Facultative.Archi

Важное объявление про курс «Антропология аренды» Кати Колпинец — начало сдвигается на неделю, так что еще не поздно присоединиться. Первая встреча — в следующую среду, 6 мая, 19:00. Что это за курс? Съемное жилье — это не просто экономическая функция, а еще один способ понять город и его логику. В этом курсе будет рассматриваться аренда в разные исторические периоды, от доходных домов XIX века до современности. Но обсуждаться будут не цены и метры, а то, как меняется культура аренды, как она переопределяет представление о «доме», как это влияет на отношение к собственности, архитектуре и городскому пространству. Поэтому, аренда будет рассматриваться не сама по себе, а через литературу, социологию и цифровые сообщества. Автор курса — Катя Колпинец, цифровой этнограф и исследователь социальных сетей. Она занимается этнографией социальных медиа, современной медиатеорией и междисциплинарными культурными исследованиями, закончила аспирантуру НИУ ВШЭ, ее кандидатская диссертация посвящена культуре интернет-селебрити. Кроме того, Катя — автор книги «Формула грез: как соцсети создают наши мечты» (Individuum, 2022), антропологического исследования современных визуальных медиа. Читайте ее канал «Колпинец» о медиаисследованиях и цифровой этнографии. Подробно программа курса описана тут: https://www.facultative.archi/rent А купить билет можно тут: https://ekaterinakolpinets.timepad.ru/event/3932316/ Фото: Train moving past trackside tenement slums of Chicago, Gordon Coster (1944) #аренда #курс

Радостные новости: курс «Антропология аренды: от доходных домов XIX века до Flats for friends» начинается уже 29 апреля — билеты можно купить на TimePad. Этот курс для Facultative придумала Катя Колпинец (@katekolpinets): исследовательница современной городской культуры и цифровых медиа, автор книги «Формула грез», а также десятков статей о социальных сетях и онлайн-сообществах. Ее работа сосредоточена на том, как цифровая среда меняет современную культуру — этой весной она написала диссертацию «Культура интернет-селебрити». Но курс основан на другом исследовании: «Прекарная Россия будущего, или “Мир меблированных комнат” сто лет спустя», статья, которая вышла в январе в журнале «Городские исследования и практики». В «Антропологии аренды» Катя предлагает рассматривать аренду не как частный сюжет рынка жилья, а как инструмент анализа городской повседневности и социальных отношений. В центре внимания — то, как через практики аренды формируются представления о доме, складываются новые формы соседства, сообщества, возникают новые культурные паттерны. Программа курса построена как последовательное движение от исторических форм к современности. В первой части доходные дома и пансионы XIX века рассматриваются через литературу и связанные с ними социальные конфликты. Во второй — через язык городской социологии, где аренда анализируется как механизм социальной дифференциации. В третьей части фокус смещается к современному городу и цифровой среде: к платформам, каналам и практикам поиска жилья, где формируются представления об «идеальном» доме и «подходящем» соседе. Подробнее о курсе можно прочитать в постах в нашем канале (тут, тут, тут), а также в собственном канале Кати Колпинец, а также на сайте Facultative: https://www.facultative.archi/rent А тут можно купить билет: https://ekaterinakolpinets.timepad.ru/event/3932316/ #курс #аренда

К курсу «Антропология аренды: от доходных домов XIX века до Flats for friends» — немного картин Эдварда Хоппера, поэта современной городской жизни. 1) Apartment Houses, East River (1930); 2) New York Interior (1921); 3) Room in New York (1932); 4) Apartment Houses (1923); 5) Morning Sun (1952); 6) Night Windows (1928). #курс #аренда

Напоминаю, что продолжается набор на мой курс лекций «Антропология аренды: от доходных домов XIX века до Flats for friends» совместно со школой Facultative. Будем обсуждать жизнь по съемным московским квартирам, комнатенки в доходных домах времен Бальзака и Диккенса, чикагские трущобы, студии 17 кв.м в Гонконге и Пыхтино. Как создаются образы привлекательного временного жилья и почему они далеки от реальности, что в XIX, что в XXI веке. Кто жил в этих комнатах раньше и кто живет сейчас Стартуем в первой половине апреля Подробная программа курса Форма для предварительной записи Жду всех желающих с нетерпением!

