Facultative.Archi

Фрида Эскобедо родилась в 1979 году в Мехико, в семье врача и ученой-демографа, училась в Universidad Iberoamericana и получила диплом архитектора-урбаниста в 2003 году. Сразу после учебы вошла в практику: в 2003 году вместе с Алехандро Аларконом открыла Perro Rojo, в 2006 году основала собственную мастерскую Frida Escobedo Taller de Arquitectura. В 2010–2012 годах продолжила учебу в Гарварде. Ее подход обычно описывают как работу на стыке архитектуры, искусства и социальных аспектов пространства. Она стремится делать не «законченную форму», которая не меняется, а среду, которая развивается во времени: стареет, коллекционирует следы использования, зависит от света и погоды. Один из ее главных приемов — celosía, традиционная мексиканская «дышащая» стенка-экран. Эскобедо использует ее, чтобы управлять проницаемостью: пропускать воздух, свет и взгляды, но сохранять чувство защищенности. Для этого она берет простые модульные материалы — шлакоблоки, цементную плитку, кирпич — и собирает из них сложные поверхности с разной степенью прозрачности. Этот прием она связывает и с социальной темой: как разные группы людей делят общее пространство и вынуждены договариваться. Ранний проект — El Eco Pavilion (2010). Он был построен как модульное «поле» из шлакоблоков, которые посетители могли передвигать и перестраивать. Важной частью замысла становились не стены сами по себе, а необходимость согласовывать действия с другими. Так появляется ее понятие «социального времени»: пространство меняется не по календарю, а по тому, как сообщество им пользуется. Международный поворот связан с павильоном Серпентайн 2018 года в Лондоне. Здесь Эскобедо спроектировала двор, собранный из двух прямоугольных объемов под углом. Для оболочки использовали британскую цементную кровельную плитку, сложенную в celosía, а снизу кровлю сделали зеркальной. Свет, тень и отражения стали такими же рабочими элементами, как стены и пол. Параллельно Эскобедо развивает свою теорию — в студиях, которые она вела в Гарварде и в Колумбийском, в книге-эссе — Domestic Orbits (2019). Здесь ее тоже интересуют отношения архитектуры и быта. Например, то, как архитектура «скрывает» домашний труд, делает его «невидимым». Она разбирает приемы такого сокрытия: встраивание служебных зон внутрь дома, вынос жилья работников в отдельные неприметные корпуса, исчезновение этих помещений из опубликованных чертежей. Эту критику архитектуры она переносит в практику, например в прототипы социального жилья, где кухню делают центральным общим местом. #практика #сообщество

Тем временем, сразу две институции США отметили уже хорошо известную мексиканскую архитекторку Фриду Эскобедо: музей дизайна Cooper Hewitt вручил ей National Design Awards, а American Institute of Architects (AIA) включил Эскобедо в число Honorary Fellows — специальная категория для иностранцев, почетное членство в AIA «за заслуги». National Design Awards существуют с 2000 года, победителей выбирает междисциплинарное жюри. В 2026 году его возглавил Арик Чен — когда-то куратор архитектурной части M+, потом директор нидерландского центра архитектуры и дизайна Nieuwe Instituut, а сейчас — глава Zaha Hadid Foundation. Награду получают дизайнеры в разных сферах: интерьер, мода, ландшафт, графика, полный список можно посмотреть на сайте. В комментариях жюри про Frida Escobedo Studio отмечено, что бюро работает на стыке архитектуры, искусства и исследований; а главная тема их творчества — «забытые особенности» — простые формы и решения, которые помогают выявлять увидеть, как устроено пространство обычной жизни. Среди заметных работ — павильон галереи Серпентайн в Лондоне (2018), первый после Захи Хадид, спроектированный женщиной, к тому же, и самым молодым архитектором в истории павильонов галереи. Из недавних и еще незавершенных проектов — в 2022 году Эскобедо стала ведущим архитектором нового крыла Метрополитен-музея, в паре с бюро Moreau Kusunoki они занимаются реконструкцией Центра Помпиду (должна завершиться в 2030 году), недавно Эскобедо взялась за проект штаб-квартиры Министерства иностранных дел Катара в Дохе. Одновременно Американский институт архитекторов (AIA) обновил состав своего College of Fellows — самая «почетная» форма членства в этой организации, включив в нее 11 международных honorary fellows. В качестве критерия для выбора указывается влияние, которое эти практики оказывают на профессию за пределами своего локального контекста. В списке много замечательных архитекторов, не только Фрида Эскобедо, но и Ма Яньсун из MAD Architects, Минсук Чо из Mass Studies, британский архитектор, специализирующийся на теме жилой архитектуры Алекс Эли, куратор последней Венецианской биеннале архитектуры Карло Ратти, автор всеми любимого круглого детского сада Такахару Тезука, и другие. #практика #сообщество

