Анна Долгарева | Стихи

Небо на землю течёт клубками тумана с запахом затхлого ладана. Когда-то умрет мой кот, и я буду жалеть, что мало его гладила. А я не умру никогда, смерть моя непредставима, я вечный ребенок, я древнее развалин Рима, мне невероятно жалко всех, кто покинет меня на исходе дней. Я не научилась оплачивать коммуналку и верить в реальности смерти своей. Когда умрет мой отец, я буду жалеть, что звонила редко и мало. Теплое солнце по олеандрам сползало, когда из Ялты мы с мамой в девяносто седьмом кричали в трубку ему по межгороду. Все это кажется желтым сном, фантазией, что рассыпается, если к ней приглядеться. Я уже почти не помню свое детство. Смерть, не тронь моего кота, и не тронь моего отца. А меня попробуй, я вывернусь все равно. я уже почти не помню черт своего лица, я не знаю, кто желтыми пальцами скребется в мое окно. Анна Долгарева. Подписаться 2026 ph Евгений Колков/Open Foto

Небо на землю течёт клубками тумана с запахом затхлого ладана. Когда-то умрет мой кот, и я буду жалеть, что мало его гладила. А я не умру никогда, смерть моя непредставима, я вечный ребенок, я древнее развалин Рима, мне невероятно жалко всех, кто покинет меня на исходе дней. Я не научилась оплачивать коммуналку и верить в реальности смерти своей. Когда умрет мой отец, я буду жалеть, что звонила редко и мало. Теплое солнце по олеандрам сползало, когда из Ялты мы с мамой в девяносто седьмом кричали в трубку ему по межгороду. Все это кажется желтым сном, фантазией, что рассыпается, если к ней приглядеться. Я уже почти не помню свое детство. Смерть, не тронь моего кота, и не тронь моего отца. А меня попробуй, я вывернусь все равно. я уже почти не помню черт своего лица, я не знаю, кто желтыми пальцами скребется в мое окно. Анна Долгарева. Подписаться 2026 ph Евгений Колков/Open Photo

Человек сказал: «Я потом доем», но кастрюля супа стоит на плите, и стоит девять дней, и спокойно ждет, бестревожно она ждет, у нее-то нет никаких проблем, просто киснет - бездумная - в темноте, а тревожно ждёт его жёлтый кот и еще полосатый кот. Потому что ходил человек во двор, насыпал им в миску дешевый корм, наливал им в миску сырой воды, очень вкусной сырой воды. Почему же нет его до сих пор, может, он возвращается с неба пешком, может, он забыл, где его следы на слоях небесной слюды. Выключатель пылью слегка покрыт, не пугайся, тот, кто в шкафу, не съест, в темноте отчетливей ПВО, и бесстрастен голос его. Бездыханного воздуха монолит, облетевший чубушник, пустой подъезд. Ничего красивого в этом нет, извини, я включаю свет. Анна Долгарева. Подписаться

*** Хлеб был разрезан, но не до конца, пакет на луже, что на дне воронки скопилась, плыл, дрожа, как перепонка. Зачем я это помню, а лица на старом фото на стене не помню? Воспоминанья — перекати-поле... А завтра воскресенье. И представим, что это Воскресение - и петел споет, и станет здесь живым совсем и серый хлеб, что превратился в камень, и человек, что превратился в пепел, и пепел, торжествующий над всем. Мы ничего, конечно, не исправим, принарядилась белая береза, как девка белая, в холодный белый саван, ну и к чему тут слезы. Прости меня, история, прости за это горькое, за это человечье, как полувспомненное детское увечье, как жар в горсти... Подписаться: Анна Долгарева | Стихи