В наше время среди исследователей, повлиявших на переосмысление темы, стоит отдельно назвать Мэтью Дэсмонда. Его работы, посвященные проблеме выселений, показывают, что потеря жилья — не следствие бедности, а один из механизмов ее производства. Благодаря этим исследованиям аренда снова, как 100 и более лет назад, стала рассматриваться система отношений, в которой долг, угроза выселения и отсутствие гарантий воспроизводят и закрепляют социальное неравенство. Современная антропология аренды добавляет к этой экономической рамке вопрос о доме как культурной и аффективной категории. Одной из самых заметных работ здесь стали исследования Ким Макки и ее коллег (см. например: 1, 2, 3, 4), в которых аренда описана как часть эмоциональной экономики статуса, уважения и самоуважения: проблема не только в риске внезапно остаться без квартиры, но и в слабом контроле над своим домашним пространством, в зависимости от чужих решений, в стигме человека без своего жилья. Арендаторы «собирают» по фрагментам лишь какую-то версию своего дома (цена, локация, площадь, вид из окна, мебель, доступ к инфраструктуре, условия договора), но пазл никогда не удается завершить. Именно поэтому аренда интересна не только сама по себе, но и как инструмент анализа — как призма, которая раскладывает город на отдельные цвета «спектра». К уже упомянутым цветам важно добавить существенное изменение нового века — цифровое посредничество. Поиск квартиры сегодня все чаще проходит через платформы, каналы, чаты, цифровые анкеты, рейтинги и алгоритмы. Этой теме как раз посвящена статья Кати Колпинец «Прекарная Россия будущего, или “Мир меблированных комнат” сто лет спустя», которая вышла в начале этого года в журнале «Городские исследования и практики». На материале групп в социальных сетях она показывает, как цифровые платформы формируют культуру аренды, как отбираются и рейтингуются не только квартиры, но и люди — через описания бытовых привычек, через требования к возрасту, профессии, и через сам стиль общения. Образы «идеального арендатора/хозяина», «хорошего соседа» и «подходящего дома» — это тоже отчасти образы идеального города. Цифровизация аренды продолжает более старую историю доходных домов и меблированных комнат, но переводит ее в новую среду: поиск жилья остается одновременно экономической необходимостью, практикой самопрезентации и формой повседневной социальной селекции. Ниже — пост Кати из ее канала @katekolpinets с информацией о курсе и нужными ссылками. #курс #аренда

Продолжим тему жилья, которой мы коснулись во вторник, анонсом-напоминанием о курсе «Антропология аренды: от доходных домов XIX века до Flats for friends», который придумала Катя Колпинец, цифровой антрополог и исследователь современной городской культуры. Важно сказать, что в гуманитарных и городских исследованиях интерес к теме арендного жилья в последние 20 лет только растет. Когда-то аренду рассматривали только как форму проживания «между» бездомностью и собственностью — временную, ущербную, маргинальную, или же как частный сюжет истории жилищной политики, например, конца XIX века. Но сегодня арендное жилье стало одним из способов посмотреть на устройство современного города, на его повседневность и на меняющиеся представления о доме. Этот поворот часто связывают с кризисом 2008 года, который подорвал веру в прежнюю модель массовой собственности и одновременно превратил арендное жилье в новый объект финансовых инвестиций. В результате аренда снова оказалась в центре внимания исследователей, так как для многих городских жителей она перестала быть временным этапом, а стала нормой. В литературе возникли такие понятия как Generation Rent и «жилищная прекарность». Они фиксируют не только рост числа арендаторов, но и более глубокий сдвиг: все больше людей строят свою жизнь без надежды или даже желания иметь «свое собственное» жилье. Аренда перестает быть только формой экономических отношений: она организует повседневность, задает ритм переездов, влияет на то, как складываются соседские отношения, как люди обживают городское пространство, как планируют семью, работу и будущее. Поэтому в центре исследования оказывается не только цена жилья или справедливость отношений хозяев и арендаторов (вечная тема!), но и вопрос о том, как в условиях временности возникает чувство дома и какие отношения складываются между жителями и мегаполисами. У этой оптики есть и своя история. Еще в первой половине XX века Харви Зорбо в книге The Gold Coast and the Slum показывал, что доходные дома и районы аренды нужно изучать как особую социальную среду со своей внутренней иерархией, негласными правилами близости и дистанции, форматами соседства и конфликтов. С этой же точки зрения сегодня читаются и литературные описания пансионов, квартир и доходных домов XIX века у Диккенса, Бальзака, Мопассана, Гоголя или Достоевского. #курс #аренда