1) Фрида Эскобедо; 2) Выставка, посвященная Лине Бо Барди; 3-5) Частный дом; 6-8) Галерея Galerie Nordenhake Mexico; 9-10) Павильон Серпентайн, Лондон (2018). #практика #сообщество

Но, все-таки, почему именно статья Маклеод? Она не просто интересная, но и полезная: я взялся за нее из-за курса «Деконструктивистский поворот», который начинается на следующей неделе. Курс посвящен авангардной архитектуре 1970–80-х, той самой, о которой пишет Маклеод, и что отдельно важно — во многом наследует ее метод. Нельзя понять архитектурное явление, если только опираться на форму: нужно разбирать идеологию самих архитекторов, философов, на которых они опирались (часто, весьма произвольно их интерпретируя), учитывать политический контекст, даже динамику строительного рынка, роль институций — архитектурных школ, музеев, журналов. При этом, наблюдается такой парадокс. Сами архитектурные формы очень несамостоятельны, они возникают на пересечении разных сил и влияний. Но, возникнув, формы — в данном случае, деконструктивистской архитектуры — сами начинают быть той силой, которая способна на кого-то или на что-то повлиять. И, действительно, кто не знает теперь, что такое музейная архитектура «в духе» Даниэля Либескинда? Разве текучие линии, вдохновленные Захой Хадид, не в каждом третьем студенческом портфолио? Кто не скажет, глядя на здания Coop Himmelblau или Фрэнка Гери, что это «что-то современное»? Так авангард становится культурным ландшафтом, точкой отсчета, профессиональной системой координат, без которой уже трудно обходиться. Собственно, критика — это и есть попытка понять, на чем стоят вещи, которые, казалось бы, прекрасно стоят сами по себе, на своих фундаментах. Между тем, там полно подпорок, случайностей и компромиссов. Их мы и будем искать в историях известных архитекторов: Фрэнка Гери, Захи Хадид, Питера Айзенмана, Бернара Чуми, Даниэля Либескинда и бюро Coop Himmelblau. Подробная программа: https://www.facultative.archi/deconstructivism Присоединиться к курсу: https://facultativearchi.timepad.ru/event/3837854/ Начинам во вторник, 3 марта. #курс #деконструктивизм

1) Фрэнк Гери, Museum of Pop Culture, Сиэттл (2000); 2) Фрэнк Гери и Филип Джонсон на открытии музея Гуггенхайма в Бильбао (1997); 3) Питер Айзенман, Max Reinhardt Haus, Берлин (1992); 4) Бернар Чуми, архитектурная школа Ecole d'architecture de la ville & des territoires à Marne-la-Vallée, Марн-ля-Вале (1999); 5–6) Факс от Патрика Шумахера и Захи Хадид, схема монтажа башни Татлина внутри музея Гуггенхайма в Нью-Йорке, выставка The Great Utopia: The Russian and Soviet Avant-Garde (1992); 7) Coop Himmelblau, киноцентр, Дрезден (1998); 8) Даниэль Либескинд, Royal Ontario Museum, Торонто (2007); 9) Некоторые участники выставки Deconstructivist Architecture в MoMA: Бернар Чуми, Хельмут Свичинский, Вольф Прикс, Даниэль Либескинд, Рем Колхаас, Заха Хадид, куратор Марк Уигли (1988). #курс #деконструктивизм

Мэри Маклеод, Архитектура и политика в эпоху Рейгана: от постмодернизма к деконструктивизму (Assemblage, no. 8, 1989)

«Архитектура постмодернизма — это архитектура рейганизма» — среди левых архитекторов и критиков подобные заявления стали общим местом. Псевдоисторическая ностальгия, сфабрикованные традиции, заигрывание с клиентами-нуворишами, популистская риторика, которая в то же время звучит скорее патерналистски, чем демократично, отказ от какой-либо социальной программы — кажется, что все эти архитектурные явления каким-то образом связаны с консервативным поворотом в американской политике… Поиск взаимосвязи между стилем и идеологией — всегда трудная задача. Но в случае постмодернизма проблема усугубляется: во-первых, путаницей в понимании того, что такое постмодернизм, и, во-вторых, постоянно ускоряющимся циклом потребления, который, кажется, приводит к все более частой смене политических смыслов. А это заставляет обратиться к фундаментальным вопросам о природе политической власти архитектуры».

