σκιᾶς ὄναρ / сон тени

Some say the world will end in fire, Some say in ice. From what I’ve tasted of desire I hold with those who favor fire. But if it had to perish twice, I think I know enough of hate To say that for destruction ice Is also great And would suffice.

Иной хоронит мир в огне, Иной — во льду. Я жизни пыл вкусил вполне И умереть хочу в огне. Но если дважды в мир приду, И если вновь погибнет он, Припомню я тогда вражду, Решив, что в гибели во льду Есть свой резон. Перевод Г. Цеплакова

Когда я вышел из тюрьмы — ибо кто-то вмешался и уплатил налог, — я не заметил тех перемен в окружающем, какие видел заключенный, входивший сюда юношей, а выходивший дряхлым седым старцем; и все же что-то для меня изменилось — город, штат и страна — больше, чем могло бы измениться просто от времени. Я яснее увидел штат, в котором живу. Я увидел, насколько можно полагаться на соседские и дружеские чувства людей, среди которых я живу; увидел, что дружба их — только до черного дня; что они не расположены поступать по справедливости; что их предрассудки и суеверия делают их таким же чуждым мне племенем, как китайцы и малайцы; что ради человечности они не согласны рисковать ничем, даже имуществом; что не так уж они великодушны, чтобы не поступать с вором так же, как он с ними, и надеются спасти свои души соблюдением некоторых внешних правил, несколькими молитвами и тем, что иногда идут прямым, хотя и бесполезным путем. Быть может, я сужу своих ближних чересчур строго; ведь многие из них, мне кажется, не знают, что в их городе есть такое учреждение, как тюрьма. В нашем селе был прежде обычай приветствовать должников, вышедших из тюрьмы, растопыривая перед глазами пальцы наподобие тюремной решетки. Мои соседи не делали этого приветственного жеста, но смотрели на меня, а потом друг на друга так, словно я вернулся после долгих странствий. Меня посадили в тюрьму, когда я шел к башмачнику взять из починки башмак. На следующее утро, когда меня выпустили, я докончил начатое дело, надел починенный башмак и присоединился к компании, отправлявшейся за черникой и поджидавшей меня как своего предводителя; через полчаса — лошадь была быстро запряжена — я был уже посреди черничника, на одном из самых высоких наших холмов, в двух милях от города, и совершенно потерял из виду государство.

В «Уроках горя» — крайне смелом переводе трагедий Еврипида — Энн Карсон пишет: «Почему трагедия существует? Потому что ты полон гнева. Почему ты полон гнева? Потому что ты полон горя». Всё так и есть. Антигона в гневе, поскольку она полна горя за своего брата Полиника, которому отказал в погребении правитель города Креон. Клитемнестра в гневе на Агамемнона, поскольку горюет по своей дочери Ифигении, забитой, как жеребёнок, чтобы попутный ветер наполнил паруса греческих кораблей на пути в Трою. Гекуба преисполняется гневом из-за убийства своей дочери Поликсены — чтобы следом обнаружить, что и все остальные её дети убиты. Горю Гекубы нет предела. После смерти, говорят ей, она будет превращена в собаку. Мы могли бы добавить следующий вопрос к списку Карсон. Если трагедия — это гнев, который рождается из горя, почему же тогда мы полны горя? Потому что мы полны войны, потому что были убиты люди. Трагедию можно было бы определить как горький гнев, проистекающий из войны.

The phenomenon of transference—how we all invent each other according to early blueprints—was Freud’s most original and radical discovery. The idea of infant sexuality and of the Oedipus complex can be accepted with a good deal more equanimity than the idea that the most precious and inviolate of entities—personal relations—is actually a messy jangle of misapprehensions, at best an uneasy truce between powerful solitary fantasy systems. Even (or especially) romantic love is fundamentally solitary, and has at its core a profound impersonality. The concept of transference at once destroys faith in personal relations and explains why they are tragic: we cannot know each other. We must grope around for each other through a dense thicket of absent others. We cannot see each other plain. A horrible kind of predestination hovers over each new attachment we form. “Only connect,” E. M. Forster proposed. “Only we can’t,” the psychoanalyst knows.