Плавильный котёл

Экономика пока не падает — и именно поэтому ее состояние удобно описывать не как кризис, а как постепенную смену качества роста ВВП за первое полугодие прибавил 0,6%. Во втором квартале получилось 1,3%, но это уже экономика, которую приходится поддерживать государственным спросом. При этом инвестиции в основной капитал рухнули на 9,9%. То есть деньги в системе есть, только они все хуже превращаются в будущую производительность. Получается довольно характерная конструкция: государство способно поддерживать выпуск здесь и сейчас, но постепенно съедает пространство для роста потом. Оборонный заказ поддерживает предприятия, выплаты поддерживают потребление, бюджет поддерживает спрос — а гражданские инвестиции сокращаются. Это не совсем стагнация в классическом смысле. Скорее, экономика становится все более зависимой от способности государства продолжать оплачивать ее текущую активность. Отсюда и бюджетная арифметика. К июлю дефицит уже достиг 6,455 трлн рублей при годовом плане 3,786 трлн. В сентябре Минфин уже говорил о дефиците около 3% ВВП по итогам года и необходимости занимать больше первоначально запланированного. Особенно хорошо состояние этой модели видно по отраслям, которые не получают специального государственного приоритета. Инвестиции падают, строительство тормозит, угольщики считают убытки, сельхозпроизводители сталкиваются с проблемами экспорта и топлива. А нефтепереработка уже перестает быть просто отраслевой историей: когда бензина производится заметно меньше внутренней потребности, государству приходится заниматься не только ценой топлива, но и его физическим наличием. И на этом фоне появляется еще один контур расходов — территории, которые Москва пытается встроить в российскую бюджетную систему. Здесь особенно показательна не политическая риторика, а бухгалтерия. В утвержденном бюджете ДНР на 2026 год безвозмездные поступления из других бюджетов составляют 153,4 млрд рублей при общих доходах 248,5 млрд. После июльской корректировки дефицит бюджета республики вырос до 37,2 млрд рублей. То есть речь идет не о территории, которая после интеграции начинает сама себя финансировать, а о еще одном постоянном получателе федерального ресурса. И чем хуже работает экономика внутри самой России, тем дороже становится такая модель. В этом и заключается неприятная особенность нынешней экономической политики: государство одновременно пытается финансировать войну, поддерживать промышленный выпуск, компенсировать проблемы на топливном рынке, удерживать регионы и содержать новые бюджетные территории. При этом инвестиционная база сжимается. Можно довольно долго спорить о том, насколько российская экономика «сильна» по абсолютным показателям. Гораздо интереснее другой показатель — сколько будущего приходится покупать за счет сегодняшнего бюджета. Пока ответ выглядит не очень комфортно: все больше ресурсов уходит на поддержание уже созданной системы и все меньше — на создание следующей. Экономика при этом действительно может продолжать расти. Вопрос только в том, что именно она производит своим ростом — новые мощности или все более дорогую необходимость финансировать саму себя.

Давайте спорить не о Собянине, а о самой экономической логике ФНБ Резерв создавался как страховка от сырьевых и бюджетных шоков. Но когда шок наступает, возникает неприятный вопрос: сколько лет можно одновременно копить ресурс и недоинвестировать его в экономику? Сейчас эта дилемма стала особенно заметной. Государству нужны деньги на оборону, инфраструктуру, поддержку регионов и промышленность, а нефтегазовые доходы уже не выглядят неисчерпаемым источником. При этом сам ФНБ постепенно превращается из символа финансовой подушки в источник финансирования государственных задач. Отсюда и главный экономический спор: резервировать сверхдоходы или направлять их в инвестиции, которые способны увеличить будущую налоговую базу и производительность. У обеих стратегий есть цена. У резерва — недополученные инвестиции и более слабый внутренний спрос. У активного расходования — меньшая финансовая подушка на случай нового внешнего шока. Но у ФНБ есть одна принципиальная особенность: резерв — это инструмент, а не экономическая цель. Если государство годами накапливает деньги ради будущего кризиса, а затем в кризис вынуждено тратить накопленное на поддержку экономики, возникает вопрос к самой конструкции: нельзя ли было часть этого ресурса заранее превратить в производственные мощности, инфраструктуру и рост налоговой базы? В этом смысле сегодняшний спор о ФНБ — это спор не между «копить» и «тратить». Это спор о том, какой объем финансовой подушки действительно необходим государству, а какой уже является замороженным капиталом. Если резерв становится настолько большим, что экономика одновременно испытывает дефицит инвестиций, инфраструктуры и производительности, возникает парадокс: государство страхуется от будущего кризиса ресурсом, который мог бы уменьшить вероятность этого кризиса уже сегодня. ФНБ должен быть страховкой экономики, а не ее сейфом. Иначе однажды может оказаться, что деньги на черный день сохранили — а экономику, которая должна была этот день пережить, не построили.

Августовский кэш и вопросы к Системе Версия регулятора привычно сглаживает углы: отпуска, школьные базары, традиционные сезонные траты. Объяснение, в которое легко поверить, если ограничиваться стандартной статистической рамкой. Впрочем, эксперты советуют не спешить с успокоительными выводами и взглянуть на цифры пристальнее. Минус 107 миллиардов рублей со счетов физических лиц — это крупнейший провал ликвидности в банковском секторе с той самой осени 2022 года. Наблюдатели напоминают: тогда граждане опустошали банкоматы в спешке и без лишней философии. Делать из этого вывод о прямой панике было бы, разумеется, слишком смело. Однако политологи и социологи фиксируют куда более тонкий тренд. Сегодня Система всё активнее наращивает запросы к обществу: контракт, резерв, производственные квоты, задействование локальных ресурсов. Общество же отвечает на этот прессинг тихой перестраховкой — предпочитая повышать личную «ликвидоемкость» и держать ресурсы как можно ближе к себе. Наблюдатели отмечают разницу контекстов: В 2022 году граждане сначала бежали в кэш, а уже потом пытались осмыслить масштаб происходящего; Сегодня вопросы к Системе начинают формулироваться еще до того, как деньги покинут депозиты. Пока это может списываться на привычный августовский лаг. Но в экспертной среде действует старое правило: когда официальная позиция звучит чересчур гладко, самое время внимательнее следить за трендами.