#критика #деконструктивизм

Многие наблюдения Маклеод были использованы другими исследователями в статьях и книгах, причем, не только посвященных американской архитектуре, но и архитектурной динамике конца XX века в других странах: Китае, Турции, Малазии. Это говорит о том, что Маклеод удалось не только зафиксировать ситуацию, но и предложить модель. Критика часто понимается как короткое, хлесткое высказывание «на злобу дня», которое будто бы одним ударом вскрывает глубокий процесс. Такое действительно бывает, но почти никогда не возникает из воздуха. За точной критической формулировкой обычно стоит долгий сбор материала, проверка связей между фактами и настройка языка так, чтобы он не подменял анализ эффектной позицией. Эссе Мэри Маклеод — пример именно такой работы. Маклеод постоянно сводит вместе разные типы информации. Она использует политико-экономические факты, наблюдения за рынком и профессией, а также анализ дискурса, рекламу, журнальные обложки, внутри-профессиональные шутки и жаргон. Текст выстраивает баланс между «теорией» — не только знакомством с концепциями, но и самыми разными интерпретациями, с текстами других критиков, и практикой — отслеживанием конкурсов, проектов, высказываний, прессы и так далее. Это делает ее эссе глубоким — потому что оно отвечает на конкретную ситуацию и дает ей перспективу, и фундаментальным — потому что оно сохраняет для истории нюансы ситуации, и читатель чувствует, что ничто не проходит бесследно (даже то, что хотелось бы забыть). Поэтому эссе полезно прочитать и как метод. Маклеод показывает, как писать об архитектуре так, чтобы одновременно учитывать стиль, институции, экономику и медиа. И как удерживаться от слишком простых параллелей между эстетикой и политикой. Для критического письма как раз-таки важно не сформулировать одну мысль, даже если она захватит воображение читателя, не выбирать один уровень объяснения, а сводить несколько мыслей и уровней в одной конструкции, показывая связи между разными контекстами. Это дает читателю не готовый ответ — эти плохие, а те хорошие, делай так, а так не делай — а инструмент для (само)анализа. #критика #чтение

Как связаны архитектура и политика? Вновь и вновь мы возвращаемся к этому вопросу в Facultative. Это не случайно, ведь одна из целей проекта — описать положение архитектуры в социальных, экономических, политических системах, и таким образом, дать возможность архитектору сделать свой выбор более внимательно и осознанно. Но об отношениях архитектуры и политики на русском языке было написано не так много, и даже не так много переведено. С переводами книг ситуация понемногу исправляется благодаря нескольким издательствам. А вот что касается перевода статей, то тут, пожалуй, стало хуже — ведь закрылся Проект International, в котором много лет выходили переводы и статей, и фрагментов книг — благодаря редактору теоретического раздела, философу и архитектору Сергею Ситару. Это одна из причин, по которой в канале Facultative так много про чтение. Много статей свежих, но иногда важно возвращаться и к классике, тем более, если предстоит курс, который посвящен теме деконструктивизма. Так думал я, открывая статью Мэри Маклеод Architecture and Politics in the Reagan Era: From Postmodernism to Deconstructivism, вышедшую в 1989 году. И вот — готово, несколько недель, статья пополнила раздел Commentarii на сайте Facultative. Почему именно этот текст, что в нем такого особенного? Статья вышла в феврале 1989 года в журнале Assemblage, главном издании американской архитектурной теории и критики того времени. Маклеод анализирует ситуацию 1970–1980-х: как сперва постмодернисты сформировались вокруг критики модернизма, а потом деконструктивисты — на том, что не хотели быть как постмодернисты. Казалось бы, между ними так мало общего! Но Маклеод обнаруживает одну общую особенность: нежелание архитекторов, которые вышли на сцену в 1970-х, заниматься политикой, их стойкое убеждение, что архитектура не может ни на что повлиять в реальном мире. Остается только форма, концепция архитектуры как языка, одна или другая — здесь -измы занимают диаметрально противоположные позиции. Но чтобы прийти к своим выводам, она должна проделать непростую работу. Текст отталкивается от общей концепции политического влияния архитектуры, ведет к моменту формирования постмодернистской идеологии, разбирает главные постмодернистские темы (архитектура как язык, обращение к истории, к массовой культуре и т.д.), показывая, что одним из главных качеств движения стала аполитичность и способность подстраиваться под рынок. В обмен на это архитекторы становится звездами. Переход к деконструктивизму Маклеод описывает как реакцию на постмодернизм, но не как разрыв с его ключевым тезисом об архитектуре как системе значений. Увлечение сложными формами и философскими идеями ведет к тому, что деконструктивизм оказывается еще дальше от политики, чем предшествовавший ему постмодернизм. Рынок, предсказывает она (и глядя на развитие практики и Гери, и Хадид, и Coop Himmelblau — предсказывает правильно), ассимилирует и такую «сложную» архитектуру. В интервью, которое вышло в 2021 году в журнале Footprint, Маклеод говорит, что процесс коммерциализации с тех пор нисколько не замедлился: «Сегодня архитектура переживает момент безудержной эклектики — необрутализм, неопостмодернизм, неоавангард и так далее; это культура, где “всё дозволено”… Кажется, будто с 1980-х коммерциализация выросла в геометрической прогрессии. Оглядываясь назад, события эпохи Рейгана выглядят почти безобидными по сравнению с тем, что происходит сейчас, но когда я писала это эссе, я не могла себе представить, что все может стать еще хуже». #чтение #деконструктивизм