МАМАЕВ КУРГАН ... Высота сто два, Высота сто два. Пулей пробиты у лейтенанта Каска и голова. Смерть ближе любимой женщины, Стоит выйти из блиндажа. Земля, траншеями перекрытая, По цвету как ржа, Осколками начиненная, Как яблоками пирог. Ближе любимой женщины - Бог. Это - отсутствие исхода. Это и есть исход. Не существует «назад» - Только вперед. ... Артиллерия Эту землю перекопала. Тут теперь больше, чем глины, - Умершего металла. Вытирают лица, От копоти черные Сироты Родины, Заведомо обреченные. Низко сползает Небо осеннее. Вермахт Готовится Идти В наступление. И тут - После смерти с неба, Бомбардировки И артналета В контратаку встает пехота. ... Он вырастает Прямо из русской земли, Тот, Кого убивали, Но убить не могли. Из крови и плоти, Из костей и мяса, Стоящий под огневой массой, Смертию смерть поправший, Разрушивший ад, Родину заслоняющий русский солдат. ... Обороняя Последние сотни метров Стоят они Под железным ветром. Насквозь пробит Комсомольский билет, Но за Волгой Для нас Земли Нет. Вросшие в стены Полуживого города, Крик «За Родину» Выхаркивающие горлом, Грешные, Смертные, Они ее отстоят. И отступит, и устрашится ад. ... Там, где навек похоронен Русский солдат, Лет Спустя Пятьдесят На развалах страны проданной Пишет женщина: «За нашу советскую Родину». Буквы смывают, А они проступают вновь. Из-под белой краски Сочится солдатская кровь. В эпоху свободного рынка, Джинсов, Валюты В этих словах - Все то же, страшное, лютое, Что не дало врагу Пересечь черту, Что отстояло Сто вторую Обессмертившуюся Высоту. Подписаться: Анна Долгарева | Стихи

Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе: нет никакого разложения с гнилостным вкусом, нет внутри человека угасания никакого, а только мороженое на площади на руках у папы, запах травы да горячей железной подковы, березовые сережки, еловые лапы, только вот это мы носим в себе, Юра, смотри, я по небу рассыпал красные звезды, швырнул от Калининграда и до Амура, исключительно для радости, Юра, ты же всегда понимал, как все это просто. Мы с тобой, Юра, потому-то здесь и болтаем о том, что спрятано у человека внутри. Никакого секрета у этого, никаких тайн, прямо как вернешься – так всем сразу и говори, что не смерть, а яблонев цвет у человека в дыхании, что человек – это дух небесный, а не шакалий, так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо. И еще, когда будешь падать – не бойся падать. Анна Долгарева. Стихи. Подписаться. Второй канал в MAX Зеркало ВКонтакте

А воздух жаркий, и липкий, и так его мало. Пропустите, говорит, пропустите, я Его мама, но ее, конечно, не пропускают, ад хохочет, трясется, и зубы скалит, торжествует. А она говорит: дайте мне хоть ручку Его неживую, подержать за ручку, как в детстве, я же мама, куда мне деться. Вот она стоит, смерть перед ней, в глаза ей смеется, Пасть у смерти вонючая, зрачки-колодцы, Смерть идет по земле, истирает гранит и крошит, А она отвечает: Маленький мой, хороший, Ты уж там, где ты есть, победи, пожалуйста, эту дрянь. Ты вот ради этого, пожалуйста, встань, Открывай глаза свои, неживые, незрячие. И плачет, сильно-пресильно плачет. Он войдет в ее дом через три дня. Мама, скажет, мама, послушай, это и правда я, Не плачь, родная, слушай, что тебе говорят: Мама, я спустился в ад, и я победил ад, Мама, я сделал все, как ты мне сказала. Смерть, где твое жало? Анна Долгарева. Стихи. Подписаться. Второй канал в MAX Зеркало ВКонтакте

ВЗРОСЛЫХ НИКТО НЕ ЖАЛЕЕТ * месяц с человеческим лицом, что обрезано посередине, ходит над Днепром и над бойцом, тот лежит на вражьей половине, и почти случайно не добит, но лежит, курносый, обреченный, на земле весенней, влажной, черной, и глядит * туда, где восемь ему, на морозе качели, и хочется очень лизнуть, и морозно, и жарко, он в шубе тяжелой, и бледные заледенели сосульки на ней, и ещё тяжелей она, жалко, что долго до курточки лёгкой, но хочется зверски лизнуть эти сладкие, тоненькой корочкой льда покрытые, эти качели, тяжелые, веские. и кисло, и сладко, и больно, и кровь, как вода, рот наполняет, и мама его пожалеет, но больше - сейчас - никогда уже не пожалеет. * взрослых по-настоящему не жалеет никто. время, холодное, словно ящер, сухим касается ртом - полупоцелуем, полуукусом. никто из нас не жалел, что родился русским. * но помнишь домой приносил котенка а мама сказала какая гадость лишайный унеси и до вечера плакал да что ж вспоминается пусть он как будто бы вырос одноглазым здоровым котом грозою двора и любимцем ободранных кошек но кто его знает что было * не жалей ты меня, никогда не жалей, дорогая, незнакомая, страшная, самая в мире родная, не жалей, но заплачь, как старуха, заплачь надо мною, когда кончится выдох и кончится разом земное, и, как рыба зимой, я достигну песчаного дна. не жалей, не жалей, не жалей, дорогая страна. Анна Долгарева. Стихи. Подписаться. Второй канал в MAX Зеркало ВКонтакте

