орден кромешных поэтов

Алексей Цветков в сердцевине жары стеклянная вся среда преломила в кадре прежние дни недели получилось так что я исчезал без следа возникали друзья но на глазах редели в том краю где у матери было две сестры незапамятной осенью астры в саду пестры деревянный дом где все как одна на идиш и дряхлела овчарка слепая на левый глаз там теперь никого из них никого из нас я ведь так и думал я говорил вот видишь   в том последнем стакане зноя в канун огня нас теснило к столу и от пойла зрачки першили я бросал без разбора любых кто любил меня только взгляд к этим лицам лип насовсем как пришили если быстро проснуться поверю пусть не пойму в том краю где уже никаких сестер никому в самом месте где астры протерта ногтем карта деревянный день только идиш из уст немой во дворе овчарку звали рекс или бой я ведь знал наперед я и жил-то с низкого старта   под реховотом горьким я тебя хоронил эти тридевять царств песок с высоты соколиной здесь бывает северный рыхлый наш хлорофилл не дает кислорода и слабые дышат глиной но чтоб рано не ожили марлей подвяжут рты треугольником сестры в острой вершине ты по бокам ни гу-гу на иврите кто-то если правда горнист просигналит последний миг тот кто алчно из туч наводил на нас цифровик отопрет свой альбом и покажет фото   под крылом опустев страна простирает огни к некрасивому небу которое знал и бросил не снижаясь лайнер скребет фюзеляжем о пни если врежутся в трюм спастись не достанет весел по бельму напоследок друга узнав во враге я на идиш шепну подбежавшему рекс к ноге он остался один где бельмо проступает картой где в безлюдных лесах словно князь на тевтона рать собирает миньян но не может никак собрать очумевший от бездорожья кантор

Юрий Гагарин не разбился насмерть в том роковом полёте, А превратился в крокодила Гену. Так сильно изуродовано было лицо, обгорела и заново наросла крокодиловая кожа. Но кто близко знал и по-настоящему любил Юру, Без труда узнали гагаринскую улыбку, прямой и чистый взгляд. Их не утаил зелёный крокодиловый череп. Всё, что не достроил Юра, достроил Гена, Учил и воспитывал, всегда был рядом. Мы не знаем, что такое бессмертие и как оно воплощается, Нам ещё немало предстоит понять и преодолеть. Виталий Пуханов

Маленький кромешный перерыв на днюху магистра: два раза по 18 🌝 За прошедший год я написала несколько стихов-которыми-довольна, выкурила на удивление мало сигарет, совсем перестала красить лицо, освоила с отчаянным пыхтением IT-копирайтинг на английском как способ выживания и вернулась, не подозревая о тренде про прайм-эру, к хобби своих 15 лет -- бренчанию на гитаре. Даже научилась брать аккорды с барре! Возможно, теперь злая тётенька из перехода на Гостинке даже не поспешила бы меня выгонять 😅 Без моего любимого, конечно, не обошлось -- оказаться в шоке в новой стране, катапультировавшись с тремя орущими кошечками и уместив всю жизнь в несколько коробок. И я оказалась в лучшем городе на земле, где невероятно красиво и так здорово искать таких как я, сумасшедших и смешных (с) То ли у Господа Бога все места самые красивые в мире, то ли он необъяснимо милостив ко мне 💔🥹 Склоняюсь к обоим вариантам. Бывает страшно, непредсказуемо и потерянно, всё висит на кошачьем волоске, но я кажется знаю, что отвечать на вопрос ангела Реймса. Спасибо, что вы со мной 🧡

Ксения Букша здесь я чернел, без времени вдыхая сырой земли разломы. здесь я стоял и каменел на призрачном морозе со всех сторон вот эту точку видя. здесь. что здесь? – откуда надо посмотреть, чтобы увидеть? что ещё? в коротких скважинах лючках пороги света. тёмные прожилки/ реки сгустились, повторяя небо. 04.09.2026