Некоторые проекты и события, которые упоминаются в тексте «Архитектура и политика в эпоху Рейгана: от постмодернизма к деконструктивизму»: 1) Журнал Time с Филипом Джонсоном и макетом его небоскреба AT&T (1987); 2) Томас Биби, Harold Washington Library Center, Чикаго (1991); 3) Роберт Вентури, Дениз Скотт Браун, дачные домики на о-ве Нантакет (1971); 4) Чарльз Мур, временная инсталляция к Всемирной Луизианской выставке, Новый Орлеан (1982-84); 5) Майкл Грейвс, Walt Disney World Dolphin and Swan Hotel, Флорида (1988); 6) Даниэль Либескинд, IBA City Edge Competition, Берлин (1987); 7) Фрэнк Гери, Loyola Law School, Лос-Анджелес (1984); 8) Питер Айзенман, Biocenter, Франкфурт (1987). #чтение #критика

В итоге авторы формулируют шесть направлений для улучшения: 1. Зоны межпоколенческого взаимодействия. Подростки и пожилые почти не вовлечены, при этом центральные зоны площадки периодически перегружены, а периферийные — недоиспользованы. Авторы предлагают активировать края площадки, сделав там столы для игр, специальные скамейки, снаряды для фитнеса. Цель — поддержать совместное присутствие на площадке разных возрастов, но без принуждения их к контакту. 2. Разнообразная физическая активность. Инфраструктура для физической активности слишком однообразна по нагрузке; менее мобильные группы получают меньше возможностей участия. Было бы лучше сделать наполнение площадки более гибким, подходящим для детей с разными потребностями, физической подготовкой, настроением, просчитать разные маршруты движения, найти в них паузы для отдыха. 3. Комфорт и разнообразие пассивного отдыха. Пассивное времяпрепровождение составляет более четверти всей активности, но сконцентрировано в нескольких «карманах» с ограниченной эргономикой. Нужны не только лавочки, а разные микросреды: тень как часть конструкции, акустические буферы, разные типы сидений, посадок и ощущений, чтобы длительное пребывание сделать более интересным. 4. Минимизация конфликтов с обслуживанием. Обслуживание площадки составляет менее 1% наблюдаемых действий, но оно пересекается с пользовательскими потоками в пиковые периоды. Причина — пересечение маршрутов и отсутствие продуманных сервисных путей. Если бы у работников коммунальных служб были бы свои периферийные маршруты, более четкое расписание уборки, то это было бы удобнее для всех. 5. Поддержка ухода за детьми как равноправной функции. Уход за детьми сконцентрирован и при этом инфраструктурно неудобен. В частности, на больших расстояниях друг от друга иногда оказываются санузлы и умывальники, деревья с тенью (температура в Гонконге летом — до 35, зимой — не опускается ниже ноля), удобные лавочки, столики. Эти возможности было бы правильно сконцентрировать, сделать более заметными и доступными. 6. Гибкость и многофункциональность. Зоны с жестко заданным функционалом показывают меньше разнообразных действий и пересечений групп (что естественно) и меньшую длительность пребывания. Гибкие, трансформируемые зоны, зоны с открытыми сценариями, позволили бы пространству подстраиваться под смену ритмов в течение дня и под потребности разных групп пользователей. Но главное, конечно — не упираться только в одну парадигму, а также не полагаться слепо на «проверенные решения» и «лучшие практики». #город #технологии