Карикатуры на тему арендного жилья всегда были способом показать напряжение между владельцами и арендаторами, а также сложность устройства города. #курс #аренда

Пара примеров жилых комплексов из списка номинантов премии EUMies Awards показывают, в каком направлении может развиваться эта типология. Это не идеальные решения (и они даже не попали в лонглист), но некоторые идеи в них могут показаться интересными. Community of Rooms (бюро Cierto Estudio) в Барселоне подается как модель инклюзивного проживания. Главное решение внутри квартир — отказ от иерархии комнат. Во всех восьми вариантах квартир все комнаты имеют одинаковый размер, а санузлы размещены в центре. Это делает планировку более нейтральной по отношению к семейным ролям и более удобной для смены сценариев использования: комнаты не рассматриваются сразу как «главные», «детские» или «кабинеты», а могут менять функцию в зависимости от состава домохозяйства и режима дня. Вторая важная тема проекта — полуобщественные пространства: внутренний двор, широкие галереи, крыша, на которой предусмотрены зоны с тенью, клумбы, общие бельевые линии и площадки для общения. Если читать этот проект через исследование Тулин и Вильхельмсона, то в нем особенно заметна попытка переустроить не одну функцию, а их баланс. Равные комнаты — ответ на ситуацию, в которой дом должен одновременно выдерживать труд, учебу, заботу и отдых, который не провоцирует разделение пространства на мужское и женское. Галереи, двор и крыша можно интерпретировать как расширение социальной инфраструктуры, промежуточных уровней между городом и квартирой. Другой проект — финский Kuokkalan Kalon (бюро Collaboratorio), расположенный в Ювяскюля. Это квартал, который состоит из пяти жилых зданий. Здесь социальное выходит на первый план: во дворе — клумбы, перголы, фонтан и детская площадка; входы и маршруты спроектированы так, чтобы поощрять спонтанные встречи; на первом этаже предусмотрены общественные пространства, частью комплекса стала и церковь. Второй важный сюжет — инклюзивность. Квартиры спроектированы в расчете на жителей старшего возраста, с когнитивными нарушениями и проблемами с памятью, передвигающихся на коляске: их дизайн предполагает ясность навигации, контрастные по цвету поверхности стен, все проходы — увеличенной ширины. В обоих проектах активно используются CLT-панели (в финском обрезки CLT идут на уличную мебель), используются геотермальное отопление и/или солнечные панели. В контексте изменения баланса между работой вне дома и внутри дома — более высокие энергетические стандарты тоже становятся важны, ведь энергии расходуется больше. Исследование шведских ученых показывает, что работа из дома меняет не только трудовой режим, но и саму пространственную организацию повседневности. Дом становится местом, где плотнее сходятся оплачиваемая работа, домашний труд, забота и социальные связи. Community of Rooms и Kuokkalan Kalon дают два разных ответа на этот сдвиг: барселонский проект делает ставку на неиерархичную квартиру и развитые полуобщественные пространства, финский — на доступность, адаптивность и развитие инфраструктуры внутри квартала. В обоих случаях — общая тенденция: архитекторы ищут новый баланс между функциями, которые раньше считались пространственно разделенными, а теперь сходятся вместе. #практика #исследования