Нам понадобятся 2,3 млн работников. Но мобилизация тоже хочет людей В российской экономике постепенно появляется занятная конкуренция: за одного и того же человека одновременно борются завод, стройка и государство. Причем государство в этой конкуренции находится в заведомо более выгодном положении. Предприятиям теперь недостаточно просто найти рабочих и инженеров для выполнения производственного плана. От них могут потребовать еще и обеспечить набор сотрудников в мобилизационный резерв. В Кировской области «Лепсе», «Сельмаш» и «Маяк» уже получили штрафы за невыполнение таких требований. То есть работодатель оказывается между двумя планами. Один требует произвести продукцию, другой — найти людей для защиты объектов. И оба почему-то предлагается выполнить силами одного и того же рынка труда. Дальше возникает вполне рыночная проблема. Если на оборонном производстве или в связанных с государством проектах рабочему предлагают условные 150 тыс. рублей, а гражданский бизнес в основном конкурирует за него зарплатами в 50–90 тыс., то государство не просто забирает работников. Оно еще и задает цену рабочей силы, с которой частному работодателю приходится конкурировать. Отсюда и странность будущего кадрового дефицита. России, по оценкам властей, к 2030 году понадобится дополнительно около 2,3 млн работников. Только строительной отрасли — почти 789 тыс. Обычно такой прогноз объясняют демографией, нехваткой квалификации и слабой производительностью. Все это имеет значение. Но есть еще один фактор: государство само увеличивает спрос на труд, одновременно предъявляя претензии гражданской экономике за нехватку работников. Получается своеобразная система: государству нужны солдаты, резервисты, рабочие, строители, инженеры и налогоплательщики. Но людей от этого больше не становится. Причем стоимость этой конкуренции постепенно спускается вниз. Центр формулирует задачу, регионы организуют исполнение, предприятия ищут людей и несут издержки. На фоне этого регионы сами находятся под серьезным бюджетным давлением: в 2025 году дефицит был у 74 субъектов, а совокупный разрыв составил почти 1,5 трлн рублей. В результате мобилизация перестает выглядеть как отдельная чрезвычайная процедура. Она становится еще одним постоянным механизмом распределения дефицитного ресурса — человеческого. И вот здесь возникает главный экономический вопрос. Не сколько людей государство еще сможет мобилизовать, а сколько людей после этого останется гражданской экономике. Потому что прогноз в 2,3 млн дополнительных работников — это не только задача найти новых людей. Это еще и задача не потерять тех, кто уже работает. И конкурировать за них бизнесу придется с работодателем, у которого есть не только деньги, но и административный ресурс.

Минфин наконец перестает делать вид, что нефтяная рента — это бесконечный ресурс Бюджет 2027–2029 годов сверстан исходя из цены отсечения нефти в $50 за баррель. Все, что будет получено выше этого уровня, предполагается отправлять в ФНБ, а не превращать в новые расходы. Одновременно Минфин ставит задачу вернуться к соблюдению бюджетного правила к 2029 году. На первый взгляд это выглядит как консервативная бюджетная политика. На самом деле это признание довольно простой вещи: российскому бюджету становится все опаснее рассчитывать на нефтяную удачу. Причем речь идет не о том, что нефть завтра обязательно упадет до $50. Сейчас Brent торгуется значительно выше этого уровня. Цена отсечения — это скорее уровень, ниже которого государство не хочет строить свои обязательства. И здесь есть важная деталь. Ликвидная часть ФНБ на 1 сентября составляла около 4 трлн руб. — примерно 1,7% прогнозируемого ВВП. Сам Силуанов ранее ставил задачу накопить запас, позволяющий пережить период низких нефтяных цен. То есть «кубышка» уже не выглядит тем бесконечным резервом, который можно спокойно открывать при каждом бюджетном осложнении. Теперь ее нужно беречь. Это меняет и политическую экономику бюджета. При дорогой нефти государство может одновременно увеличивать расходы, поддерживать отдельные отрасли, финансировать крупные проекты и не слишком внимательно смотреть на эффективность каждого рубля. При нефти около $50 такая роскошь становится заметно дороже. Именно поэтому снижение цены отсечения — не столько прогноз нефтяного рынка, сколько признание ограничений российской модели государственных расходов. Причем ограничения эти возникли не только из-за нефти. Чем выше постоянные обязательства бюджета, тем меньше пространство для маневра, когда экспортная выручка начинает вести себя хуже ожиданий. Получается своеобразная страховка: государство заранее говорит себе, что лишних денег нет, даже если они вдруг появятся. Это разумнее, чем составлять бюджет из расчета на вечный нефтяной праздник. Но есть и обратная сторона: если $50 становятся новой нормой бюджетного планирования, то экономика постепенно привыкает жить не от роста нефтяных доходов, а от постоянного поиска того, какие расходы еще можно считать обязательными, а какие уже нет. И вот здесь начинается настоящая проверка. Нефть по $50 сама по себе для России не катастрофа. Катастрофой было бы сохранение расходов, которые были рассчитаны на нефть по $70–80, при доходах от нефти по $50. Поэтому главный вопрос к бюджету-2027 будет не в том, насколько Минфин угадал с ценой барреля. Главный вопрос — насколько государство готово жить так, будто нефтяной сверхдоход больше не является нормальным состоянием российской экономики.