Все мы любим хорошие игровые площадки, которые спроектированы с пониманием детской психологии и физиологии, с учетом потребностей разных возрастов, и при этом выглядят необычно. Но вот авторы исследования ‘Unpacking the ‘child-centred’ myth: creating truly inclusive playgrounds in urban spaces’, опубликованного в Journal of Urban Design, утверждают, что иногда проектировщики слишком увлекаются детьми, и при этом системно недоучитывают других постоянных пользователей игровых пространств — родителей и нянь, гуляющих горожан старшего возраста, подростков и даже персонал обслуживания. Авторы критикуют устойчивую профессиональную позицию: детская площадка проектируется так, как будто единственный «нормативный» пользователь — ребенок, а остальные роли вторичны (авторы называют это child-centred paradigm). Причину устойчивости этого подхода авторы связывают с design habit — «проектной привычкой». Под этим понимается склонность опираться на знакомые прецеденты, стандартизированные решения и «проверенные» схемы. В контексте площадок это поддерживается каталогами оборудования, осторожностью со стороны регулирующих органов, дефицитом профессиональных инструментов для работы с разнообразием пользователей. В результате воспроизводятся жесткие и узкие по функциям планировки. Исследованный в статье кейс — Tuen Mun Park Inclusive Playground в Гонконге. Это первая крупная инклюзивная площадка, возникшая в результате многолетнего процесса исследования нужд различных пользователей, спроектированная под руководством государственного ведомства и за бюджетные средства. Основной вопрос исследования можно сформулировать так: как заявленная инклюзивность работает в реальности, и какие «перекосы» возникают из-за привычки к детоцентричной логике. Для исследования авторы наблюдали за поведением посетителей площадки и фиксировали пол, возрастную группу (подростки 13–20, взрослые 21–59, пожилые 60+), положение в пространстве (стоит, сидит, движется и т.д.), тип поведения (19 категорий, включая коммуникацию, ожидание, уход за детьми, пользование телефоном, транзит и др.). Важно, что наблюдали не только детей, но и сопровождающих (родителей, нянь), пожилых, обслуживающий персонал, прохожих. Данные, собранные наблюдателями, переводили в формат GIS: площадку разделили на 10 зон, каждую запись «прикрепляли» к зоне и строили карты концентраций пользователей и графики функциональных сравнений между зонами. Это делалось, чтобы сопоставить реальное использование и заложенные в проекте гипотезы, увидеть где площадка перегружена, где используется меньше, чем ожидалось, и где запроектированные функции оказались невостребованными. Все наблюдаемые типы действий объединили в пять крупных категорий: социальные взаимодействия — 51%, досуг/развлечения — 25,58% (в основном пассивные), физическая активность — 13,79%, уход за детьми — 8,70%, обслуживание среды — 0,92%. Авторы описывают типичный сценарий: интенсивность социального и физического поведения концентрируется вокруг ядра игровых структур, а часть периферийных «поддерживающих» зон используется слабо и однообразно. #город #технологии