Сергей Ташевский Я говорю другу смотри хорошая новость суд не отправит Лиду Мониаву в тюрьму Она на вободе Видишь Вижу он говорит Но эта система Всегда работает так Чтобы все Прошло незаметно Сперва отпускает Потом из страны выгоняет Или сажает опять Все верно Я говорю Все верно Но слушай Она же сейчас на свободе А это главное Я же помню Когда выходишь Из этих каменных мешков Где провел День или два И уже простился со свободой А тебя Вдруг выпускают И ты видишь этот свет Слышишь эти звуки города С которыми уже почти попрощался Слышишь Человеческие голоса Это безценно Это самое лучшее Что может произойти Со свободным человеком Это как детство Которое вновь обнимает тебя Стирая все взрослые грехи Да я рад Что за свободу Лиды Мониаву Не нужно молиться сотням детей Которых она проводила У них у ангелов Есть другие заботы Может они молятся за нас например Но главное что она дышит воздухом Не в каменном мешке И мне от этого Дышится сегодня Как-то легче Я за две тысячи километров оттуда Иду по городу Майнцу На юго-западе Германии И несу своей усталой подруге Бутылку красного вина Обычный вечер Теплый летний вечер Как всегда На улице стоят коробки Кто-то отдает посуду и книги als Geschenk Я наклоняюсь к одной из них Альбом какой-то неизвестной мне художницы Модернизм начало прошлого века Эффектные яркие портреты Из книги выпадают газетные вырезки Подписанные той же фамилией Но имя другое Семья Память Почему это теперь тут на асфальте Но в коробке Лежит длинная записка С трудом разбирая буквы Я понимаю ее конец: Возьмите это И огромное спасибо За прекрасные вещи Которые происходят С нами 03.09.2026

Появление в стихах обобщённого субъекта "мы" нередко вызывает противоречивые реакции. С одной стороны, оно сразу запускает вопросы о том, кто такие эти "мы" и насколько допустимо подобное разделение, а с другой... (Автокорректор отчего-то предлагает "с пеной" -- и действительно, расстояние от разделения до пены на губах бывает весьма невелико); а с другой -- совокупная тенденция к разделению проявляется всё сильнее, навязывается как реальный опыт, который приходится переживать, хотим мы (мы?) того или нет. Сомнительное и несомненное идут в этом способе организации поэтической речи рука об руку -- и тем интереснее взглянуть, как он реализуется в новом стихотворении Линор Горалик, с многократным рефреном-восклицанием о нашем восстании. Помимо очевидных вещей, обращает на себя внимание хрупкая умалённость субъекта в духе христианской юродивости, в целом характерная для поэтики автора: "наш слабый шёпот", "они же думают, / что разделались с нами", "растерянною толпою", "ни стратегии, / ни даже плана". Само утверждение сбивается на сомневающийся вопрос, неуверенность пронизывает всё, отказываясь даже от языковой фиксации того, что казалось самим собой разумеющимся и пойманным в определение: "(не знаю, как назвать, / и давайте не будем)". Этим живым и мучающимся неуверенности и недоумению противостоит твёрдая убеждённость: "они же думают, / что разделались с нами". Голоса иного здесь услышаны быть не могут и определяются как нечто иллюзорное, зыбкое -- то, что мерещится и мстится. И напротив: нечто суеверно-напрасное обретает устойчивые позиции в форме извращённых ритуалов, воцаряется навсегда: "все зеркала / вовремя занавешивали чёрным", "всегда крестились / когда шли по Лубянке". Здесь не испытывают сомнения по поводу определений и понятий, даже самых жёстких и человеконенавистнических. Нечто косное, окаменевшее, застывшее в уверенности в своей правоте -- и недостижимая точка потрясения, в которой оно бы наконец охуело, дрогнуло, пошло трещинами, стало бы снова живым и уязвимым. Ближе к середине текста повторяющийся глагол "восстанем" начинает звучать уже иначе, и до восстания из мертвых всего человечества на Страшном суде уже недалеко. Противопоставление, на котором построена вся структура стихотворения, в этом измерении снимается: истинное разделение, разделение в вечности произойдёт уже по иному принципу, и тем невыносимее переживать мнимое, напрасное, но от того не менее мучительное разделение здесь -- и как сердцу не разорваться от боли, когда от него шарахаются возлюбленные, бывшие когда-то живыми, ещё носившие тяготы в виде стыда и совести. Как говорила Валерия Новодворская, "Кто рождается свободным, тот рождается и чужим" -- и свято уверенные в своей нормальности и вечной правоте, словно выдающей индульгенцию на любое преступление против другого, делают именно это: шарахаются, ругаясь. Может быть, даже чуть-чуть охуевают. Любовь переживает своих носителей -- она одна останется там, в апокалиптическом пространстве подлинного суда, и особенно важно, что всё это будет неважно. "Запомните это, пожалуйста", -- в первый и последний раз на протяжении текста звучит императив: маленькая твёрдая убеждённость в пучине страха, слабости, неопределённости, горечи и сомнения, за которую хватаются, как за доску во время кораблекрушения. #комментарий_Оли_Скорлупкиной