Россия начала готовиться к бензину по риск-сценарию Есть новости, которые особенно хорошо описывают состояние российской экономики, если поставить их рядом. Правительство поручает чиновникам и нефтяным компаниям разработать сценарии дальнейшего ухудшения ситуации с топливом. То есть речь уже идет не о том, как быстро вернуть рынок в нормальное состояние, а о том, что делать, если станет еще хуже. Среди мер — наращивание производства и корректировка импорта топлива. И это происходит в момент, когда проблема уже перестала быть чисто биржевой. По данным приведенного в материалах сервиса GdeBenzin, к середине сентября АИ-92 не было почти на 45% АЗС, АИ-95 — более чем на половине. При этом в конце августа показатели были существенно ниже. А затем произошло то, что в такой ситуации особенно некстати: после атаки 20 сентября Московский НПЗ полностью остановил первичную переработку нефти. Reuters со ссылкой на источники в отрасли сообщает, что были повреждены две установки, обеспечивающие переработку значительной части мощностей завода; ремонт может занять несколько недель. В 2024 году предприятие переработало 11,6 млн тонн нефти и произвело 2,9 млн тонн бензина и 3,2 млн тонн дизеля. Получается довольно неприятная конструкция. Россия одновременно ограничивает экспорт топлива, пытается удержать внутренний рынок административными мерами, сталкивается с повреждением НПЗ и теперь официально закладывает в планирование сценарий дальнейшего ухудшения. Это уже не обычный сбой поставок. Это попытка государства заранее объяснить себе, что делать, если система начнет сбоить дольше, чем рассчитывали. И здесь особенно интересно вспомнить дискуссию, которая возникла сразу после выборов. Дмитрий Дюжев рассуждает о том, что молодое поколение, привыкшее к комфортной жизни, может задуматься о революции. Геннадий Зюганов, уже совершенно с другой позиции, говорит, что при сохранении нынешнего курса и продолжении войны Россия в итоге проиграет, указывая одновременно на слабый экономический рост, технологическое отставание и рост цен. Возможно, проблема здесь несколько прозаичнее революционных сценариев. Поколению вовсе не обязательно устраивать революцию. Достаточно однажды приехать на заправку и обнаружить, что бензина нет, потом увидеть ограничение на отпуск, затем получить более дорогой продукт — и постепенно выяснить, что государство, которое много лет обещало стабильность, теперь само составляет инструкции на случай ее ухудшения. Это важная перемена в восприятии государства: дефицит перестает быть исключением и превращается в управленческий сценарий. Причем бензин в этом смысле — только один из индикаторов. Если для поддержания нормального потребления приходится одновременно ограничивать экспорт, искать импорт, перераспределять объемы между регионами, чинить поврежденные НПЗ и готовить планы на случай дальнейшего ухудшения, то проблема уже находится не столько на АЗС, сколько в самой конструкции экономики. Война здесь становится не абстрактной причиной всех проблем, а вполне конкретным потребителем устойчивости системы. Каждый поврежденный НПЗ, каждая дополнительная логистическая проблема и каждый рубль, который приходится тратить на компенсацию последствий, уменьшают запас прочности. Ирония в том, что после четырех лет разговоров о «беспрецедентной устойчивости» чиновники теперь официально учатся жить по риск-сценариям. Вопрос уже не в том, будет ли в России кризис топлива. Вопрос в том, сколько еще отраслей государству придется заранее научить работать в режиме «если станет хуже».

От Милонова до Кадырова: цифры выборов, которые трудно не заметить Виталий Милонов снова победил в 218-м округе Петербурга, набрав более 50% голосов. Тот самый Милонов, который прославился борьбой с геями, эскортницами, теорией Дарвина и Гарри Поттером. Рыжий фрик снова с нами. Из 69 заседаний своего комитета по семье за 3 года Виталий Валентинович посетил только 17, а из 150 мероприятий комитета – 2. Но есть одна деталь. По данным экзит-полов, кандидат от «Яблока» Дмитрий Хорзов получил 29%, а Милонов — 25,6%. После подсчёта протоколов Милонов уже перевалил за 50%. Экзитпол не официальный результат, но никто не стесняется рисовать результат из воздуха. А дальше начинается парад цифр, которые уже соревнуются между собой: ▪️ Рамзан Кадыров в Чечне — 99,85%; ▪️ Владислав Ховалыг в Туве — 90,95%; ▪️ Артём Здунов в Мордовии — 78,44%; ▪️ Алексей Русских в Ульяновской области — 76,65%; ▪️ Олег Мельниченко в Пензенской области — 70,92%; ▪️ Виталий Королёв в Тверской области — 69,8%; ▪️ Егор Ковальчук в Брянской области — 68,03%; ▪️ Александр Шуваев в Белгородской области — 65,97%. Кадыров, кстати, уже третий раз «побеждает» на прямых выборах: 99,7% в 2021-м и 97,94% в 2016-м. На данный момент не превзойден только результат Саддама Хуссейна — 99,9% в 1995 году, но там были не выборы, а референдум — за или против единственной кандидатуры. Мы все видели готовые бюллетени с галочкой за «Единую Россию». Borisenko Dmitriy даже поймал за руку при накрутке голосов. Система зашла слишком далеко. Но вопрос — «что будет дальше» пугает своими догадками... Честно - и точка. Мы ГОВОРИМ - другие МОЛЧАТ