не буду никого из вас любить военные, бойцы и офицеры, не привяжусь я ни к кому из вас - и больше никого не хоронить (сейчас внезапная автоцитата из года, кажется, двадцать второго), уже тогда прощаться я устала, уже тогда я больше не могла. храни тебя Господь, а я не буду, я буду строить быт и покупать посуду, я буду кушать магний и омегу. кто там лежит под грязным мокрым снегом, кто там в килл-зоне, в серой полосе, кого мне провожать? да всех. да всех. нет, лучше пошлость тылового быта, чем те, кто не забыты и забыты, чем не прощать и все-таки прощаться, нет, лучше не любить, какое счастье вообще не полюбить, не потерять. я не сестра тебе. ты мне не брат. мне кажется, я все разъяла сердце и ни кусочка больше не осталось. весенний месяц светит, грязь под берцем, и цвета теста рыхлая усталость, и бледные лежат остатки снега, и черные останки человека, и небосвод затянут дымкой пегой. я не хочу жить в двадцать первом веке.

Добрые люди не должны умирать. Добрые люди не должны умирать. Добрые люди не должны умирать. Запишите это в прописи и в тетрадь для младших начальных. Добрые люди всегда немного печальны, и поэтому их исчезающе мало. Нельзя, чтобы их совсем не существовало. Запретите, пожалуйста, на межгосударственном уровне. Нельзя, чтобы добрые люди все умерли. Умные ладно. Верные ладно. Нужные ладно. Добрые пусть переселяются в Неверляндию, Никогданлию. Пусть их обходят неизбирательные ракеты, пьяные водилы, онкология, взрыв газового баллона, пусть у них соберут анкеты для Гааги, Роскомнадзора, святого Пантелеймона. Я это все говорю как человек, абсолютно злой, мне они кажутся такими беспомощными в жизни этой земной, мне они кажутся бесполезными, я меряю все полезностью, мне кажется, они никого не оттащат в итоге от бездны. Просто пусть они не умирают, какого хрена, эти странные добрые люди, охрана отмена, эти бессмысленные, васильковые, а они все равно умирают, ну вот какого. Анна Долгарева. Стихи. Подписаться. Второй канал в MAX Зеркало ВКонтакте

4 марта 1990 года умер Василий Филиппович Маргелов, филигранно, я бы сказала, своевременно, не дожив до дивного нового мира. *** Генерал Василий Филиппович Маргелов, Командующий ВДВ, Уверен в успехе проекта, Называемого "боевая машина десанта". Это многотонный железный гроб на колёсиках, С живыми розовыми человеками внутри, Который предполагается выбрасывать с самолёта, С высоты сотен и тысяч метров. Генерал Василий Филиппович Маргелов, Командующий ВДВ, Выбирает для испытаний младшего сына Сашу. И, пока самолёт с Александром Маргеловым набирает высоту, Василий Филиппович курит Беломорину за беломориной, Смотрит в небо. Позже журналисты напишут, Что он приберег для себя пистолет с одним патроном. Это неправда. Чем выше, тем холоднее. Боевая машина десанта, Содержащая Маргелова Александра, Промерзает до кишок. Скоро заброска. Когда холодно, не растают твои крылья. Не растают твои крылья, Скрепленные воском. Тысячелетия Мы жили со знанием, что Икар упал. Поднявшись выше человеческого закона. Беломорину за беломориной курит Дедал Посреди Тульского полигона. Как нам жить в мире, где Икар выжил? Как нам жить в мире, где Икар долетел? Нет ещё этого мира, никто его не рисовал.