К этому стихотворению https://t.me/kromeshnie/4119

Александра Цибуля ≈ ≈ ≈ На пустом месте разросшийся нейборхуд, элитный отель, новые церкви, кофейни, едва нахожу  магазин, в который мы ходили через несколько  кварталов за едой подешевле (теперь в этих дворах подростки играют в лякросс, удерживая мяч  в специальном сачке пару секунд и только потом возвращая; наличие временного зазора приятно  напомнило о пионерболе с его придурковатой  неспешностью). За лесом высоток проглядывает малый мир с прежней грязной рекой, темные  сгустки колышутся возле старых, сделанных  из бревен опор, ивы сводами свисают  над коричневой водой с обеих сторон.  Обмелевшее русло с покрышками, обвалившиеся  бетонные плиты, пластиковые контейнеры,  собачники на тропинке в кустах, две оккервильские  крысы, взбирающиеся по корням и прибрежным  буграм. Всё та же, воспетая в семьдесят четвертом,  нежная муть и жуть, по ошибке оставленная здесь расцветать, передавая приветы от безденежного рахитного детства, от безнадежных свободных дней. 15.08.2026

В Цавтате дождь, и все они в новом "Дактиле"! Спасибо 🧡 Тепло прощально обнимаюсь там с Черногорией и пересматриваю четвёртый сон во главе с ангелами -- кажется, лучший. Црногорски снови. Четврти сан в городке оплаканном ливнем в ночи узнаю деталь: мы будем летать вместе с ангелами в раю засыпающий разум отдёргивает занавески всех детских снов или это кошка спрыгнула с подоконника нализавшись текущих по раме струек внутреннего дождя (назовём его так) что впадают в открытое чёрное море плесени сны, где паришь в вышине, потому что сердце теплее и легче всего, что вокруг него каждый пробовал этот полёт неуклюжий поиск опоры в воздухе наконец удавалось нерасторопным чудом немного проплыть по солнечной пустоте над шиферной рябью дачного моря крыш серо-северного после мы выросли словно плесень / самомнение / новообразование / энтропия / какие-то акции курсы валют сердце стало тяжёлым, холодным и мы встали на самый край сердца накраj срца эта сербская идиома значит «сердиться» я лежу и слушаю радостный голос мёртвого священника, льющийся из телефонной льдинки он говорит о гневе, гордости, зависти смеётся над ними, складывая оригами между мной и ночью дрожащее на светлых крыльях «а кто победил уныние — будет искусен во всём» кошка прыгает на кровать, мы вместе навзничь рушимся в непрекращаемые анемоны с любопытными любящими глазами иные растения рая не смогла удержать сырая земля головы вспышка молнии, и наконец вылетает птица Божьего милосердия над кромкой моря где мы рука об руку по колено в шторме прошли как проходит всё море сглаживает потерянные детали до обтекаемой и летучей формы накренив корону, птица свивает гнездо по одним источникам на глубине по другим на поверхности как бы то ни было только с лёгким сердцем са анђелима лететь https://daktilmag.kz/83/poetry/olya-skorlupkina-/v-cavtate-dozhd/1773?fbclid=IwVERDUAUCfBZwZG9mBWV4dG4DYWVtAjEwAHNydGMGYXBwX2lkDDM1MDY4NTUzMTcyOAABHnppkHMjq4f3mU95pF4ZAIZf6MUKfi-aVhmhiz7NfFcPUr_pd9m_RVV9TEdb_aem_Xiebsw_AwalH5ik4Hio_aQ