Начало☝️ И тут возникает связь с историей про деменцию. Стареющее общество — это не только больше пожилых людей. Это еще и больше семей, которым приходится одновременно работать, растить детей и ухаживать за родителями. В итоге демографическая проблема начинает сама себя усиливать: меньше молодых людей должны обеспечивать больше людей старшего возраста. А если к этому добавить отъезд части активного населения, низкую рождаемость и потери человеческого капитала, арифметика становится совсем не праздничной. Особенно неприятно, что бороться приходится уже не с одной проблемой, а с накопленным результатом нескольких десятилетий. Население нельзя быстро «дорастить». Нельзя приказать людям родить еще одного ребенка. Нельзя за год вернуть уехавших. Нельзя мгновенно восполнить поколение, которое не появилось двадцать лет назад. И уж точно нельзя компенсировать дефицит молодых людей бесконечным повышением нагрузки на тех, кто остался. Поэтому история о каждом четвертом родственнике с деменцией — это в некотором смысле история не только о памяти. Она о том, что страна постепенно сталкивается с последствиями собственной демографической арифметики. Молодых меньше. Пожилых больше. Детей рождается недостаточно. Часть людей уезжает. А государство продолжает искать новую формулу, которая должна убедить население, что демографическое будущее наконец-то стало светлым. Пока лучше всего получается формула «еще одна программа». С демографией, правда, есть одна проблема: она не читает программы. Она просто считает людей.

Четверть россиян уже живет рядом с деменцией В демографической истории России есть довольно неприятная ирония: страна много лет пытается заставить людей рожать больше, но гораздо хуже умеет объяснить, зачем им это делать. Новость о том, что у каждого четвертого россиянина есть родственник с деменцией, поэтому выглядит не только как медицинская история. Это еще и напоминание о том, что демография — не исключительно вопрос количества новорожденных. Россия одновременно стареет, теряет часть молодых и получает все более тяжелую нагрузку на тех, кто остается между этими возрастами. Росстат оценивает население России на 1 января 2025 года примерно в 146,1 млн человек. В 2024 году в стране родилось около 1,22 млн детей. Естественная убыль сохраняется. И здесь начинается самое интересное. Демографическую проблему принято представлять в виде довольно простого уравнения: нужно больше детей, значит, нужны выплаты, льготы, материнский капитал, семейная политика и прочая государственная арифметика. Но ребенок — это проект не на девять месяцев и даже не на несколько лет. Это решение примерно на четверть века вперед. И если человек не очень понимает, каким будет его собственное будущее через пять лет, требовать от него уверенности насчет будущего ребенка несколько странно. Особенно когда молодая часть населения одновременно оказывается объектом совершенно разных государственных потребностей. Нужны рабочие руки. Нужны военнослужащие. Нужны налогоплательщики. Нужны семьи. Нужны дети. Нужны специалисты. А человек почему-то один. Часть молодых уехала. Часть оказалась в обстоятельствах войны и мобилизационной экономики. Часть просто старается устроить собственную жизнь так, чтобы как можно меньше зависеть от больших государственных проектов. Это не означает, что каждый уехавший — потерянный навсегда, а каждый оставшийся — потенциальный демографический герой. Но для страны важна сама структура движения: человеческий капитал не возникает по указу и не возвращается по телевизионному объявлению. Еще одна неприятность — бедность. Не обязательно абсолютная. Достаточно ощущения, что жизнь состоит из повторения одного и того же набора ограничений: жилье дорого, работа не слишком интересна, перспективы туманны, социальный лифт работает по странному расписанию. Можно сколько угодно объяснять молодым, что семья — это прекрасно. Но если собственное будущее кажется проектом с неопределенным финансированием, заводить еще одного участника этого проекта готовы далеко не все. При этом государство продолжает искать демографическую кнопку. Проблема в том, что такой кнопки, похоже, нет. Росстат даже сейчас продолжает использовать суммарный коэффициент рождаемости как один из ключевых демографических показателей, а государственные программы ставят цели его повышения. Но демография плохо реагирует на административный оптимизм. Можно выплатить пособие. Можно построить детский сад. Можно сделать очередную программу поддержки семьи. Все это полезно. Но гораздо сложнее создать среду, в которой молодому человеку хочется не просто родить ребенка, а прожить следующие двадцать лет вместе с ним именно здесь. Продолжение 👇

📌 Составленный «Распутицей» совместно со Skurlatov.ru еженедельный дайджест Telegram-повестки — Эстония заявила о готовности полностью закрыть границу с Россией: Говорит ТопаZ 🪖, Пятилетка, Наблюдатель, Плавильный котел, Зона особого внимания, Политика страны, Мастер пера; — Уэльс, Шотландия и Ольстер подписали меморандум о праве на выход из Британии: Теле Стрим, Выпускайте КракенаZ!, Пинта разума, Политген, Елена Панина, Туранский экспресс, Мейстер, Екушевский.Live 🇷🇺; — Кремль объяснил передачу активов Auchan и Nestle во временное управление: Политический Агрегатор, Кремлевский мамковед, Бойлерная, Пауки в банке, Бульдоги под ковром, Украина не Россия❓; — Истребители НАТО впервые сбили беспилотник над Литвой: Новости сегодня, Что-то знаю / Павел Данилин, Юрий Баранчик, Новый век, Охранитель, РУССТРАТ, Друид, Донбасский Кейс; — За первое полугодие из РФ депортировали 100 000 мигрантов: СОСЕДИ | Большой Кавказ, Неверный путь, Вечерний пророк, Что делать?, Шо, опять?, Колоколъ; — В Сеуле прошел первый саммит «Центральная Азия — Южная Корея»: Дежурный по СНГ, Инсайды и инсайты, Азиатский Экспресс, Кыргызский форпост, КараVан идет, Россия не Европа; — Saudi Aramco сообщила клиентам в ЕС, что не поставит нефть в октябре: Черный Лебедь, Мадам Секретарь, Нетленка, Политтранзит, Россия в глобальной политике, Россия не Европа; — Конгресс США одобрил «адские» санкции против России, затрагивающие Китай и Индию: Кремлевский шептун 🚀, Сибиряк, Скурлатов live, Православная политика, Ламповый Преемник, Толкователь, Московская прачечная.