Знаю, чем заманить вас в МАХ: собрала там подборку своих котостихов разных лет. Причем аж в один пост не поместились 😱 Не отписывайтесь от меня за МАХ, пожалуйста! У меня новая игрушка, я в нее играюсь.

СТРАХ ТЕМНОЙ ВОДЫ * Я всегда так боялась воды незнакомой, этих темных озер, их неведомой сверхглубины, отзвук синего леса ложится чаконой, затихающей до весны. Я коснусь обнаженной стопою темного ила, и вода, ледяная вода, прикасается к телу, я забыла уже, я забыла уже, я забыла, как любила тебя, как любила тебя, как хотела. * Эти клочья, эти неясно-белые клочья обессилевшего тумана, что умер ночью, эти медные листья глухие. Были я и ты и бездна болот ленинградских, высоты над непролазными топями, Окропиши мя иссопом, и очищуся, но это не точно. Я не умею договорить до точки. Речь моя неокончательна, незавершённа, я - человек, тишины лишённый и поэтому боящийся тишины. Происходит звук, которого мы лишены в жизни обыденной, и поэтому он страшен, что-то вроде в воздухе красного сгустка, что-то вроде хвои опавшей хрусткой под шагом неровным нашим. * Из-за растаявшего сугроба целится мертвый финский снайпер, нет для него ни креста, ни гроба, ни псалма протестантского в терийокской кирхе, ни камланья шаманского, ни чернил на бирке. * Свет еле слышный неяркий, озеро по-здешнему ярви, листья на его дне составляют археологический слой, помнящий сережки берез по весне, трупы бабочек, умерших осенью и сухой перечень мелких смертей, их никуда не поместишь, поскольку в ней (смерти) помещаются мириады судеб листьев и насекомых. Сделаем вид, как будто мы незнакомы со смертью, и не существует ада. * Не существует ада. Не существует. Это я сую в темноту - живую - себя - в толщу воды и ила, что поглотила лет мои тридцать семь, - и развал, и путч, и дефолт, и воздух остр и колюч, и листья лежат на дне, и бабочки тоже на дне, и тягучий медленный перегной. Темная вода отогреется по весне, но не станет живой. * Это мертвые женщины ходят по стылой воде, позади исчезают светящиеся следы, потому что кто в воду ушел, тот отныне нигде, потому что не тронь ленинградской осенней воды, у нее же в озёрах отсутствует дно. Оттого ли боялась с рождения темную воду, так боятся из клетки шагнуть на свободу, потому что немыслим иной способ существованья, и тлеет неярко вода, и у бабочки крылья плывут в набежавшей волне, и карельская ведьма поет, и ползут холода, нет ни смерти, ни ада, лишь листья, лишь листья на дне.

ЭЛЕГИЯ Под Александровской колонной мы пили виски на Дворцовой, а мир катился по наклонной, но Александра взгляд суровый и сонм субботних пешеходов нам не особо и мешали. Мы что-то только предвкушали, и в том была еще свобода, и в ней не все ещё понятно, но в ней уже зачато действо. Бродили до Адмиралтейства, по набережной и обратно. И ни войны, и ни заразы, еще не налилась рябина. Всегда любила сероглазых, как небо севера любила. Я вспоминаю, но не слышу, как голос тает в абсолюте. Не вознестись главою выше, мы очень маленькие люди, мы только точки на Дворцовой, слабы и бесконечно тленны. Лишь поцелуя вкус свинцовый и этот август довоенный.