Валерий Нугатов *** хорошая попалась врач и небо ласточки черкали волос заплаканных не прячь всё будет так как мы мечтали ну может и не точно так а в целом и совсем иначе чадят шашлычники в садах стрекочет пэвэо на даче резвится уточка в пруду рептилия снесла яичко так и не скажешь что в аду вот-вот начнётся перекличка _ источник: сборник «Песни и сны народов эсэсэр» (Ozolnieki: Literature Without Borders, 2026). _ #выбор_Льва_Оборина «Мне списочный верлибр надоел», — говорит в своём новом сборнике Валерий Нугатов. В самом деле, никакого хоссанитского языка и бесконечных сериальных каталогов: короткие рифмованные тексты, выдержанные в традиционных размерах, напоминают, что Дед Хоссан был искусно сработанной маской и пришло время переключаться на другое мастерство. В «Песнях и снах народов эсэсэр» есть вещи подлинно страшные (например, о мобильных телефонах, пиликающих на поле побоища). Вместе с тем известный автоматизм силлабо-тонического письма, с блеском имитируемый Нугатовым, заставляет с первого прочтения почти проскочить суть сообщения в том или ином стихотворении. Последние строки как бы берут читателя за шкирку, возвращают и разворачивают. Так и здесь. На первый взгляд — обрывки нерефлексивной, бедной речи, складывающиеся в картину чьей-то немудрёной идиллии: понятно, что ПВО в ней чужие, но шашлычники и к ним притерпелись, как к убаюкивающему стрёкоту цикад, а смерть, как говорили Бродский и Саша Васильев, это то, что бывает с другими. Но смерть не просто присутствует в этой дачной Аркадии: сама Аркадия оказывается адом. Картин ада, в котором всё вроде бы как у людей, в литературе предостаточно, и с точек зрения этики и эпистемологии они укладываются в промежуток между сартровским «ад — это другие» и довлатовским «ад — это мы сами». От поэтического текста здесь требуется найти какую-то дистанцию, и Нугатов делает это несколькими тонкими ходами, которые, стоит их заметить, разрушают ощущение автоматизма. Выражение «хорошая попалась врач» с его гендерной неуклюжестью — типичная (пост)советская речевая характеристика; эту неуклюжесть подчёркивает нарочито неграмотное (или нарочито небрежное) «и небо ласточки черкали» — издёвка над избитым лирическим образом. Дальше появляются обращение и местоимение «мы» — и тут уже настойчиво возникает вопрос: кто говорит? Говорящий и сопричастен этому миру, в том числе его речевой картине (пятая и шестая строки — совсем уже мычание), и достаточно от него отстранён, чтобы заметить его адскую сущность. В принципе, это и есть постирония. На небольшом пространстве стихотворения происходит несколько оптико-стилистических переворотов — например, от инфантильной уточки к неопределённой и не слишком лирической рептилии: то, что уточка тоже динозавр, тут может быть не важно, а вот то, что рептилией можно назвать и того самого Змея, который хитрее всех зверей полевых, явно предуготавливает финальное «адское» откровение. Что же до обманчивого покоя, о котором «мы мечтали», у стихов Нугатова есть, как мне кажется, претекст — «Алай» Марка Тарловского (1930): На склоне безотчетных гор Уже ложится снег орлиный, А зной по-прежнему остер Над недогадливой долиной. Так и земные племена Не чуют пушечных раскатов, Когда в портфелях дипломатов Уже объявлена война. А в нынешней реальности даже война, объявленная гласно и звучащая в воздухе, может не быть поводом для беспокойства. Перекличка в аду затеяна неизвестно с какой целью: куда ещё? на какой смертный бой? Или это просто «на первый-второй рассчитайсь»? Или, может, наконец начался Страшный суд. Но, кажется, дачи опустеют. #комментарий_Льва_Оборина