В итоге авторы формулируют шесть направлений для улучшения: 1. Зоны межпоколенческого взаимодействия. Подростки и пожилые почти не вовлечены, при этом центральные зоны площадки периодически перегружены, а периферийные — недоиспользованы. Авторы предлагают активировать края площадки, сделав там столы для игр, специальные скамейки, снаряды для фитнеса. Цель — поддержать совместное присутствие на площадке разных возрастов, но без принуждения их к контакту. 2. Разнообразная физическая активность. Инфраструктура для физической активности слишком однообразна по нагрузке; менее мобильные группы получают меньше возможностей участия. Было бы лучше сделать наполнение площадки более гибким, подходящим для детей с разными потребностями, физической подготовкой, настроением, просчитать разные маршруты движения, найти в них паузы для отдыха. 3. Комфорт и разнообразие пассивного отдыха. Пассивное времяпрепровождение составляет более четверти всей активности, но сконцентрировано в нескольких «карманах» с ограниченной эргономикой. Нужны не только лавочки, а разные микросреды: тень как часть конструкции, акустические буферы, разные типы сидений, посадок и ощущений, чтобы длительное пребывание сделать более интересным. 4. Минимизация конфликтов с обслуживанием. Обслуживание площадки составляет менее 1% наблюдаемых действий, но оно пересекается с пользовательскими потоками в пиковые периоды. Причина — пересечение маршрутов и отсутствие продуманных сервисных путей. Если бы у работников коммунальных служб были бы свои периферийные маршруты, более четкое расписание уборки, то это было бы удобнее для всех. 5. Поддержка ухода за детьми как равноправной функции. Уход за детьми сконцентрирован и при этом инфраструктурно неудобен. В частности, на больших расстояниях друг от друга иногда оказываются санузлы и умывальники, деревья с тенью (температура в Гонконге летом — до 35, зимой — не опускается ниже ноля), удобные лавочки, столики. Эти возможности было бы правильно сконцентрировать, сделать более заметными и доступными. 6. Гибкость и многофункциональность. Зоны с жестко заданным функционалом показывают меньше разнообразных действий и пересечений групп (что естественно) и меньшую длительность пребывания. Гибкие, трансформируемые зоны, зоны с открытыми сценариями, позволили бы пространству подстраиваться под смену ритмов в течение дня и под потребности разных групп пользователей. Но главное, конечно — не упираться только в одну парадигму, а также не полагаться слепо на «проверенные решения» и «лучшие практики». #город #технологии

1–5) Tuen Mun Park — крупный городской парк, площадью ок. 12 га, заложен он был еще в начале 1980-х; 6) Процесс соучаствующего проектирования площадки; 7) Расположение площадки; 8) Карты использования пространства; 9) Список проблемных ситуаций и возможных решений. #город #технологии

В эссе из книги, которое издательство опубликовало на своем сайте, Браун-Сарацино как раз отвечает на вопрос о том, что происходит, когда смысл термина так расширяется. Текст под названием «Как я отпустила джентрификацию» начинается с простой идеи: когда термины переходят из академической среды в массовую культуру, то их смысл часто меняется. Таких слов множество, например, ностальгия или идеология. В том что касается джентрификации Браун-Сарацино приводит самые разные способы использования слова джентрификация, включая такие анекдотические примеры как «джентрификация Burning Man» (который из нонконформистского фестиваля стал развлечением для богатых) и «джентрификации чуррос» (которые из простой еды стали деликатесом). Сама Браун-Сарацино много лет изучает джентрификацию именно как городской процесс, и можно было бы ожидать, что такие расширительные применения термина ее будут раздражать. Но в эссе она формулирует другое отношение. Есть один путь — пытаться «вернуть» термин к узкому смыслу. Есть другой — отказаться от него как от слова, которое размыто и перегружено. Она выбирает третий вариант: не исправлять публичное употребление и не списывать термин со счетов, а «отпустить» слово и наблюдать, как оно работает в популярной культуре — даже в песнях и на плакатах митингующих. Браун-Сарацино подчеркивает, что у этого слова есть политический смысл, который становится все важнее на фоне растущего социального и пространственного неравенства. При этом даже в метафорических употреблениях слова, по ее наблюдению, часто сохраняются узнаваемые элементы: апроприация, подстройка под более обеспеченную аудиторию, реновация, вытеснение и утрата «аутентичности» или характерных черт места или явления. Поэтому появление термина в неожиданных контекстах для нее — не ошибка, а сигнал: похожие механизмы обсуждаются и за пределами классического городского сюжета. В финале эссе автор делает вывод о границе между академическим языком и публичной речью. Она считает неверным делить понятия на строго «академические» и «обывательские». Смыслы постоянно циркулируют: исследователь изучает процессы «на земле», но живет в медиасреде, где термин уже используется иначе. Затем исследователь берет слова из массовой культуры и политики и снова возвращает их академический контекст. С точки зрения Браун-Сарацино важнее изучать эту циркуляцию и новые функции терминов, а не пытаться закрепить «право собственности» на них, и запретить остальным им пользоваться. #город #исследования