МЯСНОЙ АНАЛОГОВЫЙ ЧЕЛОВЕК * Ни на день я не повзрослела с того дня, когда на автобус села и пересекла границу с непризнанным государственным образованием. В тот военный год не жали пшеницу. В небо обетованное уходили мои ровесники с шевронами с Че Геварой, с очками, перемотанными изолентой, белый туман лежит над рекой Летой, белый туман всегда над рекой Летой. Богородица никогда не выглядит старой. * Подбрасывает машину на ржавом насте, солнце уходит за обломанные деревья, автомобиль летит по мертвым деревням. Пусть нам расскажут в модном подкасте, как нам теперь быть и куда ж нам плыть, как дышать маткой и верно по-волчьи выть. * застряла на блокпосту и теперь набираю текст всю эту войну я делаю текстом и тебя по левую руку сидящего от меня зависшего между живыми и мертвыми смирившегося с собственной смертью веселого бородатого хипстера на довоенных фото хромающего на раненую левую ногу чисто выбритого и очень бледного обронившего: «Подольше бы не приходила весна, еще рано, еще слишком рано, я ещё ничего не успел» я превращаю тебя в знаки символы буквы в цифровое бессмертие. * Фотографирую у блиндажа сплетение веток, фотографирую согнувший дерево ветер, фотографирую мясного аналогового человека, плохо прижившегося в двадцать первом веке. Это ты, это я, это он, первопроходец, конкистадор, творения первобытный бульон, строитель БАМа, полярник Амундсена, герильеро, корм для ворон. «Но «Яблочко» песню играл эскадрон смычками страданий на скрипке времен...» * Степь, белая, словно невеста-смерть, зубы обломанные терриконов скалит. Что там на блокпосту, почему нас не пропускают. Остывает ночь, сегодня до минус пятнадцати. Под колесами - горбатые ребра наста, по местным меркам, считай, дорога. Скоро неумолимо придет весна, как ни проси отсрочку у хмурого русского Бога, и будет она светла и страшна. * тяжко словно на плечи лег террикон плачут нефтью глаза на темных ликах икон в двадцать первом веке распадается связь времен не оставь меня РЭБ не выцели меня дрон переводя в понятное я скажу что путь уходящего легок помнишь эти пигментные пятна на запястьях хмурого русского Бога * кресты у дороги то поклонные то простые не видать пути в темно-синей февральской стыни это белая степь это чёрный сожжённый блокпост и ни связи ни звезд только свобода смертная дорога ребристая снега сияние предрассветное, гало серебристое очертания не человека но идеи человека и словно бы музыка издалека становится легка рука штурмовика и снег белее Анна Долгарева. Стихи. Подписаться. Зеркало в MAX Зеркало ВКонтакте

Дорогие друзья, если кто-то не в курсе - в Максе я есть. https://max.ru/dolgareva Дублирую туда пока что в основном стихи, заметки постараюсь тоже какие-то тащить самые интересные. Давайте не теряться.

ЧЕЛОВЕК-ДУРАК * Я говорю, и речь моя из бездны, из белого снега, перемолотого чернозема, из бабочки невесомой, слушай меня, любезный, корень «люб» я вставляю в каждое слово голоса задушенного, полуживого. (потому что я ненавижу свою любовь, я ищу для неё все меньше и меньше слов, я хотела бы ее, как кисту, вырезать, но не выразить, но не выразить, я бы хотела, чтобы зеркало отражало бескрайнее белое, неживое, и только черная точка бредёт вдалеке). Я чёрная вода под созвездием льда в мёртвой реке. * Я люблю тебя, то есть, я продолжаюсь светом, то есть, это пульсация бьющего о камни ручья, но я не хочу об этом, потому что взросление, дети, семья, - это все не я. Тахикардически бьется о камни вода. Я не вырасту никогда. * В кардиологии, в палате со старухами лежа, я поняла, что я стану старой. Но пока я люблю тебя - я не стала. Чувствуешь? - это встают волоски на коже от жути смертности, от смертной жути. Я бросаю свой текст в зрительный зал - жуйте, все равно не поймёте. Я пламя, еще не рожденное в миномёте. Меня вёз автостопом водила-самоубийца, меня любили миллионеры и нищеброды, все, что мне выдано, - это целый космос свободы, но не дано воплотиться. * Так вот, о любви я не буду, - моя любовь существует в форме инкапсулированной, я специально ее изолировала, чтобы дышать, но слов мне без нее чудовищно не хватает, и я выпускаю ее, и тает внутри меня токсичное вещество, что суть поэзии составляет, и я становлюсь нетрезвая, бледная, голая. Кстати, коллеги, смотрите, - смешная рифма глагольная. * Ты же знаешь, у нас ничего не получится, я человек-редфлаг, человек-дурак. Через мёртвый тополь рвутся багровые лучики, - прорезь в облаках, похожая на пятак, выпускает это красное и живое. И сама я тоже красное и живое. И внутри у нас тоже красное и живое. А иначе-то как. * Посреди страны, войной перемолотой, кричит моя тридцатисемилетняя перемолодость, eto ya существую в исключительно нестабильной форме, eto ya жду поезда на платформе, и подходит электричка из девяностых, и проводник обнажает гниющий череп, eto ya перепрыгиваю через перила черного воздуха, выходя под жгучий удар норд-оста. * Эти сидения деревянные, это окно запотевшее, утро раннее, марь туманная, бомж, на скамейке спящий, это детство мое пропащее, это то, куда я ухожу, как под лед, когда вскрываю капсулу эту в сердце. Солнце тает за новостройкой, как будто сердится. Меня ненавидят чиновники, но любит народ. * Не определить широту, где найдешь последний блокпост. Ты стоишь на Крымском мосту, я взойду на Калинов мост (*). Это чёрный срез бытия и лампада пеплом чадит. Это я ли, нет же, не я, это белый снег, чёрный скит. * Белый снег бесконечный, две черные точки на нем, наливается небо сухим воспаленным огнем, это белый России простор, это мы или нет, я не знаю, вокруг только яркий пронзительный свет. (* Все надо объяснять, так что я объясню. В моей юности была такая песня Игоря Николаева: «Ты стоишь на Крымском мосту, я взойду на Аничков мост». А про Калинов (ударение на первый слог) мост сами погуглите, не маленькие).

