся будущее: руины, заброшенные проекты, технологические провалы и жизнь после утопии  К участию приглашаются исследователи из различных дисциплин: антропологии, социологии, исследований наук и технологий, истории, философии. Формат участия — очный и дистанционный. Возможны доклады на русском и английском языках.

4 декабря, смешанный формат, ЕУСПб и онлайн ddl: 20 октября.

Вспомнила "К вечному миру" Канта – удивительная работа, где как раз к чистой мыслимости и производится апелляция. Его вечный мир не дедуцируется, он не идеален, он просто возможен. Какое место в топологии занимает это пространство политического, абстрагированное от эмпирического модуса, и все же не чистое, надо будет подумать в рамках попытки собрать-таки топологическую модель

Как кстати фрагмент из Жижека (прислали старый хороший перевод на всякий случай отсмотреть – речь про "Год невозможного")

Сегодня более чем когда бы то ни было необходимо помнить о том, что коммунизм начинается с «публичного использования разума», с мышления, с эгалитарной универсальности мысли. Для Канта публичное пространство «мирового-гражданского-общества» указывает на парадокс универсальной сингулярности – единичного субъекта, который, в своего рода коротком замыкании, минуя опосредование частного, непосредственно участвует во Всеобщем. Это то, что Кант в знаменитом отрывке из «Что есть Просвещение?» понимает под «публичным» как противопоставленным «частному»: «частное» есть не индивидуальное, которое противоположно связям общности, но сам общностно-институциональный порядок партикулярных идентификаций человека; в то время как «публичное» есть транснациональная всеобщность в использовании своего разума. Между тем, не основывается ли эта пара публичного и частного использования разума на том, что мы в более современных понятиях могли бы назвать приостановкой символической эффективности (или перформативной силы) публичного использования разума? Кант не отбрасывает стандартную формулу повиновения «Не думай, а слушайся!», заменяя ее прямой «революционной» противоположностью — «Не слушайся тупо (следуй тому, что другие тебе говорят), а думай (своей собственной головой)!»; его формула — это «Думай и слушайся!», то есть думай публично (в свободном использовании разума) и слушайся частно (как часть иерархической машинерии власти). Короче говоря, свободное мышление не наделяет меня правом делать что-либо. Ведь по большей части то, что я могу сделать, когда мое «публичное использование разума» приводит меня к распознанию слабости и несправедливости существующего порядка, — это призвать правителя к осуществлению реформ... Тут можно сделать еще шаг дальше и воскликнуть, как Честертон, что абстрактно-непоследовательная свобода мысли (и сомнения) активно препятствует действительной свободе: «Свободомыслие — лучшее средство против свободы. Освободите разум раба в самом современном стиле, и он останется рабом. Научите его сомневаться в том, хочет ли он свободы, — и он ее не захочет»V. Но является ли вычитание мышления из действия, приостановка его эффективности, действительно таким ясным и недвусмысленным, как здесь показывается? Не схожа ли тут тайная стратегия Канта (намеренная или нет) с известным трюком в судебных баталиях, когда адвокат делает заявление перед лицом присяжных, которое судья сочтет недопустимым, и укажет присяжным «игнорировать это», что будет невозможно, конечно, поскольку ущерб уже нанесен... Не является ли устранение эффективности в публичном использовании разума также тем вычитанием, которое открывает место для некоторых новых социальных практик? Слишком просто отметить очевидную разницу между кантианским публичным использованием разума и марксистским революционным классовым сознанием: первое нейтрально/отстраненно, второе — «партийно» и полностью ангажировано. Тем не менее «пролетарская позиция» может быть определена именно как точка, в которой публичное использование разума само становится практически эффективным без возврата в «приватность» его частного использования, ведь позиция, из которой оно осуществляется, есть позиция «части, не имеющей собственной части» внутри социального тела , является его избытком, который непосредственно выступает как всеобщность, — а то, чем является сталинское сведение марксистской теории к служанке партии-государства, есть именно сведение публичного к частному использованию разума. Только такой подход, который объединяет всеобщность «публичного использования разума» с ангажированной субъективной позицией, может обеспечить «когнитивное картографирование» нашей ситуации: по выражению Ленина, «надо aussprechen was ist, "сказать что есть", признать правду, что есть тенденция» . Какая тенденция? Какие факты могут быть высказаны в отношении глобального капитализма?