Война бьет по выборам. События последних месяцев демонстрируют факт того, насколько глубоко вооруженный конфликт проникает в политическую жизнь, причем выборы испытывают особенно сильное влияние. Ощущение безопасности покинуло жителей российских мегаполисов, когда в дни голосования произошли массированные удары сотнями дронов по Москве, которые заставили население пересмотреть взгляды на текущую ситуацию. Неожиданная массированная атака по московскому региону показала уязвимость гражданской инфраструктуры, хотя ранее аналитики полагали, что крупные города надежно защищены современными системами противовоздушной обороны. В результате подобных пугающих инцидентов война физически пришла в столичный регион, вследствие чего общественные настроения стремительно и непредсказуемо меняются накануне важнейших электоральных процедур. Внутренняя система государственного управления также демонстрирует признаки нарастающего напряжения, так как технические неполадки серьезно осложняют проведение легитимного голосования. Зафиксированный масштабный сбой электронной системы голосования вызвал огромное возмущение среди рядовых избирателей, которые обоснованно усомнились в надежности навязываемых цифровых механизмов волеизъявления. На фоне растущей социальной тревожности произошел совершенно очевидный электоральный провал партии Единая Россия на выборах, который стал прямым следствием накопленной усталости общества от затянувшегося вооруженного противостояния. Обычные граждане все чаще выражают накопившееся недовольство через массовое протестное голосование, пока растерянные представители власти пытаются стабилизировать шаткую ситуацию. Внешнеполитический контур совершенно не добавляет оптимизма элитам, поскольку международная обстановка продолжает неуклонно накаляться под прямым воздействием глобальных политических перемен. Профильные эксперты с тревогой отмечают усиление давления на РФ после промежуточных выборов в Конгресс США, где новые расклады формируют значительно более жесткий подход к разрешению текущего кризиса. Однако несмотря на агрессивную публичную риторику официальных лиц, в правительственных кулуарах активно обсуждаются мирные инициативы, потому что идет крайне осторожная и негласная подготовка к переговорам между Россией и США, призванным предотвратить дальнейшую эскалацию конфликта. Глобальные экономические последствия вызывают мощный общественный резонанс далеко за пределами непосредственно вовлеченных государств. Тревожная ситуация дополнительно обостряется тем подтвержденным фактом, что якобы пророссийский французский политик Марин Ле Пен публично критикует спорное решение о принудительной национализации активов торговой сети Auchan, справедливо рассматривая подобные радикальные действия как крайне опасный прецедент для европейского бизнеса. Вот тебе и благодарность российскому спонсорству… Тесное переплетение внутренних электоральных неудач, прямых военных угроз мирным городам и беспрецедентного внешнего давления формирует сложную историческую реальность.

🔝 5️⃣0️⃣ Рейтинг самых авторитетных каналов политического сегмента Телеграм за неделю 14.09.26 - 21.09.26 г. по ЦИТИРОВАНИЮ в Телеграм по данным статистического сервиса "Телеметр" (с учётом удельного веса упоминаний на один пост и количества публикаций) от социологического отдела Экспертного Совета учёных РАН. 1. Дмитрий Медведев (2576 упоминаний в других ТГ-каналах) 2. Вячеслав Володин (2162) 3. Скурлатов live (1730) 4. Мария Захарова (1587) 5. Сергей Собянин (1499) 6. Что делать? (1373) 7. Сергей Миронов (1206) 8. Рамзан Кадыров (1088) 9. Пятилетка (1019) 10. Мастер пера (944) 11. Мельница 12. Кремлёвский пересмешник 13. DOFA 14. Григорьев 15. Михаил Матвеев 16. Новости сегодня 17. Кирилл Кабанов 18. Распутица 19. Православная политика 20. Ярослав Нилов 21. Россия – не Европа 22. Честно - и точка 23. Новый век 24. Владимир Кошелев 25. Маргарита Симоньян 26. Шо, опять? 27. Донбасский кейс 28. Сибиряк 29. Вечерний пророк 30. Аналитика Леонкова 31. Политтранзит 32. Зона особого внимания 33. Кремлёвский мамковед 34. Критик новостной ленты 35. Дмитрий Гусев 36. Народная Редакция 37. Мадам Секретарь 38. Иподьякон Олег Смирнов 39. Кирилл Фролов 40. Пауки в банке 41. Бульдоги под ковром 42. Неверный путь 43. Евсюткинъ 44. Пророк России 45. Железный Феликс 46. Плавильный котёл 47. Северный город Z 48. Роман Худяков – Розарио Агро Española 49. Русское Зазеркалье 2.0 50. РОД-3 Москва