я Ксения, а значит я Андрей могилы нет и нет тебя в могиле живи, ходи под солнцем и старей нет смерти, нет ее червей и гнили я буду ты, я буду человек дитя Господне, розовые щеки и этот грязный петербургский снег и свет вечерний от небес высоких я Ксения, Андрей, ворон сумбур и смерти нет, и не было могилы и я иду, иду сквозь Петербург по Ленинграду, Господи помилуй 06.02.2022 Сегодня день памяти святой блаженной Ксении Петербургской. Анна Долгарева. Стихи. Подписаться.

Теперь такую кофту зовут лонгслив. Я купила ее в четырнадцатом году. Ее помнят мои друзья - ну те, кто пока что жив. Я иду через бледный свет, я иду, иду, - тогда я была красива, худа, молода, я смотрю на себя из-под толщи седого льда, кажется, еще не было тогда у меня кота. Я не помню, сколько живет внутри у меня пустота. Написала, потом вычеркнула, потом вернула. Это было до того, как мой друг заглянул в дуло. Здравствуйте, уважаемые коллеги. Я всегда избегала слова «я» в тексте. Но сейчас, когда я теряюсь в съевшем Москву снеге, когда я существую только с кем-нибудь вместе, а вместе уже не с кем, мои друзья перемолоты под Донецком, все, кто рожден в моем позднесоветском едвабытии, - белая порошь нас заметает, и так вот, я о кофте - то бишь, о лонгсливе. В компоте из мертвой деревни плавают кислые сливы, никогда они не дозревали. Может быть, помнит Саша Пелевин, но, впрочем, едва ли, я надевала ее - на выход - ну то есть, редко. тогда дорогие кофты надевали для фото (вокруг виньетка), или чтобы нравиться - для кого-то. И вот, она обнимает меня за плечи. И вот, прошло двенадцать лет, но не легче думать, что я ее недостойна. Не кончилась та война, но случились новые войны. В белом лесу лишь следочек тетеревиный. Как же я была не то что счастлива, но невинна. ____ На фото я январе 2022 в той самой кофте. _ Это я вписалась в #интерактив Редакции Андрея Войнова. Сразу со вторника, узнала только в понедельник вечером.

Родина моя, Отвоеванная, Выпрошенная, Под стягом с ликом Христа. Это не смерть - это из почки выброшена Стрелка листа. Это Идут в наступленье Твои двухсотые. Смерти нет. Поднимается над штурмуемыми высотами Алый рассвет. Родина моя, Стоящая на костях, Голова Адама - Над БТРом стяг. Читается, скомканное от ветра: "Чаю воскресения мертвых". Черные ветви Над блиндажом лохматятся. Твой Бог умирает Каждую Страстную Пятницу И воскресает каждое Светлое Воскресенье. Время катится каруселью. Родина моя, Тебя оправдали, отвоевали Те, Кого "химерами" завалило в подвале, Те, кто поймал свой "ВОГ", Те, кого любит Бог. Время - неприкаянная вода. Два километра на запад пройдено. Только мертвые правы всегда. Это твой последний резерв, Родина. Подписаться: Анна Долгарева | Стихи