Линор Горалик Боре Лейбову когда мы восстанем о, когда мы восстанем! когда мы, наконец, восстанем - вот они охуеют. они же думают, что разделались с нами что наш слабый шепот им только мстится что рано или поздно мы перестанем мерещиться им в каждом зеркале на каждом листе каждого свидетельства о рождении. когда мы восстанем о, когда мы восстанем! мы встанем растерянною толпою у нас не будет ни стратегии, ни даже плана, но мы будем восставшими, восставшими будем, и это и само это заставит их завидовать нам сквозь кромешный ужас ведь мы же восстанем, да? ведь мы же однажды восстанем? когда мы восстанем о, когда мы восстанем — бедные наши тела и бедные наши (не знаю, как назвать, и давайте не будем), словом, - бедное все, с чем мы будем тогда предстоять своему стыду за то, что не было сделано, и своей совести - за то, что сделано было — бедное оно все, что словно бы обретем заново когда мы восстанем о, когда мы восстанем! когда мы восстанем о, когда мы восстанем! выяснятся, конечно, тяжелые вещи: некоторые из нас окажутся, как положено, доносчиками, несчастными рабами пентаграмм, рабами близких, оставшихся у них в лапах; некоторые окажутся неизвестными героями, вырвавшимися из безжалостных лап, отказавшихся пить из отравленных блюдец. все это будет неважно: только любовь останется в нас когда мы восстанем; запомните это, пожалуйста: только любовь останется в нас когда мы восстанем. когда мы восстанем о, когда мы восстанем! мы же столкнемся с ними лицом к лицу, когда одни (из нас и из них) побредут стать ошую от Него, другие - стать одесную. мы будем тянуть руки к возлюбленным своим которых мы оставили живыми, а они и в этот час будут от нас шарахаться. будут шарахаться от нас даже в Час Этот шарахаться и шептать: «что вам от нас нужно? мы потёрли все эти ваши опасные сообщения в телеграме все зеркала вовремя занавешивали черным всегда крестились когда шли по Лубянке что вам нужно от нас? что вам нужно от нас, чертовы пи.....сы?!» я боюсь, что сердце мое разорвется от боли, Алеша, когда мы восстанем. 29.08.2026

Алексей Александров Едет в поле паровоз. Впереди его бегут Люди в дорогих костюмах - Марафонцы, пятиборцы, Марш-бросок в противогазах Одолевшие внезапно. Едет в поле паровоз, Тащит за собой вагоны С кипятком и туалетом, С полуявью, полусном И в сидячем и лежачем Положении плацкарты. Едет в поле паровоз Мимо жизни безымянной, Мимо кладбища с деревней. С одинаковым уроном Можно выйти покурить, Здесь навеки поселиться. Едет в поле паровоз. А зачем нам столько пара? Здесь и без того так жарко, Что сломались морозилка, Молотилка, скотобойня, Лодка на мели давно. Едет в поле паровоз, В бронированном вагоне Засекреченное детство. Может, и не едет даже - Кто-нибудь вращает ручку Плохо смазанной шарманки. Едет в поле паровоз. Некому остановить Бесконечное движенье. Многоточие глухое, Скомканных листов бумаги Бесполезные пейзажи. 25.08.2026

Вадим Банников говорит озеро \ оно же и не согласно пора превращаться в птицу в зеркало птицы, в птицу в зеркале говорит зеркало в озеро с головой листья думают, что скоро очнутся не падая, не выпуская из вида\ цветы – что их плоды будут лакать и ворчать озеро и цветок, зеркало и щенок 18.08.2026

Полина Барскова Ф. Жизнь без тебя уплощена, Как первый сон темна. Волны прозрачной толщина И водорослей письмена И попрошайки пляжного ужасная спина Гласят: Верь/бойся и проси — Чтобы она звонила Смеяна несмеяна А иногда молчала Рассеянно смущенно. Как океана гуща, Растет меж нами время. Там там в подводной роще Я забываю имя. Будь далека капризна Любима обогрета Прелестная отчизна - Детеныш дерзкий лета. Здесь здесь туман осенний Брожу я привыкая Жить вне твоих мгновений— Таков предел изгоя Старенья дисциплина И промысел провала Тускнеет свора циний И войско гордых далий Позорно отступают В гниение в безвидность Твой смех крадется тает И тает и крадется. И лишь дождя ликвидность На память остается На память остается Никто так не смеется Никто так не смеется 25.08.2026