Кадыров получил 99,85% голосов на выборах главы Чечни Рамзан Кадыров вновь избран главой Чечни, получив 99,85% голосов после обработки 100% протоколов, следует из данных ЦИК. Его ближайшие соперники — кандидат от «Справедливой России» Исмаил Денильханов и кандидат от КПРФ Халид Накаев — получили по 0,05%. Результат Кадырова стал новым максимумом в его электоральной карьере. В 2016 г. он набрал 97,94% голосов при явке 94,8%, в 2021 г. — 99,7% при явке 94,6%. Теперь до теоретически возможного результата в 100% осталось всего 0,15 процентного пункта. Кадыров руководит Чечней с 2007 г. Нынешняя кампания проходила на фоне заметно более сдержанной федеральной риторики вокруг его кандидатуры. В апреле Владимир Путин, обсуждая предстоящие выборы с Кадыровым, выразил надежду, что жители республики его поддержат, но одновременно обратил внимание на проблемы с дошкольными учреждениями и нехватку врачей. Отдельно обсуждалось и отсутствие Кадырова на федеральных партийных мероприятиях. Он пропустил оба этапа предвыборного съезда «Единой России» и впервые с 2007 г. не возглавил региональную группу партии на выборах в Госдуму. Теперь электоральная часть вопроса закрыта с почти математической точностью. Причем любопытно не столько очередное приближение Кадырова к ста процентам, сколько устойчивость самой конструкции: при смене партийных и кадровых обстоятельств результат главы Чечни продолжает двигаться в сторону абсолютного значения. Конкуренты при этом сохраняют строго функциональную роль. Они участвуют в выборах, получают свои доли процента и тем самым подтверждают наличие процедуры, которая, судя по итоговым цифрам, не слишком мешает заранее понятной политической архитектуре. В этом смысле 99,85% — уже не столько оценка предвыборной кампании Кадырова, сколько характеристика самой системы выборов в республике. В 2016 г. было 97,94%, в 2021 г. — 99,7%, теперь — 99,85%. Кажется, Чечня постепенно приближается к моменту, когда главной электоральной интригой станет не победитель, а вопрос о том, сколько десятичных знаков системе еще потребуется для окончательной победы.

Главный политический эффект атаки на Москву 20 сентября может оказаться несколько иным, чем его сейчас описывают российские власти. Совпадение с последним днем выборов слишком заметное, чтобы его игнорировать. Но из этого еще не следует, что основной целью было именно сорвать голосование. Сергей Собянин прямо назвал атаку попыткой вмешательства в выборы, однако украинская сторона публично такую цель не подтверждала. Само голосование продолжилось. Зато совершенно очевиден другой эффект: война снова физически пришла в столичный регион. По данным российских властей, с субботы было перехвачено более 1600 беспилотников, из них 450 — на подлете к Москве. При этом несколько аппаратов достигли территории Московского НПЗ, были повреждены жилые объекты, а в Подмосковье погибли два человека. Reuters подтверждает попадание по НПЗ и масштабные последствия для жилой застройки. И здесь важна не только символика Москвы. НПЗ в Капотне — это вполне материальная инфраструктура. По данным Reuters, в 2024 году он переработал 11,6 млн тонн нефти, произведя 2,9 млн тонн бензина и 3,2 млн тонн дизеля. Поэтому очередной удар по предприятию — это уже не просто картинка с дымом над столицей, а давление на ту самую инфраструктуру, которая должна обеспечивать нормальную жизнь мегаполиса. Показательна и другая деталь: ограничения работы московских аэропортов стали одним из самых заметных непосредственных последствий атаки. Более 30 самолетов, по данным российских властей, не смогли приземлиться в Москве. Получается довольно своеобразная демонстрация устойчивости: система продолжает работать, но для этого ей приходится на время перестраивать работу крупнейшего транспортного узла страны. При этом есть важное ограничение для любых громких выводов. Цифра в 1600 сбитых БПЛА — это заявление российских властей, а не независимо подтвержденная статистика. Точно так же пока не стоит превращать сообщения о применении новых ракет в установленный факт: Киев говорил о ракетах «Фламинго» и «Пеликан», но детали их применения и конкретные результаты требуют отдельного подтверждения. В этом смысле сегодняшняя атака интересна прежде всего как тест московской системы защиты. Основная масса целей была перехвачена, но даже небольшой процент прорвавшихся аппаратов оказался достаточным, чтобы одновременно получить пожар на НПЗ, повреждения жилых объектов, человеческие жертвы и перебои в авиасообщении. Для Москвы это, пожалуй, более неприятный вывод, чем сама попытка связать удар с выборами. Выборы можно провести и при работающей ПВО. А вот абсолютную неуязвимость столицы продемонстрировать уже сложнее. Война все меньше напоминает конфликт где-то далеко от Москвы и все больше — систему регулярных издержек, которые приходится оплачивать уже внутри самой России.