В городских исследованиях и практике часто спорят о значении терминов. В таких холиварах одни настаивают, что у всякого термина должно быть одно строгое определение; другие допускают, что смысл слова со временем расширяется; третьи уверены, что термин нужно переопределять, когда он должен описывать новые явления в политике и культуре. «Джентрификация» — один из самых ярких примеров такого многозначного понятия. В издательстве Принстонского университета выходит книга социолога Джапоники Браун-Сарацино The Death and Life of Gentrification: A New Map of a Persistent Idea. Браун-Сарацино занимается темой джентрификации много лет. В 2004 году она исследовала ее на материале двух малых городов Новой Англии и двух районов Чикаго. Затем развила эту линию в книге A Neighborhood That Never Changes: Gentrification, Social Preservation, and the Search for Authenticity (2009). В 2010 году, как редактор, она подготовила сборник The Gentrification Debates — подборку фрагментов ключевых текстов о джентрификации за последние пятьдесят лет. Ее новая книга сдвигает фокус: она анализирует не столько сам процесс, сколько то, как слово «джентрификация» используют разные группы — от активистов и пользователей соцсетей до сценаристов и писателей. Автор начинает с исходного значения термина. В 1960-е Рут Гласс использовала термин «джентрификация», чтобы описать, как в районах внутреннего Лондона более обеспеченные профессиональные группы вытесняют жителей рабочего класса. Дальше Браун-Сарацино показывает, как со временем слово заметно вышло за рамки этого смысла. Сегодня «джентрификацией» нередко называют не только изменения районов, но и более широкий набор процессов: «улучшение под более богатую аудиторию», «потерю аутентичности», «культурную апроприацию». Возникает вопрос о последствиях такого расширения. Браун-Сарацино разбирает, что меняется, когда «джентрификацию» используют в самых разных контекстах в журналистике, в активистских и политических высказываниях, в культуре. И очень часто это оказываются совсем разные смыслы. #город #исследования

Джентрификация точно воспринимается многими как явление негативное, о чем говорят эти граффити: 1) «Гримаса джентрификации», граффити в Мадриде; 2) «You Win, Hipsters», постер в Торонто; 3) Граффити в Нью-Йорке; 4) Граффити в Мюнхене; 5) Граффити в Нью-Йорке; 6) Обращение к туристам в испанском городе; 7) Протестное объявление в Гвадалахаре; 8) Протестное объявление в Валенсии; 9) граффити в Лондоне. #город #исследования

Между тем, приближается начало курса «Как писать об архитектуре», который мы делаем на Софт Культуре. Недавно в журнале Софт Культуры вышло небольшое интервью про этот курс:

Классик сказал: о чем невозможно говорить, о том следует молчать. Отсюда как будто следует: все, о чем можно сказать, должно быть сказано! Не каждый из нас Пруст или Платонов, или, допустим, Акутагава. Но между невозможно и трудно — большая разница. Как раз размером с один хороший текст, который ты написал — и тебе он нравится.

Коротко расскажу о том, как мы работаем: 📝 Каждый участник курса получает задание за несколько дней до первого занятия. Это архитектурный объект и жанр текста. Над этим проектом каждый студент работает до финала курса, каждую неделю продвигаясь на шаг вперед: от постановки задачи — к структуре текста, далее — к разным слоям описания здания, далее — к финальной презентации. 📚 В курсе 5 модулей, каждый длится неделю и состоит из нескольких элементов. Сперва — небольшое видео, на 10 минут, которое присылается заранее. В нем — рассказ про некоторую концепцию и инструмент, которые помогают решить ту или иную задачу, связанную с написанием текста. Затем — встреча в зуме, где мы пробуем работать с этим же инструментом все вместе и в небольших группах. Затем — домашнее задание, которое предлагает применить этот инструмент к своему тексту. Потом — новое видео, новый инструмент и так далее. 📎 Последние две недели — мы предлагаем студентам собрать все идеи про текст, оформить их в виде своего рода проекта текста, расширенного описания: о чем, для кого, как текст должен быть устроен, в каком стиле написан. Мы также делаем не обычное занятие, а консультации, на которых обсуждаем текст с каждым студентом индивидуально. 🧑‍🏫 На последней встрече мы обсуждаем эти проекты. А если захочется — потом еще дописываем текст после курса. Скоро мы начнем публиковать в журнале Софт Культуры эссе, которые написали студенты предыдущего набора. Подробное описание курса: https://softculture.cc/courses/architects/architectural-text Первая встреча — через две недели, но как я написал выше, мы на самом деле начнем работать за несколько дней до первого зума. #курс #письмо

В преддверии нового потока курса «Как писать об архитектуре» спросили Александра Острогорского, можно ли все-таки передать архитектуру словами, зачем нужно письмо архитектору и является ли оно частью проектирования? Листайте карточки и читайте полную версию в журнале. А если давно хотели научиться складно писать, приглядитесь к курсу.