Об левоангажированности завершенной архитектуры разума (?). Если мы действительно уславливаемся о завершении спекулятивного разума в практическом, пользуясь кантовскими одновременно обобщенными и локализирующими формулами, и если схема спекулятивного разума, если его архитектура предполагает размещение в себе лакун, – то есть если мы stricto sensu принимаем критическую революцию, а не ее искаженного двойника, – которые закрываются практическом разуме, – представим себе: тонкую линию-соединитель в виде причинности: лишь последняя, будучи априорной категорией, позволяет нам осознать себя как способных быть действующими субъектов – быть причиной нового ряда явлений – итак, эта тонкая линия удерживает две схемы, спекулятивного и практического разумов, пока практический в размещает в себе идеи, которые лакуны затягивают. Так вот, если... нельзя не быть левым. (Так в "Антропологии" Кант, посвятивший себя исследованию структур разумных существ, говорит о женщинах как интеллектуально ущербных – с едиными-то структурами!). Потому что под обобщенно левым понимается идея об общем благе, устремленную в будущее. А это и есть условие возможности категорического императива. Это разъеб, по-моему, но ведь это так

Завтра

Вчера подумала вот о какой вещи. Методологический семинар. Или мастерская критического письма. Объективность, историческое априори, диалектика и т.п. Я годами кружила рядом с простыми вещами, которые, как мне кажется, вполне коммуницируемы. Возможно, мои наработки пригодятся и убыстрят процессы, на которые у меня ушло столько времени. Есть те, кому актуально? но нужно, чтобы вы работали над чем-то прямо сейчас. Еще бы хотелось общих ценностей. Все будет, как обычно, принципиально открыто, но, думаю, я попрошу донатить – столько, сколько вы действительно можете, и если можете.

На днях вышел юбилейный – двухсотый – номер НЛО, посвященный антропологии будущего. В нем есть и фрагмент моей работы, где я набрасываю (насколько это возможно в журнальном формате) одно из ключевых понятий диссертации – понятие дистилляции утопии*. Без внимательной редактуры Коли Нахшунова текст бы в таком формате не состоялся. Я выражаю огромную благодарность за заботу об этой публикации – Коля, спасибо. * «указывает на две взаимосвязанные, но разнонаправленные топологики: топологику разряженного вещества, в сущности – эфира, в котором производятся различные утопические артефакты за счет квазиструктурации этим эфиром (как средой), но также – топологику чистого (или пустого) понятия утопии, встречаемого в обыденном (или «естественном») языке в качестве точки сборки всех – или практически всех – значений универсума в универсальном аргументе: "Это утопия"». Я своим текстом недовольна как обычно. Но кое-что объяснить мне вроде бы удалось.

В последнее время думаю о том, что России фигура философа чужда. Отсюда нелепые стремления войти в рыночные отношения, отсутствие уровня, который отличают, например, гуманитарные науки, к которым, впрочем, ошибочно приписывают философию. До сих пор не выходящий у меня из головы рейтинг т.н. "публичных философов", где публичный семантически функционирует ровно как "публичный дом": только вот женщины продавали себя из нужды. В литературе, конечно, всегда были похожие процессы, но это традиционно самая мощная сторона отечественной культуры – и ее публичные репертуары безграничны: рабочие, реакционеры, маргиналы, функционеры и критики, диссиденты и революционеры, какую классификацию в мире ни возьми – найдется и применится. Наш публичный интеллектуал – это все еще интеллигент, глас "совести", чаще всего либеральный субъект, охраняющий свою подмосковную дачу. И вот появляется у нас философ, который такой Чебурашка – не знает, кто он. А мы на земле поэтов и народоволок. И интеллигенции, чьи дети в 90-е все-таки усваивают критическую традицию и гуманитарные науки благодаря этому оказываются действительно сильными. Но ее не усваивают философы – более удивительного не придумаешь. То есть усваивают букву Канта. Критика – это что-то про social justice. Вот пишу этот пост – в Philosophy Today программу прикладной философии рекламируют в МГУ. Почему прикладной? потому что практическая философия – это не подорожник, какой должна быть прикладная. Я помню свою магистратуру – как парни хотели быть как те, кто выступает только за деньги, говорит только за деньги. Помню свой факультет, когда я была плотно в него встроена. Развилка желания у тебя, в общем-то – между функционером от науки и бизнесменом. Какая тут критическая традиция? Там просто нет таких стульев. А пост этот инициирован знаете чем – прекрасным юбилейным выпуском НЛО. Мне стало грустно немного. Возможно, конечно, проблема в том, что философ как раз – это "публично пользоваться своим умом", но, сука, перечитайте Канта: там про цензуру и опекунов, а не расскажу любую хуйню на публику. Ладно, погнали дальше.

История самокритик разума: между праксисом и спекуляцией | 13 сентября | 16:00 С трех кантовских критик, изменивших облик как философского исследования как такового, так и критики в более узком, эстетическом, ее смысле, рефлексивный разум порождает сонм собственных критик: от критики исторического разума Дильтея до сартровской критики диалектического разума, от критики разума инструментального Хоркхаймера-Адорно до слотердайковской критики цинического разума; также отдельно можно говорить об овеществленном разуме (сознании) Лукача и пластическом разуме Малабу. Все эти демарши, направленные разумом на собственно разум, мобилизовали, в первую очередь, спекулятивное (в меньшей степени эстетическое) кантовское наследие критик, оставив праксис социальной теории. И без того запутанная топология чистого и практического разумов, где первый завершается во втором, вышла из поля зрения, породив вопрос о смысле практической философии, синонимизированной с философией "прикладной", результаты которой мы наблюдаем особенно остро в последние годы. На встрече мы обсудим связь самокритик разума и практической философии, а также тупики и тропы другой линии – чисто критической, присоединившей к Канту диалектику. Лекцию прочтет философ Лолита Агамалова. Вход свободный.