Дорогие деньги как новый механизм отбора своих 45 млрд рублей просроченных обязательств по корпоративным облигациям — цифра заметная. Но делать из нее новую долговую катастрофу пока рано. ЦБ и сам показывает, что банковская система от этого не рассыпается: корпоративный кредитный портфель на 1 августа составлял 88,45 трлн рублей, а проблемы с облигациями в основном сосредоточены в низкорейтинговом сегменте. Но интереснее здесь другое. Дефолт — это не только история о том, что конкретная компания не смогла заплатить по облигациям. Это еще и способ выяснить, кто в российской экономике вообще имеет право занимать деньги. У крупной компании с устойчивым денежным потоком проблема дорогого кредита неприятна. У небольшой компании она может стать фатальной. Особенно если старый долг был привлечен в совершенно другую эпоху ставок, а теперь его приходится рефинансировать по ценам, при которых сама экономика проекта перестает сходиться. И это уже видно не только на рынке облигаций. Банк России фиксирует ухудшение качества кредитов МСП: доля IV–V категорий качества выросла до 7,6%. При этом крупные компании продолжают занимать значительно активнее: например, в Москве в первом квартале крупный бизнес увеличил привлечение банковского финансирования на 19,7%, тогда как МСП сократили его на 30,2%. Получается довольно любопытная конструкция. Дорогие деньги формально одинаковы для всех. Но фактически они становятся разными. Для крупной компании ставка 25–30% — дорого. Для небольшой компании без залога, госзаказа и устойчивого денежного потока — иногда просто запретительный тариф. И тогда рынок начинает работать не столько как механизм распределения капитала, сколько как механизм его концентрации. Компания, у которой уже есть деньги, получает возможность переждать. Ее конкуренту приходится сокращать инвестиции, продавать активы, искать крупного партнера или уходить с рынка. В результате высокая ставка начинает выполнять еще одну функцию: не только охлаждать спрос на кредит, но и менять структуру собственности в экономике. Но здесь есть важная оговорка. Называть это уже состоявшейся «сверхмонополизацией» было бы преждевременно. Даже нынешняя волна дефолтов остается концентрированной в высокорисковом сегменте, а Банк России считает положение МСП несопоставимым с кризисными уровнями 2014–2015 годов. Вопрос поэтому не в том, рухнет ли рынок. Вопрос в другом: какой рынок останется после того, как дорогие деньги достаточно долго будут отсеивать тех, кто не может их себе позволить. Если период жесткой ДКП затягивается, государство и крупный бизнес получают естественное преимущество перед независимыми средними компаниями. Не потому, что кто-то обязательно решил их уничтожить, а потому что стоимость ошибки для них принципиально разная. Ирония в том, что борьба с инфляцией в таком случае может постепенно начать менять не только уровень цен, но и архитектуру собственности. Через год это может оказаться куда более важным эффектом высокой ставки, чем очередные несколько десятков миллиардов рублей дефолтов.

Именно в этом состоит неприятность нового закона для Москвы: он не обещает одномоментно обрушить российский экспорт. Он делает другое — пытается медленно поднять стоимость существования российской экспортной модели. А 500% пошлины на российские товары здесь скорее демонстративная часть конструкции. Россия и без того не является крупным поставщиком американскому рынку. Гораздо существеннее потенциальные 100% для третьих стран: это попытка заставить покупателей российских энергоресурсов самим решить, насколько им дорого сохранять отношения с Москвой. Получается довольно трамповская конструкция: санкции превращаются не только в наказание, но и в тарифный прайс-лист для переговоров. И теперь Москве приходится конкурировать за покупателя не только ценой своей нефти, но и с американской ценой отказа от нее.

Санкции как тарифный кнут: США теперь предлагают выбирать между Россией и американским рынком Подписанный Дональдом Трампом закон важен не столько размером отдельных санкций, сколько изменением самой логики давления на Россию. Раньше Вашингтон преимущественно пытался ограничивать доступ российских компаний к деньгам, технологиям, логистике и страхованию. Теперь в уравнение добавляется гораздо более неприятная для Москвы переменная: покупатель российского сырья может сам стать объектом американских торговых ограничений. Это уже не просто санкции против России. Это попытка сделать российскую нефть и газ токсичными для тех стран, которым одновременно нужен российский дисконт и американский рынок. Именно здесь находится главный экономический смысл закона. Потенциальная пошлина до 100% не обязательно должна быть введена в полном объеме, чтобы работать. Сам факт ее появления в американском законодательстве повышает цену выбора для Индии, Китая и других крупных покупателей. Если страна покупает российское сырье, она потенциально рискует получить ответную стоимость в совершенно другой части своей экономики — через экспорт в США. Для Москвы это особенно неудобная конструкция. Россия может дать покупателю скидку на нефть, но не может компенсировать ему американскую пошлину на всю корзину экспорта. В этом смысле Вашингтон пытается атаковать не саму сделку по продаже барреля, а экономическую привлекательность всей схемы. Но есть и важная оговорка. Называть произошедшее автоматическим запуском «адских санкций» было бы преждевременно. Закон предоставляет президенту очень широкие полномочия и одновременно оставляет ему пространство для маневра. Более того, Белый дом еще на стадии прохождения законопроекта прямо рассматривал тарифные полномочия как инструмент, который Трамп сможет использовать для давления на Москву и продвижения переговоров. То есть перед нами не обязательно начало торговой войны со всеми покупателями российской нефти. Скорее, Трамп получил еще один переговорный рычаг: можно пригрозить 100%, можно установить меньшую ставку, можно добиться исключения, можно использовать угрозу тарифа для получения уступок в других вопросах. И это, пожалуй, важнее самого числа 100%. При этом российскому экспорту становится сложнее жить в прежней модели. После нескольких лет адаптации Москва научилась обходить ограничения через альтернативных покупателей, посредников, банки и «теневой флот». Новый закон пытается ударить именно по этой архитектуре: под санкционным давлением оказываются российские банки, энергетические компании, посредники, суда и связанные с ними иностранные структуры. Проблема для США тоже существует. Если слишком резко перекрывать российскую нефть, рынок может ответить ростом цен. Тогда часть санкционного эффекта достанется не российскому бюджету, а американским и мировым потребителям. Именно поэтому тарифная дубинка может оказаться полезнее ее немедленного применения: угроза должна быть достаточно серьезной, но не настолько серьезной, чтобы Вашингтон сам испугался последствий собственного решения. Для Индии это уже не теоретическая дискуссия. Нью-Дели публично предупредил, что новые американские тарифные полномочия способны ударить по двусторонним отношениям и энергетической безопасности. Китай также оказывается в потенциальной зоне риска как один из крупнейших покупателей российской нефти. Поэтому главный адресат закона находится даже не в Москве. Он сидит в Дели, Пекине и других столицах, где теперь придется считать не только цену российского барреля, но и цену американского доступа. Для России это означает постепенное превращение санкционного обхода из коммерческой операции в геополитическую услугу. Чем больше посредников требуется, чем выше скидка, чем дороже страховка и логистика и чем больше риск вторичных ограничений, тем меньше российской экономике остается от первоначальной цены нефти.

