Sergej Lupus

К вопросу о моцартианстве и сальеризме (навеяно чтением ленты фб). Фишка в том, что в «Маленьких трагедиях» есть целый спектр персонажей, группирующихся вокруг этих полюсов, а не только собственно Моцарт и Сальери. И в каждом из спектров есть свои полярные позиции. «Вольно предается вдохновенью» не только Моцарт – но и Лаура, и Вальсингам (почти близкими словами они рассказывают, как сочиняли накануне ночью), и «импровизатор любовной песни» Дон Гуан. В них сильно игровое, спонтанное, творческое начало. Они приводят в мир песню, стих, музыку – причем как будто бы прямо здесь и сейчас («...Что в голову придет, То и скажу, без предуготовленья»). Но какая разная у них игра! Моцарт играет с ребенком на полу или на фортепиано – а Дон Гуан играет чувствами и жизнями людей. И легко насаживает на булавку своей шпаги очередное «насекомое» (шпаги и реальной, и, так скажем, символической). Молодая и ослепительная Лаура вольно предается не только вдохновенью, но и телесным удовольствиям в присутствии только что убитого человека. Вальсингам тяжело и мрачно богохульствует. Моцартианское начало есть во всех – но в каких разных обличьях это начало явлено. И если спросить себя, ну как тебе оно, то, посмотрев на одних героев, скажешь: «только так и можно», а на других – «да ни за что». Потому что одно и то же начало дает человеку и притягательную легкость, и – оборотным образом – легкомысленность, относительность представлений о том, о чем представления могут быть только абсолютными, отсутствие способности держать форму и норму. Так же обстоит дело с сальерианским полюсом. На нем не только Сальери, но и Барон, и Командор, и Дон Карлос, и Священник из «Пира во время чумы». Можно справедливо сказать, что это жрецы и охранители. Они знают, где священное и где профанное, они медленно собирают, а не быстро расточают (и обвиняют расточителей и богохульников), они держат форму, часто не замечая, что она мертва. Но какова и здесь разница – например, между Бароном (который сделал своими богами деньги и служит им требу) и Священником (который в перверсном мире «Пира» является чуть ли не единственным носителем нормы – и напоминает людям о Боге настоящем). А Командор, который из-за гроба является мстить за жену – потому что любил ее и был ей верен (верность и ревность – две буковки переставь)? Он правда ничтожнее Дон Гуана? Да, эти люди все серьезны, они служат высокому, с недоверием глядят на выскочек, не заслуживших права на высказывание, не знающих, что такое «усильное, напряженное постоянство» – но так ли уж всегда плохо быть серьезным и служить высокому? Без двух этих полюсов невозможна жизнь. Ни один из этих полюсов (в мире Пушкина) не отмечен безусловным плюсом (или минусом). И между этими полюсами нет резкой границы, а есть струение и перетекание. Среди людей обоих типов есть свои убийцы – и свои святые или блаженные. Более того, сам Пушкин был и тем, и тем: Ахматова отлично показала в своем разборе «Каменного гостя» все проекции самого автора (прямо дословные, из писем, например) и на Дон Гуана, и на Командора. Пушкин был Дон Жуаном (вспомним знаменитый список) и обманывал мужей – и, став мужем, он меньше всего готов был быть обманутым, он ревновал и задумывался о том, что будет с его женой, когда не будет его. Он взглянул на самого себя прошлого новым взглядом – «и строк печальных» при этом не смыл. И то, и другое есть в одном и том же человеке, потому что он сложен, потому что он живет и меняется, потому что ему нужно балансировать и центрироваться в мире, который сам неустойчив – а опереться на самого себя человеку тоже трудно, потому что внутри него – тоже стихия. Поэтому все нужны. Пусть цветут все цветы. Никто не знает настоящей правды (это уже Чехов). Никто не знает, кому, от кого, в какой форме и в какой момент придет утешение, спасение, поддержка. Вот мы друг перед другом нос дерем, а жизнь знай себе проходит (опять он). Не бейте друг друга по головам за то, что другие не такие, как вы сами. Может быть, без этого другого не может жить кто-то третий, нам неведомый? И на самом-то деле не так уж мы все друг от друга и отличаемся. Тот же калейдоскоп, только чуть поверни – и узор сместится. А все равно из тех же стеклышек. Тем более, что все мы без исключения однажды умрем.