Гибридная занятость, удаленка, онлайн-образование ведут к тому, что мы больше времени проводим дома. Это меняет образ жизни — хотя и не для всех, а только для относительно обеспеченного среднего класса. И тем не менее, жилье все чаще используется не только для отдыха, но и для работы, вперемешку с учебой, уходом за детьми и старшими родственниками, общением с друзьями и так далее. Девелоперы и архитекторы пересматривают привычные жилые типологии в поиске нового баланса между функциями. Осенью 2021 года статистическое ведомство Швеции изучало, как используется время после отмены ковидных ограничений. На этих данных исследователи Ева Тулин и Бертиль Вильхельмсон из Гетеборгского университета и Стокгольмской школы экономики написали статью для журнала Geoforum, которая вышла в конце февраля. Они проанализировали, как работа из дома связана с дефицитом времени, стрессом, самооценкой здоровья и социальными контактами у женщин и мужчин в Швеции. Авторы исходят из того, что регулярная работа из дома после пандемии перестала быть исключением, а стала одним из распространенных вариантов режима занятости. Они называют это home-bound recoupling: повторное «прикрепление» повседневных занятий к дому. Дело в том, что процессы, которые происходили ранее, называли decoupling — «отвязка» занятий от дома, перенос их в город, что было связано с необходимостью ходить в офис. После того как удаленная работа возвращает дом на первое место, то в жилое пространство возвращаются и те жизненные сценарии, которые оттуда ранее уходили. Данные собирались через опрос, участники которого отвечали на вопросы во-первых, о своей занятости в течении дня (работа, домашние дела, общение); во-вторых, о месте, где это происходило (дом, офис, где-то еще); в-третьих, как они оценивают свое самочувствие, уровень стресса, степень социальной изоляции. Естественно, фиксировались и разные характеристики тех, кто отвечал на вопросы: возраст, пол, тип занятости. Одно из главных наблюдений — выраженная гендерная асимметрия. Женщины все еще тратят больше времени на рутинный неоплачиваемый домашний труд, чем мужчины. Поэтому, работа из дома у женщин статистически связана с меньшим дефицитом времени и меньшим стрессом. Женщины так же чаще отмечали, что лучше себя чувствуют. Это противоречит некоторым другим, более ранним исследованиям и гипотезам, в которых предполагалось, что когда у женщин будет и домашняя работа, и обычная работа в одном пространстве, это будет иметь негативный эффект. А вот в том, что касается мужчин, то их самочувствие или настроение не сильно меняются от того, работают ли они дома или в офисе. Парадоксально, но и интенсивность общения не сильно зависит от места работы как у женщин, так и у мужчин. Для архитектуры здесь важны три вектора. Первый: дом все чаще становится местом постоянного совмещения функций. Второй: пространственные эффекты этого совмещения распределяются неравномерно между мужчинами и женщинами, и в целом зависят от структуры домохозяйства (сколько человек в семье, сколько из них требуют заботы) и от объема неоплачиваемого домашнего труда. Третий: вопрос состоит не только в наличии отдельного рабочего места, но и в организации переходов между режимами — работой, заботой, отдыхом и контактами. #практика #исследования

1-5) La Comunitat Habitacional - Illa Glòries Bloc A (Барселона, Cierto Estudio); 6–10) Kuokkalan Kalon (Ювяскюля, Collaboratorio) #практика #исследования

В итоге конфликт сузился до одного вопроса: имеет ли архитектурное бюро право прекратить действие соглашения, которое обязывает его использовать имя и платить деньги фонду. В 2024 году суд не поддержал этот шаг: если в договоре не указан срок действия, то он вечный. А в феврале 2026 апелляция признала, что договор не должен связывать компанию и фонд навсегда — это противоречит здравому смыслу. Например, рассуждали судьи в своем решении, что, если в уже построенных зданиях Хадид вдруг обнаружатся какие-то проблемы? А если радикально изменятся вкусы и стиль Захи уже не будет казаться востребованным? В этих случаях бюро могло бы захотеть избавиться от этого имени, так что бессрочным такой договор никак не может быть. Теперь, согласно этому решению, договор может быть прекращен или пересмотрен. Если он будет просто прекращен, то бюро придется отказаться от имени Захи Хадид — права все равно остаются у фонда. На этот случай уже есть новое название: Studio 9. Такой номер был у первого офиса Хадид, сейчас это имя использует юридическое лицо, в котором объединены сотрудники. Фонд в таком случае останется без весьма заметного источника финансирования. Если же договор будет пересмотрен, то, вероятно, в сторону уменьшения ежегодных отчислений. С точки зрения профессиональной культуры здесь важны не только проценты и сроки. Конфликт показывает, что имя звездного архитектора — в том виде, в каком эта практика сложилась на рубеже XX и XXI веков — это инфраструктура. Имя одновременно привлекает клиентов, удерживает стоимость бренда и является частью мировой культуры, частью истории. В случае с именем Захи Хадид разные ценные свойства этого актива были распределены между разными институтами. Если при жизни мастера цельность — это в первую очередь его или ее ответственность, то после смерти — это вопрос сложный. Ситуация вокруг имени Захи Хадид — признак переходного момента. Уходит поколение архитекторов, чьи практики строились вокруг имени. На их месте остаются организации, иногда довольно крупные и успешные, которым нужно одновременно не растерять культурный капитал (а это более широкое понятие, чем бренд) и продолжать работу как бизнес. Конфликт становится почти неизбежным, потому что миссия наследия и логика рынка отличаются друг от друга. #практика #сообщество