Обсуждать эффективность политического пиара в Telegram применительно к российским выборам — это примерно как обсуждать эффективность оформления меню в ресторане, где счет заранее согласован. Можно сколько угодно следить за рекламными бюджетами, охватами, посевами и количеством упоминаний. Но если Telegram должен объяснить результат выборов, возникает простой вопрос: а какую именно часть результата он должен объяснять? В России выборы давно существуют не как соревнование исключительно между технологиями агитации. Партии получают совершенно разный доступ к телевизионной повестке, административным ресурсам, региональным элитам и организационной инфраструктуре. Закон формально устанавливает равенство кандидатов, но одновременно сама конструкция кампании задается множеством внешних по отношению к Telegram условий. Поэтому идея «если партия получила свой реальный процент — значит, Telegram не сработал» особенно прекрасна. Откуда мы вообще знаем, что этот процент был ее «реальным»? Из опросов, которые не публикуются? Из намеков политологов? Из предполагаемого знания о том, какой результат кому положен? Получается замкнутый круг: сначала предполагается настоящий результат, потом выборы должны его подтвердить, а после этого Telegram объявляется эффективным или неэффективным в зависимости от того, совпало ли одно с другим. Но российские выборы в этом смысле гораздо интереснее Telegram. Telegram может помочь партии мобилизовать своих сторонников, повысить узнаваемость кандидата, изменить повестку или просто потратить рекламный бюджет с красивой отчетностью. Однако он не становится от этого механизмом, определяющим весь электоральный результат. И уж точно не он решает главный вопрос российской электоральной инженерии: где заканчивается собственно политическая конкуренция и начинается управление ее параметрами. Поэтому после выборов будет особенно забавно читать исследования о том, какой именно Telegram-канал принес партии дополнительные 1,7 процентного пункта. Возможно, в этот момент стоило бы сначала посмотреть не на Telegram, а на саму конструкцию ворот. А потом уже выяснять, кто лучше всех бил по мячу.

У Сергея Шойгу, похоже, новая большая тема — Кавказ, где российские инвестиции постепенно превращаются из экономического аргумента в геополитический. На этот раз секретарь Совбеза назвал «рейдерским захватом» происходящее с армянскими предприятиями, в которые были вложены российские деньги. Одновременно Еревану напомнили про ЕАЭС, ОДКБ, НАТО и то, что Москва не собирается финансировать армянскую евроинтеграцию. Конструкция довольно прозрачная: если вы уходите из российской орбиты, Россия вправе пересмотреть экономическую цену вашего ухода. Проблема только в том, что инвестиции обычно предполагают право собственности и коммерческий риск, а не бессрочную политическую лояльность получателя. Если теперь российский капитал рассматривается еще и как основание для особого отношения к стране-инвестору, получается уже не совсем инвестиционная модель. Для Армении это, соответственно, довольно неприятный сигнал: российский бизнес становится частью большого разговора о внешнеполитическом выборе. Для других соседей — тоже. Есть и еще одна любопытная деталь. Шойгу объясняет происходящее стратегическим интересом России к коммуникациям, ресурсам и выходам к южным партнерам, одновременно обвиняя Запад в том, что именно он хочет контролировать ресурсы и логистику Южного Кавказа. То есть спор идет не только о том, кто кому мешает, но и о том, кому принадлежит право определять экономическую архитектуру региона. И здесь российская позиция сталкивается с довольно простой проблемой. Чем чаще Москва объясняет соседям, что их внешнеполитический выбор автоматически имеет экономические последствия, тем убедительнее становится аргумент самих соседей: диверсификация связей — это не идеологический проект, а способ уменьшить зависимость от одного центра. В этом смысле «рейдерский захват» — формулировка эмоциональная, но сигнал вполне рациональный. Москва дает понять, что готова переводить спор о геополитической ориентации в разговор о собственности, инвестициях и доступе к российскому рынку. А вот насколько такая стратегия способна сохранить российское экономическое влияние на Южном Кавказе — вопрос отдельный. Потому что есть неприятная для инвестора закономерность: если капитал начинает восприниматься как аванс за политическую лояльность, следующий капитал обычно начинает спрашивать, не слишком ли дорогой это аванс.

Государство осваивает спальню Российская демографическая политика наконец добралась до места, где её особенно не хватало, — до спальни. С одной стороны, мужу объясняют, как убеждать жену не делать аборт: обещать квартиру, зарплату и вообще светлое семейное будущее. С другой — клиника запускает эротические аудионовеллы, чтобы гражданам было проще захотеть друг друга. То есть демографическая вертикаль постепенно замыкается: государство уже объяснило, кого рожать, когда рожать и почему нельзя не рожать. Осталось наладить управление тем, как захотеть. Особенно трогательно здесь слово «согласие». В одной части системы его предлагают получать у мужа, в другой — между партнёрами. Видимо, пока не определились, какая именно версия традиционных ценностей является государственной. А вообще дети действительно должны быть желанны. Это, пожалуй, единственная демографическая программа, которую невозможно внедрить указом. Хотя при нынешних темпах не стоит удивляться, если следующим этапом станет федеральный проект «Ответственный супружеский контент» с KPI по результатам прослушивания. Спальня ещё не стала частью госуслуг. Но уже явно движется в эту сторону.