Одновременно возрастающая «пожароопасность мира» тесно связана с историей капитализма и колониализма. Сжигание ископаемого топлива было основой для экономической модели, построенной на военном, экономическом и политическом освоении тех территорий, на которых есть доступ к энергии, и на дальнейшей переработке ресурсов в продукты и пространства. Современные пожары — не только следствие изменений климата, продолжают авторы, а отзвук длительного исторического «режима сжигания» (combustion regime), который начался примерно 550 лет назад — то есть, не в пещере у костра, а когда зарождался капитализм, когда огонь начали использовать не для бытовых нужд, а для интенсивного производства. Классические стратегии борьбы с огнем тогда следует пересмотреть. Известно, что длительное подавление пожаров может приводить к накоплению горючего материала и, в итоге, к более разрушительным пожарам — это называется fire suppression paradox. Раньше о нем говорили в приложении к природным процессам, например, чем дольше нет лесных пожаров (в том числе из-за усилий людей), тем разрушительнее может стать следующий. Но авторы предлагают расширить контекст, включив в эту динамику не только природные, но и социальные и технологические процессы. В этом месте появляется еще один интересный термин — «городская пирополитика» urban pyropolitics — способы, которым город активно «урбанизирует» огонь, делая его частью своих процессов через плотность застройки, материалы, регулирование инфраструктуры, управленческие решения. В пирополитике важной становится тема неравенства: как доступ к энергетическим ресурсам, так и воздействие пожаров и дыма распределяются в обществе не одинаково. Авторы, конечно, предлагают не смириться с катастрофами, но начать рассматривать огонь не только как внешнюю угрозу, но и как активную силу, участвующую в формировании городской жизни. Город в этой перспективе описывается как узел переплетения человеческих и нечеловеческих процессов, а его уязвимость перед лицом стихий — как структурная и закономерная характеристика современного урбанизма, а не как исключение из нормы. #постгуманизм #город

Год прошел со времени особенно сильных пожаров в Южной Калифорнии, из-за которых несколько десятков тысяч жителей остались без домов, а среди сгоревших зданий были и архитектурные памятники. Ученые подсчитывают, что разрушительные пожары за последние 20 лет стали происходить в два раза чаще. Как это может повлиять на архитектуру? Теме огня и городов посвящена статья Cities on fire: Towards an elemental urbanism in the Anthropocene, опубликованная в прошлом месяце в журнале Urban Studies исследователями с факультета географии Даремского университета. Но их текст — не исследование, а скорее попытка найти новый теоретический ракурс, новую логику для разговора о пожарах. Их позиция в чем-то парадоксальна: они предлагают рассматривать огонь не только как внешнюю угрозу и источник катастроф, а как силу, которая постоянно участвует в городской жизни. Авторы предлагают соединить urban studies с тем, что называется «элементальной географией», elemental geography — направлением в культурной и политической географии, которое фокусирует внимание на земле, воздухе, воде и огне, а также на всех их проявлениях и агрегатных состояниях, как в природе, так и в руках людей. В этой связке появляется новое понятие — «элементальный урбанизм», elemental urbanism, который сосредоточился бы на меняющихся отношениях между городом и природой в условиях климатического кризиса. Действительно, с одной стороны, многие столетия города и архитектура служили защитой от природы. Но теперь ситуация меняется, поведение стихий становится все более интенсивным, изменчивым и непредсказуемым. С другой стороны, как напоминают авторы, огонь исторически встроен в культурные, политические и экономические системы. Управление огнем связано и с освещением, и с приготовлением пищи, и со строительством, и с расчисткой ландшафтов, и с войной, и с транспортом, и с производством электричества, которое поддерживает инфраструктуры современного города. В этой логике контроль над огнем становится частью того, что они называют ростом «геологической агентности» человечества — собственно, это же наблюдение стоит и за термином «антропоцен». #город #постгуманизм