Быть женщиной-архитектором нелегко — даже после смерти: в конце февраля прошел очередной суд, связанный с именем Захи Хадид. Судья вынес решение: архитектурное бюро Zaha Hadid Architects может прекратить лицензионное соглашение, по которому оно было обязано использовать имя архитекторки-основательницы и выплачивать фонду Zaha Hadid Foundation процент от дохода. Конфликт длится уже почти десять лет. Еще в 2013 году Заха Хадид создала фонд своего имени. Цель институции — сохранять внушительный архив Хадид, поддерживать образовательные инициативы, выдавать гранты талантливым студентам, проводить выставки, помогать исследователям с доступом к материалам. Параллельно (и еще до смерти архитекторки) было оформлено соглашение, которое позволяло практике работать под ее именем — но перечислять фонду долю дохода. В соглашении указывалась сумма в 6%, что составило, по некоторым оценкам, больше 20 млн фунтов за 2018–24 годы. После смерти Хадид в 2016 году две структуры разделилась окончательно. Имя Zaha Hadid как товарный знак оказалось в распоряжении фонда. Практика продолжила проектную работу, но уже в роли пользователя имени по лицензии. Между душеприказчиками Хадид сразу возникли споры — и по поводу управления практикой и фондом, и по поводу распределения наследства, оцениваемого примерно в 100 млн фунтов. Спор продолжался несколько лет и сопровождался судебными разбирательствами. Например, в конце 2016 года после спорных высказываний Шумахера о приватизации социального жилья попечители выпустили заявление, в котором отметили, что не поддерживают его взгляды и они не влияют на политику фонда. Шумахер сперва принес им извинения, но в 2018 году инициировал судебный процесс, пытаясь отстранить остальных душеприказчиков от управления наследством. Тем временем, в 2021 году юридическая структура практики была изменена на модель коллективной собственности сотрудников через employee benefit trust. Это изменило внутреннюю этику фирмы: она стала позиционировать себя как организация, работающая в интересах команды. Но лицензионная зависимость от фонда сохранилась. Получилось, что фирма, управляемая сотрудниками, должна продолжать регулярно платить за право использовать имя — и не важно, хотят ли они этого, или уже готовы строить новые планы на будущее. #практика #сообщество

1) В 2014 году Заха Хадид стала первой женщиной, которая получила Притцкеровскую премию; 2) Заха Хадид в школе Архитектурной ассоциации; 3) Один из студенческих проектов — Malevich’s Tektonik (1977) 4) MAXXI, Museum of the Arts of the 21st Century (Рим, 2009); 5) Dongdaemun Design Plaza (Сеул, 2014); 6) Официальный документ, подтверждающий, что Заха Хадид перестала быть директором компании; 7) Патрик Шумахер, с конца 1990-х работал в бюро, и руководит им уже 10 лет; 8) Grand Theatre of Rabat (Рабат, 2016–2024). #практика #сообщество

Романтический взгляд на архитектуру аэропорта: продолжаем серию публикаций выпускников курса «Как писать об архитектуре», в которых авторы разбирают знаковые архитектурные проекты. В этот раз на примере TWA Flight Centre вместе с Алисой Зенкиной пройдем через историю терминалов аэропортов. Как они зародились и расширялись, как кризисы влияли на их состояние, как интегрировать уже существующие терминалы в новый контекст и вдохнуть в них жизнь? Читайте статью в нашем журнале и записывайтесь на курс, чтобы учиться анализировать в звонком тексте любимые проекты — стартуем уже через неделю.