Виталий Зимаков блёрбы к прошедшему дню из волшебной горы скажем иные тёрли глаза смотрели перед собой отсутствующим взглядом как будто им было стыдно яркого света и так далее спускаясь с этой самой горы влетает ненужным крылом в ил- люминаторы на углу валовой и пятницкой захлёбывается виолончель кассадо (в начале сюиты двадцать шестого где он цитирует сонату кодая) второй частью сонатины барака возвращается в темноту чтобы увидеть повторённым смятое зазеркалье растущей из лужи железнодорожной насыпи расплющенных памятных монет маша говорит когда-нибудь закончат ремонт и мы все поедем работать на италийском холме в мае впервые за двадцать семь лет приехал в детское москворечье-сабурово разговаривали на склоне с хозяйкой лабрадора о том что вот подровняли склон руинизирован кинотеатр "мечта" а в остальном всё узнаваемо до деревянных рам в здании у которого после тренировок останавливался смотреть под фонарями снег сегодня мог бы и не приезжать архивную часть самостоятельно собрали оставалось встретить на нашем минус втором этаже от офиса на каширке до архива на малой ордынке  водитель помнит то здание когда вокруг была деревня в год перед её сносом приехал с сыном из украины сына прошлой осенью похоронили пересказывает что сын писал из украины показывает дом напротив кинотеатра смотрим перед собой на пустую дорогу 10.07.2026

Лиза Сайка будда дремлет в садах бауцентра настольные светильники Моника, Патриция, Лима, Рут, Эвана, Дафна, Жерар, стена из искусственных растений стена из обоев цвета леопард, сиденье для унитаза спаниель в наушниках шлифмашина эксцентриковая (провисли провода сверкают в вечернем солнце болото тоже все сияет, нежится под уходящими лучами) пиломатериал

Алёна Чурбанова когда наступят тридцатые, по привычке люди все еще будут говорить "это вам не тридцатые". 19.08.2026

Игорь Булатовский несколько солнечных пятен на дорожке какой-то кривой влажен и непонятен мир обросший травой сколько в него ни тыкай освежеванной палочкой ты получаются только икты и темней темнеют кусты это искусство поэзии старое сгнившее барахло на краю азиопы где всего бледней хлорофилл где какие-то пташки тушки тащат сквозь встречный с трудом и поэт всенародный тушкин возвращается в тушкинский дом бормоча напоследок что-то не разобрать совсем наверно стихи движение мокрых веток сравненье всего со всем 22.08.2026

Сергей Жадан + + + В людях появляется осень, – замечает небо. Только теперь в этой летней зрелости, ослеплении, сиянии, здесь и сейчас, когда бесконечной кажется протяжённость тепла, только теперь замечаешь осеннюю прохладу. Неслышная ещё, неотчитанная, непроговорённая, как опечатка в тексте, где речь идёт о счастье, будто дыхание на зеркале, как огонь за дверью, словно усталость в дыхании хора, поющего с утра. Только что пальцы касались нити горизонта, только что кожи касался мёд базарного солнца, только что было так прозрачно, что проступали сволоки мира, а уже осень, осень темнеет в людях, осень их наполняет. Как они меняются, – думает небо, – какими становятся другими. Тихими, неторопливыми, горькими. Как теплеют и проясняются утром, как угасают к вечеру. Какими становятся высокими, предзакатными, звёздными. 13.08.2026 (Перевод с украинского) Оригинал: + + + В людях з’являється осінь, - зауважує небо. Щойно в цій літній стиглості, засліпленні, сяйві, щойно тут, коли безкінечною здається тяглість тепла, щойно тепер помічаєш осінню остуду. Нечутна ще, невідчитана, непроговорена, мов одрук у тексті, в якому йдеться про щастя, наче подих на дзеркалі, як вогонь за дверима, ніби втома в диханні хору, що співає від ранку. Щойно лише пальці торкалися нитки обрію, щойно лише шкіри торкався мед базарного сонця, щойно лише було так прозоро, аж проступали сволоки світу, а вже осінь, осінь темніє в людях, осінь наповнює їх. Як вони змінюються, - думає небо, - якими стають інакшими. Тихими, непоквапливими, гіркими. Як випогоджуються вранці, як гаснуть надвечір. Які вони стають високі, призахідні, зоряні.