13 сентября на Cheapcherrybooks в Невротике прочитаю лекцию, История самокритик разума: между праксисом и спекуляцией. Приходите повидаться. 16.00, скоро будет анонс.

Когда Беньямин в "О понятии истории" пишет об истории угнетенных – истории бесчисленных поражений и незначительных побед – и утверждает, что прошлое может быть изменено, он утверждает что-то вроде того, что мы наблюдаем в жесте Хистории: возникновение истории-без-истории, производящей надрез на открывшейся мышце этого, казалось бы, сжатого вечного бытия, которым считает себя история победителей. Эта история-без-истории рождается через выбор в пользу онтологической справедливости в противовес исторической (скрывающей свою не-необходимость) и как выбор товарища, не имеющего отношения к генеалогии фактов, к истории победителей – титанов. Это тот абсолютный жест, который пересобирает любые границы отказом знать, данный в лабораторной форме. Хистория убивает отца, лизнувшего каплю эссенции и обратившегося в титана, на подходе к одной стен, и становится королевой. Это часть и ее собственной истории, теперь – истории-без-истории, и измененного прошлого. Но еще отдельно важная вещь – отказ от Иного. Когда в знаменитых телевизионных дебатах Хомского и Фуко последний провокативно утверждает, что наше представление об этике – лишь вопрос эпистемы, как и любое другое, он совершенно справедливо историзирует практический разум, как историзировал чистый; но здесь и открывает себя удивительная мощь практической философии: как бы ни было притягательно Иное – оно блекнет на фоне категорического императива.

Вчера посмотрели структурообразующую серию Атаки титанов. Будут спойлеры, если смотрите или собираетесь – не читайте. Человечество одолевают титаны – человекоподобные неразумные чудовища, поедающие людей, – и оно укрывается за тремя высокими стенами. В начале истории мы оказываемся в городке-укреплении последней стены, где живут бедняки, и знакомимся там с мальчишкой, чью мать сжирает титан. С этого момента он становится одержим истреблением титанов. Во время учебы в военном училище, куда тот поступил для борьбы, выясняется, что Эрон обладает силой неизвестной этиологии: он способен обращаться в титана, порождая тонкую, как бы газообразную материю огромного титанова тела, размещая себя в основании его шеи. Более того – та конкретная сила, которой он владеет, – сила не просто титана, но особенного титана, способного вести за собой неразумных других и сила, которая, как он думал, была взращена одной его волей, – это сила, украденная его отцом у аристократического рода. И здесь вступает в игру Криста, или, как выясняется благодаря ее сложным любовным отношениям со странноватой и грубой Эмир, Хистория – однокурсница Эрона и бастард тех аристократов. Ее отец выкрадывает их и убеждает, что ей необходимо забрать их силу в род, чьей последней представительницей она является. Ей требуется вколоть себе некую эссенцию, которая обратит ее в титана, и пожрать Эрона, как делали друг с другом ее предки, пока отец Эрона их не истребил, по случайности оставив его в живых. С ней, убеждает ее отец, она сможет то, на что неспособен Эрон: изменить ход истории, ведь Фрида, последняя владелица этой силы, не допустила бы происходящего. Колеблясь, Хистория решается на вопрос уже в самой пещере, где по традиции проводится ритуал передачи: почему, в таком случае, они не были побеждены другими в их роду? И здесь самый важный поворот. Вместе с особой силой по роду передается некоммуницируемое либо умалчиваемое знание, актуализировать которое Эрон не способен, и оно остается для него закрытым. Каждый Райс надеялся истребить титанов, когда сила унаследуется им или ей – и отказывался от идеи, исполняясь некой отрешенностью, особым блеском глаз и странной, легкой и, конечно, патерналистской любовью к человеческому. Так Хистория осознает, что, вступив вместе с силой в знание, она – как и всякий Райс – отступит. И она выбирать не знать – интересно, что сказал бы психоаналитик – и разбивает шприц с эссенцией. Отказаться не только от преисполнения силы, то есть от определенной судьбы для самой себя, но и решить судьбу знания, той иной логики, которая может актуализироваться только в ней и приведет к сохранению статуса-кво. Это погибшее знание включает всю историю людей до возникновения на их земле титанов – историческую память, что была 107 год назад украдена у людей. Она спасает Эрона, и уговор таков, что она станет королевой, но это уже менее важно.