Вызов типовому жилью, очеловеченный модернизм и диалог между поколениями. Запускаем серию публикаций выпускников курса «Как писать об архитектуре». В ней авторы разбирают разные архитектурные проекты: как они появлялись, какую идею и философию в себе несут, как связаны с современностью. В первом материале от Анны Мельниковой исследуем самый личный проект Чарльза и Рэй Имзов. Как пара архитекторов построили дом-сообщник, и почему его идеи важны сегодня? Читайте статью в нашем журнале и приходите на новый поток курса, чтобы учиться писать вместе.

Ура — тексты выпускников курса «Как писать об архитектуре» начинают выходить в журнале Софт Культуры. Это серия публикаций, в которой авторы разбирают архитектурные проекты: как они появились, какую идею и философию в себе несут, и как связаны с сегодняшним контекстом. Например, в первом материале Анна Мельникова обращается к самому личному проекту Чарльза и Рэй Имзов — их собственному дому. Текст строится вокруг двух сюжетов. Первый — история развития типологии частного дома. Второй — история конкретной пары архитекторов, которые пытались создать пространство для собственной жизни и работы. Точка пересечения этих линий — сам дом и участок. Автор старается описать их не с позиции истории архитектуры, а с точки зрения гостя, который впервые оказывается в этом месте. Сильная сторона текста — попытка увидеть за архитектурным проектом личную историю. В результате получается рассказ, в котором модернистский дом предстает не как абстрактный объект, а как пространство повседневной жизни. И, пожалуй, главный вывод: разобрав таким образом дом Имзов, можно попробовать написать похожую историю и о собственном проекте. Второй текст — работа Алисы Зенкиной о TWA Flight Centre. На примере этого проекта автор проходит через историю аэропортов как архитектурной типологии: от небольших павильонов эпохи ар-деко до одной из самых масштабных и сложных инфраструктур XX века. Сегодня аэропорты чаще вызывают раздражение: огромные расстояния, досмотры, задержки рейсов и бесконечная коммерция. Но у этой типологии уже есть собственное наследие — здания, о которых стоит заботиться. Именно об этом пишет Алиса Зенкина. Главная задача текста — вернуть читателю романтический взгляд на полеты и на архитектуру аэропорта. Интонация, внимательность к переживаниям и атмосфере пространства могут оказаться более прямым путем к интересу публики, чем ссылки на историческую ценность или профессиональные аргументы. #курс #письмо

Для современной архитектуры вопрос разделения приватного и публичного — один из самых важных. В первой половине XX века переосмысление интимности и публичности проявилось и в устройстве домашнего интерьера (у Лооса), и в санитарно-гигиенической логике модернистов (у Ле Корбюзье и многих других). Идеи нового устройства общества, в котором архитектура участвует в организации интимных процессов, получают медицински и политически мотивированное развитие в модернистских туберкулезных санаториях и в советских домах-коммунах. Во второй половине XX века внимание к травме и насилию все чаще было одновременно критически направлено на архитектуру как на инструмент, который обеспечивает дисциплину, изоляцию и разрушение приватности: от критики модернизма с его рациональной физической прозрачностью — к критике современного мира с повсеместным подглядыванием социальных медиа и надзором скрытых камер. В этом смысле ретроспектива Трейси Эмин — тоже материал для переосмысления того, как общественные пространства и домашние интерьеры фиксируют границы близости, уязвимости и меру допустимого вмешательства. Искусство не гарантирует комфортной позиции во время такого переосмысления, даже напротив: выставка легко переводит дискуссию в плоскость, в которой приходится соотносить свою готовность быть увиденным и чужую радикальную открытость — с тем, как устроено публичное пространство сегодня, и это соотнесение может стать болезненным опытом. #искусство #наследие

В конце февраля в Tate Modern открылась ретроспектива британской художницы Трейси Эмин — Tracey Emin: A Second Life. В экспозиции — около 100 работ: выставка охватывает примерно 40 лет практики и разные медиумы — от живописи и рисунка до видео, текстиля, скульптуры и инсталляций. С конца 1980-х — начала 1990-х, когда Эмин стала заметна на художественной сцене в контексте поколения Young British Artists, художница постоянно влияла на представления о границах частного и публичного. А из-за того, как последовательно она работает с инсталляцией и экспозиционной ситуацией, ее влияние на разговор об архитектуре и интерьере можно сопоставить с эффектом, который в свое время произвели инсталляции Ильи и Эмилии Кабаковых. Трейси Эмин родилась в 1963 году и выросла в провинциальном прибрежном городке Маргит. Пережитое в подростковом возрасте насилие, да и вообще, опыт жизни в среде, где личные границы легко нарушаются, стали одним из устойчивых сюжетов ее проектов. Одна из ранних заметных работ — Everyone I Have Ever Slept With 1963–1995: палатка, установленная в зале галереи, на внутренние стенки которой нанесены имена всех, с кем художница «когда-либо спала». Речь не только о сексуальных партнерах, но и о родственниках, с которыми приходилось спать вместе в тесных комнатах, а также о двух нерожденных детях. Формально палатка — минимальная модель укрытия, «первобытная хижина», и одновременно — пространство, которое трудно полностью присвоить, которое не воспринимается как защищенное. Есть тут и аллюзия на игру, в которой детям ставят такую палатку в их комнате, и палатка становится их укрытием, тайным от взрослых пространством. В интерпретации Эмин интимность определяется не физической оболочкой как таковой, а правилами включения и исключения — тем, кого и каким образом можно вписать в биографический список. Чуть более поздняя, но тоже каноническая работа — My Bed: скульптура-инсталляция, представляющая собой неубранную кровать, коврик и множество предметов, оставленных вокруг. Фрагмент спальни Эмин благодаря перемещению в музей становится пространством, где зритель получает разрешенный доступ к тому, что в обычной жизни защищено и спрятано. Приватность оказывается не физической границей (комната, в которую можно зайти), а эффектом, который зависит от маршрутов, дистанций и точек обзора (зритель выбирает, как близко он хочет подойти и что увидеть). Название выставки — A Second Life — закрепляет самый недавний этап в творчестве Эмин, сдвиг от интимности, связанной с сексуальностью и спальней, — к интимности, связанной с болезнью и уходом. В экспозиции есть серия документальных работ, посвященных раку мочевого пузыря и последовавшей операции — «вторая жизнь» началась для нее после этого. Эти материалы, скорее всего, будут и даже должны тревожить зрителей, окажутся физически трудными для восприятия. Но они снова обозначают проблему границы. #искусство #наследие

1) Трейси Эмин рядом с инсталляцией My Bed (2026); 2–3) Everyone I Have Ever Slept With 1963–1995 (1995); 4) Mad Tracey from Margate. Everyone's been there (1997); 5) I whisper to My Past Do I have Another Choice (2010); 6) I never Asked to Fall in Love — You made me feel like This (2018); 7) The Last of The Gold (2002); 8) The End of Love (2024); 9) Exorcism of the Last Painting I Ever Made (1996). #искусство #наследие

В догонку — хорошее интервью с Эскобедо в журнале Harvard Design Magazine: Когда вы чувствуете себя некомфортно в каком-либо месте, это чувство можно описать как: «Ты здесь чужой», потому что это место не создано для вас. Это создает ощущение отчуждения, неполноценности как в общественных, так и в частных пространствах… Важно понимать, как небольшие изменения влияют как на вероятность возникновения, так и на содержание этого чувства принадлежности, и учитывать все потребности, а не только патриархальные, бинарные. …Был проект по созданию линии общественного транспорта на Пасео де ла Реформа, одной из главных улиц Мехико, идущей от центра города до Ломас де Чапультепек, очень богатого района. Инициатива была остановлена ​​прямо там, где начиналась Ломас, потому что жители посчитали, что общественный транспорт повредит имиджу их района. Очевидно, что наиболее уязвимым человеком в этом случае была бы женщина-домработница из числа коренного населения, которой приходится пользоваться общественным транспортом либо очень рано утром, либо поздно вечером. Она становится уязвимой. Она зависит от наличия определенных временных рамок для передвижения по городу. Поэтому город ей не принадлежит. Читать далее: https://www.gsd.harvard.edu/2022/03/frida-escobedo-whose-space-is-it/ #практика #сообщество